Я дрался с асами люфтваффе. На смену павшим. 1943—1945.

— Аэродромные службы работали нормально? На ваш взгляд, в достаточном ли количестве они были обеспечены соответствующей инженерной техникой?

— БАО — нормально. Поля готовили в срок и каче­ственно, особенно под конец войны.

Насчет техники ничего не скажу, не знаю. Не мое это было дело. Мое дело прилететь — сесть — улететь.

— Вот такой вопрос: как вас кормили? В учили­ще, взапе, на фронте?

— Кормили хорошо. В училище чуть похуже, в запе хо­рошо, на фронте — очень хорошо. Полная летная норма.

— Вопрос «бытовой»: сколько водки или спирту мог выпить самый «тренированный» летчик?

— Чистый спирт не давали, давали или разведен­ный 40%-ный, или водку. 100 граммов за боевой вылет. Четыре вылета сделал — вечером дают тебе 400 грам­мов. Хоть залейся.

Выпить летчик мог много. Были и такие, кто много выпивал. Только такие долго не жили. Вечером вы­пил — утром ты «негожий», а надо лететь. Полетел — сбили. Не мог человек в таком состоянии взять от сво­его самолета все, что тот мог дать.

Потом командир полка своей волей «полную» выда­чу прекратил. Сколько бы ты вылетов ни сделал, вече­ром не больше 150 граммов.

— На праздники и на переформировании пили больше или меньше?

— На праздники тоже не очень, особенно если ты в дежурном звене. Те же 150 граммов.

В тылу, конечно, пили побольше, но тут тоже все за­висело от человека. В нашем полку летчики, в большин­стве своем, пили умеренно. Я же говорю: те, кто к это­му делу пристрастился и начинал пить помногу и часто (пьяницы, одним словом), долго не жили. Сбивали их. Мой «предел» был 150 граммов. Я пить не любил.

— «Ликер-шасси» пили? Ну, спирто-глицерино-вую смесь?

— Ты что?! Пить летчику эту гадость — унизительно! Эту дрянь пил исключительно техсостав.

— Были ли на фронте занятия по физической подготовке?

— Не было. Других дел было по горло.

— Курили на фронте много?

— Большинство курило, я — нет.

— Такой вопрос, может, не совсем тактичный, но могли ли пилоты договориться и сбить в воздухе «плохого» командира?

— Конечно могли.

—  И такие случаи были?

—  В нашем полку точно не было. В других?.. Был слушок... Достоверный... Очень...

Бывают такие командиры-мудаки, которые летчиков не ценят, хотя вроде и сами летчики... Есть любители на чужом горбу в рай въехать. На мой взгляд, лучше та­кого командира-мудака в клещи зажать и самим зава­лить. Раньше, чем он тебя, ради своего шкурного инте­реса, на смерть пошлет.

— Летали ли вы на разведку?

— Летал, и не раз.

— Фотоаппарат вам в «як» ставили?

— Ставили. В отсек за кабиной. Я не только с этим фотоаппаратом на разведку летал, я и фотоконтроль им осуществлял. «Илы» отработают, я еще немножко над целью оставался и фотографировал. Неприятное дело. Курс ровный — «мечта зенитчика». Вот эти зенит­чики по тебе и лупят, мечту воплощают.

— До какой высоты видны следы гусениц танка и до какой высоты виден сам танк?

— Танк — до тысяч 2,5—3,0. В зависимости от того, какой танк — средний или тяжелый. Его следы — где-то до 1,5 тысячи.

— Опять-таки, может, не совсем тактичный во­прос — национальные трения среди летчиков полка какие-нибудь были?

— Никаких! Вообще на национальность никакого внимания не обращали. Русский ты или узбек, украинец или еврей, грузин или осетин, не имело никакого зна­чения, все как братья. Я же сам украинец! Не уверен точно, но не сильно ошибусь, если скажу, что на 36 лет­чиков полка у нас было где-то 13 национальностей.

Летчики ведь нормальные люди, не лучше и не хуже других, и на земле у каждого свои симпатии и антипа­тии, но это все на земле оставалось. В воздухе, в бою летчики верили друг другу больше, чем самим себе. (Только замполит, сволочь, из этого правила выбивался.)

—  Как «половой вопрос» решали на фронте?

—  Да кто как мог. В основном с помощью друже­любно настроенного к нам гражданского населения. Правило было одно — никакого насилия. Договаривай­ся как можешь. Нам, летчикам, было чуть полегче, чем остальным, — официантки, оружейницы, девчата из службы ВНОС. Договаривались.

Начальству было еще легче, можно было солдатку завести, ППЖ (аббревиатура, принятая на фронте, — походно-полевая жена. —А.Д.). Было и такое, чего там...

«Половой вопрос» вставал, когда боев нет, а когда бои идут, то есть только одно желание — выспаться.

— Сажали ли летчиков на гауптвахту?

— У нас в полку нет.

—  Какнаша пехота (артиллерия, танкисты и т.д.) к летчикам относилась? Любили или считали, что плохо воюете и вас даром шоколадом кормят?

—  Хорошо относились. Нас любили. Мы их с душой прикрывали.

Когда меня сбили, меня танкисты с переднего края вывезли. Ко мне проявили неподдельное уважение: «Мы здесь, внизу, знаем, что, если что, вы нас обяза­тельно прикроете!» Это ведь 1943 год был, мы уже гос­подствовали.

—  Как у вас сложились отношения с полковыми политорганами?

—  Всяко бывало. С низовым звеном — комсоргами и прочими — нормально. А вот с замполитом...

Замполит наш был дрянной мужичок. Хотя он был «летающим».

Полетел я как-то с замполитом. Дело было над Сан-домирским плацдармом. Я ведущий, он — ведомый, хотя я лейтенант, а он майор: «Давай, Иван, ты — главный. Ты же с опытом». Дали нам задание парой на «свободную охоту». К немцам слетали нормально, отбомбились. На обратном пути нам попалось четыре «мессера». Я в бой, а он — в стороночку!.. («Я место для атаки выбирал...» — это он потом заявлял.) Я покрутился с этой четверкой на виражах минут пять, а потом увидел дырку и на кабри­ровании на солнце и ушел. Потеряли меня «мессера».

—  На каком истребителе вы были? На какой вы­соте вы вели этот бой? И еще вопрос: почему, на ваш взгляд, немецкие летчики не перевели бой на «вертикаль»? Вы же сами говорите, что у «мессера» на «вертикали» преимущество.

—  Я — на Як-1. Высота была 2500—3000 метров. Почему не перевели бой на «вертикаль»? Мне думает­ся, что это были неопытные летчики (хотя на виражах они пилотировали неплохо). У меня впечатление такое сложилось потому, что бой они вели как-то неорганизо­ванно и сумбурно. Чувствовалось, что ведущий четвер­ки своими летчиками совершенно не управляет. А по­ловина успеха (или неуспеха) в бою — это заслуга ве­дущего группы.

—  И вы не побоялись парой на четверку?

—  Я не побоялся. Хоть и знал, что наш замполит не храброго десятка. Ну не думал я, что он так откровенно струсит!

— А когда в одиночку остались, тоже не испуга­лись?

— Не до этого было. Я ведь чего с ними закрутился? Я думал, что хоть одного, но сумею сбить. И был близок к этому, самой малости не хватало. Вроде пристроюсь, еще немного довернуть — и попаду, но смотришь, а у тебя на хвосте тоже висит. Только сбросишь его, еще один пристраивается... Все-таки четыре на одного — это многовато. Покрутился я минут пять, потом решил: «Да ну вас на хрен! Живите!.. » — и смылся.

Это был сложный бой, но бывало и потяжелее. До сих пор жалею, что в этом бою я был не со своим по­стоянным ведомым. С ним мы бы устроили немцам «показательный бой пары истребителей», фрицы бы у нас кровью умылись...

Да не струсь бы замполит, а просто отбивал немцев от моего хвоста, и то, думаю, хоть одного, но мы бы сбили. Но не получилось...

— Что там дальше с замполитом было?

— Я прилетел, доложил комполка, как дело было, а потом замполиту прямо и заявил: «Я с вами больше не полечу! Вы нам не нужны!» Вот это «вы нам не нужны» он мне долго припоминал.

— «Особист» у вас в полку был? Его боялись?

— «Особист», конечно, был. Пожилой такой дядька. Тихий, спокойный, такой простой. Совершенно его не боялись. Он к летчикам очень хорошо относился. Он нашу работу понимал. И мы тоже его работу понимали. Ну, а когда люди друг друга понимают, жить легче.

Помню, у меня уже вылетов 30 было. Он меня отзы­вает в сторонку: «Иван Иваныч, ты же уже опытный, у командования полка на хорошем счету... Ты там посмот­ри повнимательнее, кто в бою уклоняется, кто еще че­го... Если такое заметишь, шепни мне потихоньку...» —

«Конечно, — говорю, — как только, так сразу...» Смот­рим друг на дружку и смеемся... Потому, что и я пре­красно понимаю, что мужику надо отчитаться «по меро­приятию», и он прекрасно понимает, что я «стучать» не буду. Разошлись глубоко довольные друг другом. Всем все понятно.

Кстати, наш «особист» и не дал замполиту на меня дело раздуть. Вначале замполит на меня комполка по­стоянно жаловался, но тот ему сказал, что Кожемяко, он из детдома, поэтому и неуправляемый — говорит, что хочет. Перевоспитывать же меня нет у комполка ни времени, ни особого желания. Тогда замполит уже совсем разошелся и пошел к «особисту», что, мол, уже пора бы и нашим «компетентным» органам поин­тересоваться, откуда у лейтенанта Кожемяко появи­лись сомнения в необходимости партийного руково­дства в Вооруженных силах? Как я уже сказал, наш «особист» был мужик простой, и, видимо, поэтому он особо над «поставленной задачей» не раздумывал: «Пошел на х..!» (Мне это потом рассказали.) На этом все его «расследование» и закончилось. Ну, а с «осо­бистом» связываться замполит не рискнул, себе доро­же выйдет. В общем, побился наш замполит в эту «стену», а потом, когда в корпусе началась серьезная реорганизация, комполка под благовидным предлогом от него и избавился, перевели замполита куда-то в другую часть.

—Допустим, кто-то из летчиков написал донос «особистам» — каккнему отнеслись бы товарищи?

—Его бы презирали. С ним бы в бой никто не поле­тел. Просто отказывались бы, и все. А дальше комполка от «стукача» бы избавился. Зачем в полку летчик, с ко­торым никто не летает?

—   Непонятно мне: вот вы заявили, что с зампо­литом не полетите, а разве комполка не мог вам приказать с ним лететь?

—   Ну, приказал бы, а я бы не подчинился.

—  А разве за неподчинение приказу комполка не мог вас отдать под трибунал?

—  Теоретически мог. Но на практике бы комполка не стал бы с этим связываться. Трибунал сразу бы раз­бирательство начал, почему опытный боевой летчик не подчинился приказу? И что бы они выяснили? Я бы за­явил, что наш замполит слабак и трус, лететь с таким — верная смерть и подмога немцам, а остальные летчики это бы подтвердили (мы же друг за друга горой стоя­ли). Осудили бы меня или нет, еще неизвестно, а ком­полка огреб бы «по полной». Должность уж точно бы по­терял, а оно ему надо? Легче и проще замполита на боевые задания не ставить.

— Били ли морду техникам за плохую подготов-куквылету?

— Это еще зачем? Если я взлечу, а самолет заба­рахлит, и на земле выяснят, что в этом техник вино­ват, — ему трибунал. Техник это прекрасно знает и луч­ше лишний час не поспит, но самолет подготовит к вы­лету как надо.

— Могли летчик дать другому по башке за пло­хие поступки в бою—типа, товарища бросил, стру­сил и т. п.?

— Это запросто. И по башке дать, и заявить, что «я с тобой, б...ть, больше не полечу!» Вот как я замполи­ту. Но вообще у нас в полку таких случаев больше не было.

—  На ваш взгляд, когда мы окончательно завое­вали господство в воздухе?

—  К концу 1943 года. Именно с этого времени мы в воздухе творили, что хотели. Если нам надо было бомбить, то бомбили, все разносили. Если наглухо надо было закрыть район от немецких ударных ма­шин, то закрывали, хрен кто пролезет. Реально люф­тваффе уже ничем нам помешать не могло — не было у них для этого сил, хотя тяжелые бои еще продолжа­лись.