Я дрался с асами люфтваффе. На смену павшим. 1943—1945.

1.  Удар штурмовиков (или бомбардировщиков) для противника совершенно внезапен.

2.  Наша тактика позволяет сохранять строй ударных машин, потому как:

А. Наша тактика позволяет довольно эффективно вести бой, когда наши истребители в меньшинстве.

Б. Наша тактика не дает прорвавшимся истребите­лям противника «зависнуть» в атаке, чтобы поразить несколько ударных машин за заход.

3.  Бой ведется на «горизонталях», т. е. на тех эле-

ментах, в которых наши машины сильнее.

Достоинства немецкой тактики:

1.  Истребители начинают бой на высокой скорости, а часто и с превышением по высоте, т. е. можно с са­мого начала боя завладеть инициативой.

2.  Бой ведется активно-наступательно, с сильным элементом внезапности и навязыванием противнику своей воли. Отсюда и довольно высокая результатив­ность истребителей. Атаковал внезапно — значит, сбил.

3.  Бой ведется на «вертикали» (по крайней мере, вначале), на которой «мессер» особенно хорош.

4.  Истребители почти не несли потерь от огня ЗА. В зону зенитного огня немцы не входили.

Недостатки немецкой тактики:

1. Теряется внезапность бомбового удара. Появле­ние истребителей впереди ударных машин приводит к тому, что все средства ПВО в районе удара успевают привести в максимальную боевую готовность, а все остальное успевает попрятаться. Из-за этого эффек­тивность бомбового удара падает (иногда довольно сильно).

2. Немецкая защита односторонняя, т. е. бой ведет­ся только с теми нашими истребителями, которые нем­цам удается «связать». Оставляя даже на короткое вре­мя свои ударные машины без прикрытия, немцы дела­ют их очень уязвимыми от атак с других сторон, оттуда, где нет немецких истребителей. Появись в этот момент хоть одна наша пара (да что там пара — один истреби­тель), немецким бомбардировщикам не поздоровится. Даже атака одной пары чревата если не потерями, то разрушением строя ударных машин, а значит, и сры­вом бомбового удара.

3. Немецкая тактика неэффективна, если ты ведешь бой в меньшинстве или когда не удается захватить инициа­тиву (это когда к моменту боевого соприкосновения про­тивник уже изготовился — набрал максимальную скорость или имеет превышение по высоте, а то и то и другое).

— Вот что мне непонятно: почему наша тактика эффективна, когда истребителей противника боль­ше, чем истребителей прикрытия?

— Видишь ли, когда штурмовики или бомбардиров­щики идут в плотном строю, то ракурсы атак такого строя ограничены. Например: с ракурса в 4Д никто не атакует, так чего его прикрывать. То есть задача истре­бителей непосредственного сопровождения — качест­венно перекрыть именно эти ракурсы атак. Если это де­лать умело, то даже одной-двумя парами истребителей можно весьма эффективно отбиваться. Другое дело, что такое умение далеко не всем летчикам по плечу. При немецкой же тактике надо перекрывать не ракурсы атак, а направления подходов к «бомберам», а это пол­ные 360°. Если ты в меньшинстве, то все не перекро­ешь. Это просто физически невозможно.

—  Если я понял правильно, вы с немецкой так­тикой научились достаточно эффективно бороть­ся? Как это происходило?

—  Научились не сразу, но научились, и довольно эффективно.

В сущности, немецкая тактика защиты ударных ма­шин ничего особо сложного из себя не представляла и была построена на двух элементах — внезапности и превосходстве «мессера» в вертикальном маневре. По­лучается, что все, что препятствует внезапному нападе­нию и не дает немцам вести бой на «вертикали», — это все работает против немецкой тактики. С приобретени­ем боевого опыта в наших ВВС был проведен целый комплекс мероприятий, повысивших эффективность нашей истребительной авиации.

Прежде всего это работа штабов. Штабы стали пол­кам ставить такие боевые задачи, которые наиболее соответствовали возможностям техники. Вот у меня 80% боевых вылетов на 1-й ступени нагнетателя. Это показатель высокой эффективности работы людей, ставивших мне боевые задачи, то есть в 80% боевых вылетов я вел бой на такой высоте, где мой самолет показывал наивысшие характеристики. Опять же, 2/₃ моих боевых вылетов — это на прикрытие штурмови­ков, т. е. я занимался именно тем, для чего мой истре­битель и был предназначен.

Кроме улучшения работы штабов, у нас появились тактические приемы и технические средства, которые позволяли эффективно как противостоять немецким истребителям, так и срывать атаки немецких бомбар­дировщиков.

Прежде всего, это улучшение работы постов ВНОС (Воздушного Наблюдения, Оповещения и Связи). Если еще полковая служба ВНОС полагалась на визуальное и звуковое обнаружение машин противника, то уже дивизионные пункты наведения обеспечивались ра­диолокационным прикрытием. То есть о подлете не­мецких истребителей и бомбардировщиков нас преду­преждали заранее. Мы успевали набрать высоту, а значит, и завладеть инициативой уже с самого начала боя.

Заблаговременное обнаружение немецких самоле­тов также позволяло активно маневрировать силами истребителей. Поэтому бывало и так, что «мессеры» ус­пешно связывали боем наши истребители, прикрываю­щие район, но немецкие бомбардировщики все равно подвергались атаке, только их атаковала группа или пе­реброшенная с другого района, или экстренно подня­тая с аэродрома. А поскольку непосредственного при­крытия у немецких бомбардировщиков не было, то и атака наших истребителей была эффективна.

Помню, бросили нас на перехват «восемьдесят седьмых». «Мессеров» уже рядом с ними не было, но когда мы к ним подлетели, они уже встали в круг и гото­вились пикировать. Вот я исхитрился в этот круг впи­саться и один Ю-87 сбить (это был мой третий сбитый). Круг, естественно, развалился. Тут и все наши на них накинулись.

—  Так «як» мог вписаться в круг Ю-87? Неужели радиус виража позволял?

—  Если «юнкерсы» становились в круг, то «як» в этой же плоскости «вписаться» не мог (уж больно ма­ленький вираж у «лаптежника»), только сверху или сни­зу. Я ведь тоже вписался сверху, замаскировался обла­ком и проскочил. Проморгали меня немецкие стрелки.

—  Какие тактические приемы вы применяли для нейтрализации немецких истребителей?

—  Из тактических приемов, применяемых нами, од­ним из самых эффективных считалась атака плотной группой, с выходом на ведущего немецкой бомбарди­ровочной группы в лоб. Этот прием был хорош как для отражения атаки «мессеров», так и для разрушения строя немецких бомбардировщиков.

Помню бой.

Мы вылетели шестеркой Як-1 на патрулирование. Пункт наведения доложил, что к переднему краю идет девятка «лаптежников». Мы изготовились и атаковали в лоб. Шестеркой, сомкнувшись «крыло в крыло», атака на ведущего девятки. Шесть пушек и шесть крупнока­либерных пулеметов, как въе...ли! — так ведущий «юн-керс» сразу взорвался! Мы над самым строем несемся (Ю-87, как обычно, шли в «пеленге») — они врассып­ную! Тут нам еще немного повезло — замыкающий строй самолет отстал, мы слегка пикирнули и по нему огонь всей шестерки! Он тоже взорвался. «Лаптежни-ки», бросая бомбы куда попало, — в разные стороны. Мы разбиваемся на пары, закладываем крутейшие ви­ражи, и давай атаковать уже разбегающихся фрицев. Я был ведущим пары. Захожу на одного снизу — ловлю в прицел кабину! Очередь! Он на крыло лег и в землю! Всего в этом бою мы сбили четыре бомбардировщи­ка — два на лобовой и два на преследовании. Тех, что сбили на лобовой, записали на групповой счет (пойди пойми, чей снаряд сбил, все же стреляли), а тех, что сбили на преследовании, записали на личные счета летчиков, в том числе и один лично мне. Это был мой второй сбитый.

Немецкие истребители, то ли шестерка, то ли вось­мерка «мессеров», держались плотной группой, на этот раз позади своих «бомберов», с превышением — види­мо, для отражения атаки с задней полусферы. Как-то несогласованно немцы действовали в этом бою, нети­пично. Как я сказал, обычно «мессеры», наоборот, рва­лись вперед своих бомбардировщиков, чтобы связать нас боем, а бомбардировщики тогда бомбят свободно. Мы из-за этих «мессеров», можно сказать, «юнкерсы» и не преследовали. Только по одной атаке и сделали. Так разогнали, а потом быстро снова собрались в кулак, уже на случай отражения атаки «сто девятых». Но они нас не атаковали. Их «бомберов» мы уже разогнали — значит, никакого смысла нас атаковать не было.

— А если бы немецкие истребители не ошиб­лись и вырвались вперед, то как бы вы тогда дей­ствовали?

— Да так же. Плотной группой, как кулаком, проби­ли бы строй немецких истребителей на лобовой и так же в лоб с ходу атаковали «бомберы».

— А не побоялись бы, что немцы вас догонят и расстреляют в спину?

— Нет. Для того чтобы нас догнать, надо на вираже резко развернуться. Группу и так развернуть непросто, а если еще учесть то, что на вираже «мессер» уступает «яку»... Нет, не боялись.

—  А если «мессеры» уходят на «вертикаль»?

—  Да и пусть уходят. Они вверх, мы — вниз. Тогда бы они уж точно нас не догнали. Да они нас и пресле­довать бы не стали. Если мы прорывались к «бомбе-рам» в ближний бой (на 200 метров — дистанцию от­крытия огня), то немецкие бомбардировщики могли по­лагаться только на своих стрелков, немецкие истребители вплотную к своим «бомберам» не лезли. И мы знали, что они не полезут, поэтому максимально старались сде­лать все, чтобы эту дистанцию не разрывать. В отличие от немцев, мы из атаки далеко не всегда уходили в сто­рону или вниз, а часто стремились ворваться в немец­кий строй (сверху или снизу), чтобы атаковать несколь­ко машин сразу, а потом вираж покруче (или боевой разворот — это в зависимости от обстановки) и снова атаковать.

— Вы проходили вдоль строя только на лобовых или при атаках сзади тоже?

— Спереди или сзади — неважно. Уж если появи­лась возможность — подходи поближе, скорость под­сбрось и стреляй по всему, что подвернется. Проры­вайся внутрь, разбивай строй! (Когда в строй влезешь, страшно делалось по-настоящему. Риск столкновения невероятно велик. Скорость в районе 450 км/час — не повернуться, не уйти!)

— Вот какой вопрос: ведь у Ю-87 довольно мощное курсовое вооружение, неужели вы не боя­лись в лоб его атаковать?

— Про курсовое вооружение «штуки» мы знали — две 20-мм пушки в плоскостях. А что поделаешь? Строй бомбардировщиков надо разбивать, а атака на ведуще­го в лоб для этого очень эффективный прием.

— А вот интересно, таким же образом, как это делали вы, — в лоб, «мессеры» не пытались атако­вать наших штурмовиков? «Ил» прочный само­лет, но думаю, что сосредоточенного огня шести Ме-109Г (а это шесть 20-мм пушек и двенадцать 13-мм пулеметов как минимум) даже бронирован­ный штурмовик не выдержал бы.

—   Немецкие истребители никогда не атаковали «илы» в лоб. Я таких случаев не только не видел, но да­же о таких и не слышал. У «ила» курсовое вооружение 23-мм пушки и РСы — на лобовой любой истребитель в пыль разметут. Да у немцев вообще насчет лобовых слабо было.

—  На какой скорости обычно атаковали враже­ские бомбардировщики?

—  430—450 км/час. Ю-87 имеет скорость 350 км/час, Ю-88 — около 400 км/час. Так что на скорости в 430—450 км/час ты легко догоняешь немецкие бомбар­дировщики, но эта скорость не настолько велика, чтобы проскочить вперед.

— А на какой скорости вы атаковали истреби­тели?

— Где-то 550 км/час. Всегда оставляли запас, что­бы, случись что, можно было еще прибавить, если тебя обнаружат. Если атака внезапна, то и 550 км/час впол­не хватит; если нет, то твоя большая скорость только поможет противнику увернуться от твоего удара, ты же проскочишь.

На максимальной скорости мы только догоняли, но практически никогда не атаковали. Смысла в такой ата­ке нет никакого. Перед стрельбой все равно надо ско­рость подсбрасывать.

— Все-таки неужели немцы не пытались вас от своих бомбардировщиков отсечь — ну, в тот мо­мент, когда вы уже на дистанции огня?

— Я же говорю — нет. Хороший истребитель «мес­сер», но эта беготня вокруг бомбардировщиков, на ви­ражах, да еще и на относительно малой скорости, со­вершенно не для него.

«Мессера» занимали позицию сверху и ждали, пока мы разобьемся на пары для преследования разбегаю­щихся немецких бомбардировщиков. Вот на преследо­вании они нас и атаковали. Бывало и успешно. Увлечет­ся наш летчик погоней и не замечает немецкой атаки. Тут они свои бомбардировщики и выручали. Я же гово­рил: если брать в расчет только потери среди ударных машин, то эффективность нашей и немецкой тактик одинакова.

— Эшелонирование боевых порядков вы приме­няли?

— Если численность группы позволяла (от шестерки и больше), то обязательно. Этот прием хорош тем, что препятствует противнику проведение вертикального маневра, вроде он от тебя оторвался, выскочил наверх, но скорость потерял, тут-то его и атакует верхний эше­лон. Риск подвергнуться такой атаке вынуждает про­тивника вести бой на «горизонталях». В свою очередь, тебе вертикальный маневр облегчается, ты наверх вы­скакиваешь, а верхний эшелон тебя прикрывает, пока ты потерянную скорость набираешь.

—  Патрулировали как «качелями» или ходили на одной скорости?

—  «Качелями», только у нас это называлось «разво­ротами». Поднимаемся на 4000—4500 метров, потом в пике, чтобы над районом патрулирования быть на вы­соте 3000—3500 на максимальной скорости. Проходим над районом и снова наверх выскакиваем. Потом раз­ворот на 180° и обратно.

— И все-таки неужели наши истребители не пы­тались перенять немецкую тактику?

— В чистом виде — нет. Потом, когда у нас стало больше истребителей, мы, бывало, и выделяли «группу расчистки», задачей которой было вырваться вперед и связать боем вражеские истребители в районе бомбо­метания (так же, как это делали немцы). Такая группа выделялась далеко не всегда. В основном — при при­крытии бомбардировщиков (штурмовики в подавляю­щем большинстве случаев обходились одним непо­средственным прикрытием).

Из «яков» «группу расчистки» составляли редко, обычно — из «аэрокобр» или «лавочкиных». Это было умно. Во-первых, из этих трех типов истребителей «як», в качестве истребителя непосредственного прикрытия, был самым лучшим. Во-вторых, «группа расчистки» часто вступала в бой на 4500—5000, а бывало, и до 7000 метров. Для «яка» с его маловысотным двигате­лем это высоковато.

В общем, правило было такое: много истребителей выделено в прикрытие — «группу расчистки» создаем, мало — обходимся только «непосредственным сопро­вождением». Но «непосредственное сопровождение» имелось всегда! Приказ был строг и недвусмыслен — от штурмовиков или бомбардировщиков не отрываться!

—    Тогда какой смысл был в нашей тактике? Ведь потери ударных машин были не меньше не­мецких, а по истребителям — так, наверно, даже и больше.

—  Да, наши потери были больше. Я, конечно, мог бы сказать, что наше командование исходило из прин­ципа «на Руси народу много», но это будет неправдой. Или полуправдой.

Смысл в нашей тактике был. Что самое ценное в бомбардировщике? Самое ценное в бомбардировщи­ке — это бомбы. Бомбардировщик создан ради одно­го — в нужное время и в нужном месте нанести бомбо­вый удар, чем решить исход наземного боя в нашу пользу. Все остальное вторично.

А что прежде всего дает бомбардировщикам воз­можность нанести эффективный бомбовый удар? Пре­жде всего — это строй. До тех пор пока бомбардиров­щики сохраняют строй, они имеют возможность для на­несения эффективного бомбового удара. Отсюда и задача истребителей прикрытия — сделать все, чтобы бомбардировщики сохранили строй.

—  То есть, если я понял правильно, тактика на­ших истребителей и была рассчитана на то, чтобы ударные машины ни в коем случае не потеряли строя?

—  Совершенно верно. Пойми, истребителям сопро­вождения никто не ставит задачу «прикрыть бомбарди­ровщики». Это так просто говорят (хотя, конечно, с военной точки зрения это неправильное выражение). Задачу ставят на «истребительное обеспечение бомбо­вого (или бомбоштурмового) удара». Главное — удар.

Вся наша тактика непосредственного прикрытия и решала основную задачу — сохранить строй ударных машин. И поверь, против немецкой тактики индивиду­альных атак наша тактика работала очень хорошо. Бы­вало, несли наши штурмовики потери, но строй сохра­няли всегда. Поэтому и удар наносили всегда, пусть и ослабленный, но наносили. А вот немецкая тактика на­нести удар позволяла далеко не всегда.

Точно так же и истребителям, прикрывающим пе­редний край или районы скопления войск, никто не ста­вит задачу «сбивать бомбардировщики», им ставят за­дачу на «отражение бомбового удара». Как истребители будут отражать этот удар, уже зависит от обстановки, мастерства, выделенных сил и многого другого. Глав­ное — не допустить бомбового удара по своим войскам или прикрываемым объектам.

Хорошо, если при отражении удара будут сбиваться бомбардировщики противника, — это самый лучший вариант.

Можно удар отразить и без сбивания ударных ма­шин. Такое бывает чаще, хотя это похуже первого ва­рианта, но вполне допустимо. Надо либо расстроить строй, либо вообще не допустить «бомберы» в район бомбометания.

Единственно, что недопустимо, — это позволить ударным самолетам противника нанести удар. Если удар нанесен, тебя ничто не оправдает, даже сбитые самолеты. Толку от этих сбитых, если противник все равно все разбомбил?!

И потом, когда мы летали «на прикрытие района», всегда стремились выполнить программу-минимум — разбить строй немецких бомбардировщиков, разогнать их. Собьем — не собьем, это уже дело десятое, но ра­зогнать — всегда.

Уже к первой половине 1944 года немецкая тактика прикрытия ударных машин совершенно перестала ра­ботать. У нас столько истребителей стало, что у немцев просто не хватало сил связать их боем. На каждую под­ходящую группу немецких «бомберов» посты наведе­ния, бывало, нацеливали по 3—4 группы наших истре­бителей, и все с разных сторон. Даже если немцам и удавалось успешно связать боем одну группу (ту, кото­рая прикрывала район), то другие группы к бомбарди­ровщикам подходили беспрепятственно.

— И как немцы стали бороться с нашей такти­кой?

— Никак. Они перестали использовать бомбарди­ровщики и все ударные операции стали выполнять ис­требителями.

—  На ваш взгляд, можно ли полноценно заме­нить бомбардировщик истребителем-бомбарди­ровщиком?

—  Полноценно — нет.

— Тогда вопрос: опять-таки на ваш взгляд — по­чему немецкие истребители не перешли к тактике непосредственного сопровождения ударных ма­шин? Ведь, по вашим словам, она позволяла вое­вать в меньшинстве?

— Черт его знает!.. Я думаю, что причин было не­сколько, как сугубо человеческих, так и технических.

У меня вообще сложилось впечатление, что «Мес-сершмитт-109» был совершенно не приспособлен к та­кому виду боя. Похоже, когда его проектировали, то ви­дели в нем прежде всего «воздушного охотника» и ис­требитель для маневренного боя. А вот про то, что придется сопровождать ударные машины «непосредст­венно», даже и не вспомнили.

При проектировании «яка», похоже, исходили со­вершенно из другого принципа. «Як» прежде всего за­думывался как истребитель для непосредственного сопровождения ударных машин и как истребитель ПВО (для атак вражеских бомбардировщиков), только потом как истребитель для маневренного боя. И в са­мую последнюю очередь, при случае — «воздушный охотник».

Я тебе могу сказать прямо, что в качестве истре­бителя «непосредственного сопровождения» даже Як-7Б был лучше «мессера». Что же касается Як-1 и Як-9, то они в этом качестве настолько же превосходили Ме-109Г, насколько он их превосходил как «воздушный охотник».

Больше того — вот идет шестерка «илов», а в при­крытии у них четверка «яков». Так вот, если на них напа­дет шестерка «мессеров», то четыре «яка» вполне смо­гут защитить свои «илы». Не потеряют ни одного! «Яки» ведь для этого и были созданы. (Понятно, что при рав­ном мастерстве наших и немецких летчиков-истребите­лей.) А вот если идет шестерка «лаптежников», а у них в прикрытии четверка «мессеров», то при нападении шестерки «яков» шансов защитить свои «бомберы» у немцев нет. Не сумеют. Сдохнут, но не сумеют! Не для того был «мессер» сделан. Хоть один «юнкере», но «яки» собьют, а остальных обязательно разгонят. Впро­чем, «сдыхать» «мессеры» на этом деле не будут.

— На ваш взгляд, какие основные достоинства и недостатки немецкихлетчиков-истребителей?

— Они были очень расчетливы. Это их основное дос­тоинство и основной недостаток. Очень жить хотели.

У немецких летчиков было правило — никогда не веди бой на невыгодных условиях! Это правило немец­кие летчики соблюдали свято. В бою предсказать пове­дение немецкого летчика было легко — он выберет наименее рискованный вариант. Немцы не были труса­ми (на этот счет я ни капельки не обольщался), просто голый расчет. Причем это наблюдалось у всех немец­ких летчиков, как обученных, так и не очень.

На моей памяти есть несколько боев, которые нем­цы не смогли выиграть именно из-за своей расчетливо­сти. Надо было рискнуть, тогда бы почти наверняка вы­играли, но они не рисковали.

—У немцев слабо подготовленные летчики были?

— Да всякие были, как и у нас. Хотя, когда я начи­нал, в 1943 году, у немцев еще много было хорошо под­готовленных летчиков. Подготовленных именно в учи­лище. Нам наша разведка докладывала (я это хорошо помню), что большинство немецких летчиков, прибы­вающих на фронт для пополнения (а их-то мы в основ­ном и сбивали), подготовлены по сокращенной про­грамме, всего 100 часов училищного налета на «мес-сершмитте». Сокращенную, потому что раньше было 200, а то и 300 часов. Понял? У немцев 100 часов — со­кращенная программа. По училищной подготовке мы, безусловно, уступали.

С ходом войны уровень подготовки немецких летчи­ков падал. Да и опытные перестали особо в бой рваться.

В 1943 году, когда я прибыл на фронт, у немцев ко­личество опытных и неопытных летчиков было пример­но поровну. Потом количество опытных стало снижать­ся, и уже в 1944 году на опытных приходилась едва ли четверть от общего числа летчиков-истребителей.

Сильным качеством немцев было то, что они всегда умели создать численное преимущество. Даже в 1944—1945 годах нас, бывало, атаковали группы не­мецких истребителей численностью до 16—20 машин. Это на 8—12 наших «яков». Другое дело, что в это вре­мя, даже при таком численном преимуществе, немцы в бой вступали крайне неохотно. Не те у них уже были летчики, не то что в 1943-м.

—Самыйрезультативный французский ас, П. Кло-стерман, о люфтваффе 1944года сказал: «...Влюф-тваффе, похоже, не было середины, и немецких летчиков можно было разделить на две вполне четкие категории. Асы, составлявшие от общего числа летчиков 15—20%, действительно превосхо­дили средних пилотов союзников. А остальные — не заслуживали особого внимания. Отважные, но не­способные извлечь из своего самолета макси­мальную пользу...» (Здесь и дальше цитируется по: Клостерман П. Большое шоу. М.: ЗАО Центрпо-лиграф, 2004.) То есть это совпадает с вашим мне­нием?

— Да, совпадает. Действительно, большинство не­мецких летчиков не могли извлечь из своей техники всего, что она могла дать. В боях это хорошо чувство­валось. Наверно, поэтому в маневренные бои они предпочитали не вступать. Наберет высоту, спикирует, отстреляется и в пикировании же уходит.

Да и отважными я бы их не назвал (все-таки отва­га — это нечто большее, чем простое отсутствие трусо­сти). У немцев отвага всегда подкреплялась мастерст­вом. Всегда. Чем более опытен был немецкий летчик, тем более активно и наступательно он мог вести манев­ренный бой. А уж если немецкий летчик рисковал всту­пить в маневренный бой один на один, то поверь, это значило одно — тебе попался боец экстра-класса.

Один раз я крепко сошелся с таким немцем на ви­ражах. «Трехточечный» Ме-109Г. Получилось так. Толь­ко мы взлетели со штурмовиками, еще и к линии фрон­та не подошли, а на нас «мессеры» и навалились. Я был ведущим верхней пары. Мы немцев увидели издалека, мне мой комэск Соколов [Соколов Леонид Михайлович, майор. Воевал в составе 107-го гиап (867-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выпол­нил 230 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 17 самолетов лично и 6 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (трижды), Красной Звезды (дважды), медалями] успел дать команду: «Иван! Пара «худых» сверху! Отбивай!» Тут-то моя пара на Як-1 и сошлась с этой парой «сто девятых». Немцы завязали маневренный бой — настырные немцы оказались. Во время боя и я, и ведущий немецкой пары оторвались от своих ведомых. Крутились мы вдвоем минут 20. Сходи­лись-расходились, сходились-расходились!.. Никто не хотел уступать! Что я только ни делал, чтобы немцу в хвост зайти — «як» буквально ставил на крыло, — ни черта не получилось! Пока крутились, скорость теряли до минимума, и как только в штопор никто из нас не со­рвался?.. Потом разойдемся, сделаем круг побольше, отдышимся, и снова — сектор газа на полный, вираж как можно круче!

Кончилось все тем, что на выходе из виража встали мы «крылом к крылу» и летим в одном направлении. Не­мец смотрит на меня, я — на немца. Ситуация патовая. Рассмотрел немецкого летчика во всех подробностях: сидит в кабине молодой парень, в шлеме-сеточке. (Помню, я ему еще позавидовал: «Везет же гаду!..» — поскольку у меня из-под шлемофона пот тек ручьем.)

Что делать в такой ситуации — совершенно непо­нятно. Попытается кто-нибудь из нас на вираж уйти — не успеет встать, противник расстреляет. Попытается уйти на «вертикаль» — и там расстреляет, только нос надо будет поднять. Пока крутились, только одна мысль и была — сбить этого гада, а тут в себя пришел и пони­маю, что дела мои не очень. Во-первых, получается, что немец меня боем связал, оторвал от прикрытия штур­мовиков. Не дай бог, пока я с ним крутился, штурмовики кого-то потеряли — иметь мне «бледный вид и кри­вые ноги». Хоть и дал мне мой комэск команду на этот бой, но получается, что я, ввязавшись в затяжной бой, за сбитым погнался, а выполнением основной боевой задачи — прикрытием «илов» — пренебрег. Объясняй потом, почему ты оторваться от немцев не смог, доказывай, что ты не верблюд. Во-вторых, поя­вись сейчас еще один «мессер», и конец мне, я же как привязанный. Но, видимо, у немца мысли были те же, по крайней мере насчет появления второго «яка» точно была.

Смотрю — потихоньку отходит немец в сторону. Я делаю вид, что не замечаю. Он — на крыло и в резкое пике, я — полный газ и от него в противоположную сто­рону! Ну тебя на хрен, такого умелого! (Вот и так быва­ло...) Приземлился, и первый вопрос: «Потери есть?» — «Нет. Все вернулись. И наши, и «илы» тоже все». Ху-ух, отлегло!

—   И все-таки, на ваш взгляд, почему вам не удалось одолеть «мессер» в этом бою? Ведь, по большому счету, ситуация складывалась в вашу пользу — бой затяжной, скорость потеряна, что не давало немецкому летчику использовать преиму­щество «мессера» на «вертикали», но бой закон­чился вничью.