Я дрался с асами люфтваффе. На смену павшим. 1943—1945.

«Аэрокобра» была хорошим истребителем, но в диапазоне высот 3—8 тысяч метров. Именно на этих высотах двигатель «кобры» выдавал максимальную мощность. На высоте 3 тысячи и ниже (где в основном и вели бои «яки») «кобра» была откровенным «утюгом». На этой высоте «як» «кобру» превосходил — он был и быстрее и маневреннее. «Аэрокобра» — тяжелый ис­требитель, и на малых высотах уступала «яку» (а значит, и «мессеру»).

Во время боев на Курской дуге «кобры» нашего кор­пуса поначалу занимали высоту 5 тысяч метров. Ходили на ней целыми днями, а немцы на эту высоту просто не шли. Оно и понятно — «мессера» ходят там, где штур­мовики (а значит, и «яки»). Мы (как и полк, вооружен­ный «лавочкиными») вели тяжелейшие воздушные бои, потери несли большие, а «кобры» приземляются, и поч­ти каждый доклад их летчиков: «Самолетов противника не было». Комкор бушевал: «Как не было?! А где «яки» и «лавочкины» немцев находят?!» «Аэрокобры» в то время сбивали только тех, кто от нас на высоту уходил. Вот так подлавливали они одиночных «мессеров», зажима­ли в клещи и сбивали. Потом командующий корпусом стал «кобрам» задачи ставить на малой высоте — 3 ты­сячи и ниже. И пошли у «кобр» потери, потому что на этой высоте маневренность «кобры» не сильно отлича­лась от маневренности штурмовика. Хорошо, что это произошло уже под занавес Курской битвы, а то потери у «кобр» были бы еще больше.

Выше 3 тысяч «аэрокобра» сильно прибавляла, а выше 4 тысяч преимущество от «яка» уже однозначно переходило к «аэрокобре».

—  Что за полк «аэрокобр» был в корпусе? Номер не помните? Странно, что нигде не встречается упоминание об этом.

—  Номера полка не помню. Этот полк был корпусу придан и формально в состав корпуса не входил. Но мы его все равно считали своим. Раз под командованием нашего комкора — значит, наш.

Помню, был один интересный бой. Хорошо помню, что он был, когда наши войска рвали немецкую оборону с Изюма на Барвинково. Так вот, в этом бою шестерка «мессеров» так зажала четверку «кобр», что «кобры» ки­нулись к нам под крыло, под защиту «яков». Я со своим звеном возвращался с задания, мы прикрывали чет­верку «илов» после штурмовки и на схватку «кобр» с «мессерами» наткнулись совершенно случайно. «Илы» шли метрах на 500—600, мы — как обычно: одна пара прикрывает замыкающий «ил», а я со своим ведомым метров на 400—500 м выше «илов». Летим и видим, как четверка «кобр» примерно на одной высоте с нашими «илами» пытается что-то «изобразить» на виражах, а шестерка «мессеров» «клюет» их сверху. Каким обра­зом «мессерам» так удалось приопустить «кобры», я уже точно не помню, но к тому времени, как мы подле­тели, «мессеры» инициативу уже захватили полностью. Но, видимо увлекшись атаками, «мессеры» нас про­моргали, чем летчики «кобр» и воспользовались — дружненько, на форсаже рванули к нам, и просто при­строились в пеленг к нашим «илам». «Мессеры» за ни­ми вдогонку, но тут уже я своим звеном атаковал их на встречно-пересекающихся курсах, чем полностью со­рвал немцам преследование. Ну, а потом «илы» (и при­строившиеся к ним «кобры») вообще метров на 200 опустились. «Мессеры» еще пару-тройку атак сделали и отвалили — на малой высоте с «яками» на виражах крутиться дураков нет.

Так мы и пришли на свой аэродром — вылетели, прикрывая четверку, а вернулись, прикрывая вось­мерку.

Вот в этом бою я и оценил, насколько наш «як» пре­восходит «кобру» на малой высоте. Отбивая «мессе­ров», я носился вокруг «кобр» чертом. Полное превос­ходство «яка» и по скорости, и по динамике разгона, и на боевом развороте. «Кобры» двигателями дымят, а толку никакого. Честно говоря, я в этом бою особой разницы между «коброй» и Ил-2 не увидел. «Утюги».

Мы, конечно, «гостей» угостили, накормили, но пока они не улетели, наши летчики их так ехидно подкалыва­ли: «Ну что, на этот раз противник в воздухе все-таки был»?» (Вот это их постоянное «противника в воздухе не было» нам было хорошо известно. Ну, понятно: за­берутся на 5000—6000 м, и кого же там найдешь?)

— То есть вы хотите сказать, что Як-7Б, да еще с двигателем М- 105ПА, полностью превзошел «аэ­рокобру»?!

— Да. Смотри: когда «кобры» кинулись к нам, то я на полном газу прошел над ними (правда, с небольшим пикированием), отбил пару немцев, увязавшихся за «кобрами», развернулся боевым разворотом и занял свое место в боевом порядке над «илами», почти од­новременно (чуть-чуть позже) с «кобрами», которые пристроились к нашим «илам». А ведь «кобры» шли на «форсаже».

Понял, насколько по скорости и динамике «як» ока­зался сильнее?

Тут все решал двигатель. У «яка» маловысотный двигатель, отсюда и преимущество.

— А может, летчики на «кобрах» были неопыт­ные, не могли от своих самолетов взять все, что можно?

— Нет, летчики были вполне опытные, ведь только шанс вырваться появился, тут же им воспользовались. Опять же, поступили разумно, когда не стали мешаться у нас под ногами, а просто пристроились к «илам». Нет, летчики «кобр» были опытные (на мой взгляд, даже че­ресчур, раз так самонадеянно ввязались с «мессерами» в бой на малой высоте, да еще и в меньшинстве).

—  Но бензин в баках ваших Як-7Б уже был «сто-октановый»?

— Да, «аэрокобровский».

—  Что вы можете сказать о специализации пол­ков 11-й гиад? Известно, что 5-й гиап сбил намного больше, чем другие полки вашей дивизии. Значит ли это, что ему чаще ставились задачи другого плана? Или состав был опытнее?

—  И то, и то. 5-й гиап летал на Ла-5. Им задачи на «свободную охоту», на «расчистку воздуха» ставили на­много чаще, чем нам.

И летчики в 5-м гиап были самые опытные, «молод­няка» у них практически не было. Привилегированный был полк, пополнялся только летчиками с боевым опы­том. Было так: приходит пополнение, так вначале себе отбирал летчиков 5-й гиап, а потом, что оставалось — нам, в 106-й и 107-й.

—  Какого бы известного летчика вашего авиа­полка вы могли бы назвать своим учителем, про которого вы могли бы сказать, что он из вас сделал боевоголетчика?

—  Соколов Леня, мой комэск. Человек и летчик ис­ключительно высоких качеств.

Он был по национальности татарин и до войны был инструктором аэроклуба в Казани.

Умный, в бою решительный и дерзкий, но в обыч­ном общении спокойный, без всякой заносчивости. Очень хороший педагог. Из меня боевого летчика сде­лал именно он. И как командир, и в качестве примера для подражания.

—  Вообще интересно: как влияла личность ко­мандира полка, комэсков на характер подготовки, ведения боев и т. п.?

—  В плане боевой подготовки не сильно. План бое­вой подготовки, он для всех одинаковый, личность осо­бо не проявишь.

В бою — тут тоже все от поставленной задачи зави­сит. Тут главное мастерство командира в том, насколь­ко он умеет проявить инициативу в рамках поставлен­ной задачи, и не больше.

Наш Соколов умел, и именно в рамках задачи, пра­вильно расставить приоритеты.

Если надо «илы» прикрывать, то прикрывать так, чтобы ни одного не потерять. И именно прикрывать, а не гоняться за сбитыми.

—  У вас радиопозывные были в войну? Если бы­ли, то как часто менялись?

—  Позывные менялись часто, где-то раз в три меся­ца. Бывало, что в горячке боя новый позывной забыва­ли, поэтому в бою мы часто обращались друг к другу по именам: «Иван! Колька! Гриша! Мишка!» Я помню толь­ко свой первый позывной — «Вьюн». Я был маленький, но очень шустрый и в бою, и по жизни. Опять же, в бою с «мессерами» покрутиться не боялся. Хорошо крутил­ся. Я с этим позывным пролетал довольно долго, где-то полгода.

—  Ездили ли специально летчики на передовую?

—  Да, такое бывало. Отправляли молодых летчиков, группами по 4—5 человек, на дивизионный пункт наве­дения, чтобы посмотрели на местность, запомнили. Это облегчало ориентирование.

— Отправляли ли кого-то из летчиков временно в «наземные наводчики»?

— Нет. Авианаводчики были в специальной команде дивизионного подчинения, в полках таких команд не было. Мы, истребители, авианаводчиками пользова­лись не часто, вот «илы» — постоянно.

—  Скажите, вот когда вы получали Як-1 на авиа­заводе в Саратове, то с рабочими авиазавода встречались? Если да, то какое общее впечатле­ние, что обсуждали?

—  Встречались. По цехам нам экскурсию организо­вали. Что сильно удивило, так это большое количество женщин и подростков. Стоят за станками пацаны лет 12—13, работают, а под ногами ящики, иначе до стан­ков не достанут. Своими глазами видел. Наверно, каж­дый третий рабочий на заводе был женщиной и каждый третий подростком. Мужчин-рабочих было процентов 30, если не меньше, да и те то старик, то инвалид.

Мы близко с рабочими пообщались, люди рус­ские — душа открытая. Мы им говорили: «Ваши истре­бители Як-1 очень хорошие, лучше тех, на которых мы воевали раньше, и не хуже «мессера». Вы уж постарай­тесь делать их покачественнее». Но, сам понимаешь, все тактично, без напора. Куда на таких напирать? За­моренные тетки и пацаны. Без слез смотреть было не­возможно. Они и так делали больше, чем могли.

— Вопрос насчет тренировочных полетов с мо­лодыми летчиками: эти полеты проводили обяза­тельно со всеми?

— Нет. Только с тем, кто хотел. Приходит пополне­ние, и мы сразу смотрим, кто хочет летать, кто рвется в бой. Если парень напористый, летает смело, то его и готовили, с ним и летали. И тренировочный бой, и сле­танность в паре — все отрабатывали.

А если молодой из таких, что в кабину еще сесть не успел, а у него уже руки и ноги трясутся, то чего с таким летать? Только горючее переводить.

Нет, шанс таким, конечно, давали, но он в трениро­вочные полеты должен был сам проситься. А если сам не напрашивался, то через некоторое время комполка его просто списывал, и молодого летчика опять от­правляли в «резерв», а оттуда они попадали в полки по­проще.

Была такая привилегия у гвардейских полков — можно было избавляться от негодных летчиков. Все-та­ки Гвардия есть Гвардия. На направлении главного уда­ра самые трудные задания в первую очередь «гвардей­цам». Отсюда и особые требования к летному составу.

—  Тренировочные бои «яков» с другими типами истребителей проводили?

—  Нет, да и не было в этом никакой необходимости. Возможности своих машин летчики знают превосходно (от этого их жизнь зависит), поэтому, часто встречаясь с летчиками, летающими на «ла» и «аэрокобрах», мы постоянно обсуждали достоинства и недостатки наших истребителей.

Встречаться возможности были. Наш авиационный корпус входил в резерв Главного командования и со­стоял из истребительной авиадивизии: три полка — два на «яках» и один на Ла-5; отдельного истребительного авиаполка на «аэрокобрах», двух дивизий штурмови­ков Ил-2, отдельного бомбардировочного авиаполка на Пе-2 и звена По-2. Авиационный корпус Аладинского (фамилия нашего комкора). Обычно наш корпус прида­вался Воздушной армии фронта.

—  С того времени как вы начали воевать, когда в вашем полку были самые большие потери?

—  На Курской дуге мы потеряли убитыми, кажется, пять летчиков. На Украине, под Запорожьем, тоже были тяжелые бои — потеряли четверых или пятерых убиты­ми. На границе Германии и Польши немцы уперлись, попытались нас остановить, тоже были сильные воз­душные бои (правда, длилось это недолго, потом прак­тически перестали летать — то ли горючее у них кончи­лось, то ли еще что... ) — и там полк потерял трех или четырех летчиков. Вот такие были максимальные поте­ри. Это я имею в виду — в воздушных боях. А до меня самые большие потери полк понес под Сталинградом.

—  Вас в бой ввели сразу; но позже — как в ва­шем полку вводили в бой молодых летчиков?

—  Правило простое — где туго, необстрелянных лётчиков не посылать! На серьезные задания летали только «старики» — опытные летчики. «Молодняк» на­чинал с несложных заданий. После каждого вылета обязательно разбор и обсуждение полета, когда под руководством комэска, а когда и командира полка.

Тренировочные бои «стариков» с молодыми — это обя­зательно. Как сделает молодой с десяток таких выле­тов, так только тогда начинает летать на сложные зада­ния. Такой ситуации, как под Сталинградом, когда не­обстрелянный летчик едва только успевал прибыть в полк и его тут же посылали в бой, мы уже не допускали. Даже на Курской дуге, где мы вели тяжелейшие бои, основную часть этих боев провели именно опытные летчики, желторотиков почти не пускали. Не было в этом никакой необходимости.

—  Уже упомянутый мной П. Клостерман сказал: «...В принципе для люфтваффе Российский фронт был отдыхом, количество значило больше, чем ка­чество, а лучшие части немцы держали в резерве, чтобы встретиться с ВВС Великобритании или за­щищать немецкие города от бомбардировки амери­канцами...» Надо сказать, что мнение — «Восточный фронт—это место, где люфтваффе отдыхало» — весьма распространено среди западных историков. Как вам это мнение, в смысле об «отдыхе»?

—  Правда, есть такое мнение? Хм... Даже в голове не укладывается!.. А с чего они так решили?

—  Ну, по разным причинам. Вот пример одной из них: 5 июля 1943-го немецкие части перешли в наступление, атаковав советскую оборону в районе Орел — Белгород, начав операцию под кодовым названием «Цитадель», у нас известную как «битва на Курской дуге». В этот день (5.07.1943 года) люфтваффе заявило сбитыми 432 советских само­лета при своих общих потерях в 26 машин. Если в боях соотношение потерь один к шестнадцати в твою пользу, то иначе как отдыхом это и не назо­вешь.

— Не верю! Вранье! Я сам отвоевал на Курской дуге от первого и до последнего дня и могу оценить соотно­шение потерь. Они были примерно одинаковые. Да по-другому и быть не могло. Бои были тяжелые, но рав­ные. Мы ни на секунду не усомнились в том, что усто­им, хотя силы немцы бросили в бой большие.

У нас ведь в основном вели бои уже опытные летчи­ки, с боевым опытом, желторотики почти не летали. И техника у нас уже была современной, ведь не на «ишаках» дрались, а на «яках», «лавочкиных» и «аэро­кобрах». Тактика отработанная была. И числом мы не уступали. Нет, ты назвал совершенно неправдоподоб­ное соотношение потерь.

Слушай, но если у них такие маленькие потери бы­ли, то почему у них после Курской дуги самолеты за­кончились? На Курской дуге были очень сильные бои, но потом, когда мы начали наступать, то до самого Днепра немецких самолетов в воздухе не было. Куда они делись? Мы летали исключительно на ударные опе­рации. Только над Днепром снова стали воздушные бои вести. А до Днепра — немецкая авиация как вы­мерла.

Скажу больше: на мой взгляд, именно после Кур­ской дуги немецкие летчики-истребители «сломались». Появился в их действиях какой-то внутренний над­лом — видимо, уже в глубине души им стало понятно: «Не победим, проиграем». Хотя еще несколько раз пы­тались.

—  Понятно. Согласно тому же П. Клостерману, в 1944 году бывало, что «...в схватке с «Фокке-Вулъфами-190» и «Мессершмиттами-109» фор­мирования «тайфунов» часто теряли по 6 или 7 машин из 12. «Спитфайры» были бессильны...» «Тайфун» — это у британцев был такой ударный самолет-штурмовик, а истребители «спитфайр» их прикрывали. Теперь вопрос — у прикрываемых ва­шим полком штурмовиков бывал такой уровень по­терь в 1944году?

—  Нет. Ты что?! Потерять 6 штурмовиков из 12 — это трибунал ведущему группы прикрытия. Без всяких разговоров. Да что там для 1944-го, даже для 1943 го­да это совершенно неприемлемые потери.

—  А какойуровеньпотерь считалсядопустимым?

—  Один, максимум два из 12. Это если соотноше­ние в бою было 6—10 «яков» против 12—16 «мессеров». Тогда, может, и простят. Да и то как простят — трибу­нала не будет, но все равно ведущему группы прикры­тия всю шкуру с задницы спустят.

—  С летчиками союзных ВВС встречались?

— Самолеты видели. Мы под Полтавой летали, ви­дели в воздухе «летающие крепости». С летчиками нет, не встречались.

— А вас с самолетами союзников знакомили? Там силуэты, основные ТТХ?

— Общее. В основном изучали немецкие машины.

—  Небоевая аварийность в полку была большой?

— Не особо. «Як» не тот самолет, чтобы создавать большую аварийность.

— Потери от «блудежки» были большие?

— Нет, небольшие, но они были очень обидные. У нас не было приборов для полетов в плохих метеоус­ловиях и ночью. Да и мы к таким полетам не были под­готовлены, поэтому обычно в плохих метеоусловиях и в темное время суток не летали. Но иногда случалось.

Помню, под Днепропетровском «сидели», туман был сильнейший. И вдруг приказ: послать пару на разведку. Как раз немного туман разошелся. Полетели командир эскадрильи Герой Советского Союза Сивцов с замес­тителем. Только они взлетели, опять туман весь аэро­дром закрыл. Так они и пропали. Никаких известий о них не было и до сих пор нет. Что там с ними случилось, до сих пор никто не знает.

— От немецкой зенитной артиллерии потери не­сли большие?

— Мы, истребители, нет. Были, конечно, но неболь­шие. Мы ведь в зенитный огонь не лезли, да нас туда и не посылали. Штурмовики, вот те — да, потери от зени­ток несли.

—  Какие в вашем полку были потери от огня стрелков бомбардировщиков?

—  Почти не было. Мы особо с бомбардировщиками не сцеплялись. У нас же основная задача — непосред­ственное сопровождение «илов». А если уж приходи­лось «бомберы» атаковать, то мы под огонь стрелков не лезли. Вначале метров с 300—400 обстреляешь стрел­ка из пулемета, он запрячется и носа не высовывает. Ну, убил ты его или он спрятался, уже точно и не ска­жешь. Главное, что он больше огня не вел.

Тогда уже вплотную подходишь и бьешь из пушки. Я невысокого мнения о мастерстве немецких стрелков, да и пулеметы у них были не особо сильные. Слабые были пулеметы.

—  Немцы ночью бомбили? Если бомбили, то точноилинет?

—  Иногда бомбили, уже под конец войны. Когда мы стояли на аэродроме Шпратау (это уже в Германии, хо­роший аэродром, с «бетонкой»), то немцы попытались нас бомбить. У нас уже ужин закончился, и мы готови­лись ехать ночевать в деревню, когда прилетели не­мецкие бомбардировщики для бомбежки нашего аэро­дрома. Зенитки открыли сильный огонь, и немцы в него лезть не стали, а сбросили бомбы в стороне. Самая близкая упала от аэродрома (от самолетной стоянки) метрах в 200, остальные еще дальше.

—  Вы много летали в непосредственном сопро­вождении Ил-2. На ваш взгляд, это был эффектив­ный самолет?

—  Эффективный. Свои задачи он выполнял превос­ходно. Скажу больше, из всех ударных самолетов Крас­ной Армии Ил-2, наверно, был самым важным. Знаешь, как на фронте говорили: «Ил, а отчего ты горбатый?» — «Оттого, что всю войну на себе вывез». И поверь, в этой шутке есть гигантская доля смысла. Это правда, «илы» действительно на себе «вывезли» войну. Если наступ­ление идет, то на направлении главного удара «илы» работают «конвейером» — каждые 15—20 минут налет группы штурмовиков. Каждая делала по 3—4 захода. Разносили все.

Я горжусь тем, что в бою «илы» прикрывал, что вое­вал рядом с ними.

—   На ваш взгляд, реально ли истребителю-бом­бардировщику заменить штурмовик (на штурмов­ке) при условии сравнимости их ударной нагрузки? Ну, например, будь бы у вас такой «супер-Як» с двумя 23-мм пушками, десятком РС и 600 кг бом­бовой нагрузки. Могли бы вы штурмовать истреби­телем, т. е. делать все то, что и Ил-2, — штурмо­вать колонны, передний край обороны, ближние тылы, укрепрайоны, но на истребителе.

— Ох, сильно сомневаюсь. «Ил» истребителем не заменить. Истребитель зенитному огню ничего проти­вопоставить не может. Броня нужна обязательно.

—  А нельзя противопоставить маневр и ско­рость?

—  Если бы ты видел этот зенитный огонь, то и во­проса такого не задал бы. Слушай, «илы» штурмуют, мы намного выше их ходим, и то от зенитного огня, что по «илам» велся, и нам перепадало. Хотя и стреляли нем­цы не по нам, и летали мы быстро, и маневрировали. Понял, какая плотность зенитного огня была? А если бы мы на одну высоту с «илами» спустились — конец, там бы нас зенитки и посбивали.

Истребитель штурмовать может только там, где нет серьезного зенитного прикрытия.

— А если вначале атаковать зенитные батареи, выбомбить их, а потом уже уничтожать основную цель?

— Такое можно далеко не всегда, только при сла­бом зенитном прикрытии. Если система зенитного огня построена грамотно (а у немцев по-другому, кажется, и не бывало), например над укрепрайоном или районом скопления войск, когда батарей десятки и когда каждая батарея прикрывается огнем нескольких соседних, то истребителям над ними делать нечего. Зенитки собьют тебя раньше, чем ты их успеешь уничтожить.

— Как вы относились клетчикам-штурмовикам?

— Мы их уважали и ценили. Невероятной смелости ребята. Между собой мы их называли «смертниками». «Илы» летали по немецким головам, ниже нижнего. Зе­нитный огонь по «илам» был такой, что иначе как «пек­лом» его и не назовешь. Броня спасала далеко не всег­да. У летчика-штурмовика вероятность погибнуть всег­да в несколько раз выше, чем у летчика-истребителя (мы это прекрасно знали), поэтому и «смертники».

—Для прикрытия отставших, подбитых над целью штурмовиков истребители прикрытия выделяли?

— Если обстановка и наша численность позволяли, тогда выделяли. Обычно пару. Если — нет, то... нет.

— Ил-2 действительно очень живучий самолет?

— Действительно, иногда прилетал не самолет, а решето. 20-мм снаряды от иловской брони рикошети­ровали — это внушало уважение. «Летающий танк» — лучше и не скажешь.