В туманном зеркале

Франсуа встал, потянулся и повернулся спиной к Бертомьё, которого он, как последний дурак, вот уже целых полчаса считал чуть ли не единомышленником. А Муна? Куда она делась? Она оставила его один на один с собственным характером, с безрассудством, с будущим? Она не помогала ему бороться. Бороться, собственно, с кем? С чем? С самим собой? Что за идиотизм! На самом деле ему хотелось, чтобы Муна всегда была с ним заодно, заодно в хорошем, заодно в плохом – во всем; чтобы она одобряла все, что бы он ни делал, заведомо, безусловно, как не мог одобрить он сам (он одобрял себя, но не безоговорочно). Хотел, чтобы Муна стала тем самым пособником, каким отказывалась быть Сибилла, за что и была достойна самой искренней любви.

– Ну так что? Мы можем рассчитывать на вас, дорогой Франсуа?

Бертомьё протягивал ему контракт, где на каждом листке пестрели «читал и одобрил», «согласен», и вместе с контрактом чек на обещанный аванс – соблазнительный, обольстительный. Франсуа, хмуря брови, сделал вид, что внимательно читает контракт, потом аккуратно подписал его, чувствуя на себе загадочный взгляд улыбающегося Бертомьё, а затем, небрежно сложив чек вдвое с безразличным видом, сунул его во внутренний карман. Разумеется, сумма была баснословной, тем более что никаких оснований надеяться, что Сибилла примет изменения, не было. Разумеется, Бертомьё не подписал бы такой договор ни с кем другим, кроме него, Франсуа, предполагаемого возлюбленного Сибиллы, который мог повлиять на ее решение. Разумеется, Бертомьё ничего не стал бы подписывать и ничем бы не стал рисковать, если бы не Муна. Разумеется, одна мысль в голове Франсуа лихорадочно сменяла другую, оставляя беспокойство и смуту. В конце концов он подумал, что если как следует поднажмет, то рано или поздно заработает такие деньги и даже гораздо больше (мысль о работе, как всегда, сделала все и честным, и приемлемым). А сейчас – сейчас он знал, чем ему порадовать Сибиллу, а значит, избавить себя от тягостного чувства вины перед ней. Он купит ей маленький подержанный «Фиат» с крыльями в шашечку, трогательный и наивный, с гарантией на год, выставленный на продажу в гараже по соседству с ними, – покупка, после которой у него еще останется двадцать тысяч, так как театр ему выдал семьдесят. Он представил себе, как обрадуется Сибилла, которая так любила водить машину, но вот уже пять лет лишена этого удовольствия из-за их стесненного положения, и по сравнению с ее радостью все остальное показалось ему настолько несущественным, что больше никакие угрызения совести его не мучили. На своем «Фиате» Сибилла сможет ездить к себе в редакцию, к черту, к дьяволу, в Нейи, по всем своим журналистским надобностям, а по вечерам в ресторан, чтобы поужинать с ним и с друзьями, а по воскресеньям за город, – словом, он подарит Сибилле одно сплошное счастье. Вот только как ей объяснить, откуда у него вдруг появилась возможность делать ей такие необыкновенные подарки? Особенно после того, как он так по-дурацки всем плакался, что не способен заработать даже на необходимое? Ни в чем нельзя забегать вперед – погоришь и на плохом, и на хорошем, и самоуничижение подведет, и непомерные притязания.

Франсуа довольно долго искал Муну в театре и в конце концов выяснил, что она уже ушла. Не попрощавшись, вообще не сказав ему ни слова после их такой оригинальной беседы с Бертомьё, будто из Бальзака или Куртелина. Исчезновение Муны несколько раздражило Франсуа: она что, держит его за этакую литературную прислугу, наемного писаку, который подпишет любой контракт, лишь бы он сулил выгоду?..

Билетерша посоветовала ему поискать госпожу Фогель в баре напротив, и он последовал ее совету. Муны там тоже не было. Однако, к его удивлению, она только что была там и ушла совсем недавно, выпив на прощанье рюмочку с хозяйкой, – еще одна неожиданность, – прежде чем уехать на своей машине, о чем сообщила Франсуа сама хозяйка с тягучим родезийским акцентом.

Франсуа пытался разозлиться на Муну всерьез, но не мог. «Глупость и ничтожество», – твердил он себе, как только вспоминал ее, но тут же слышал ее тихий, детский голосок, и он успокаивал его и заставлял улыбаться. «Ты такой красивый, – говорил голосок. – А почему ты смеешься? Тебе что, не говорили этого? Разве ты не знаешь, до чего у тебя соблазнительная ямочка над верхней губой»… и еще, и еще, все в том же духе. Франсуа тогда останавливался, словно от внезапного приступа слабости, и чувствовал, что смешон до безумия. Чувствовал, что молод, красив и ужасно смешон. И любим, да, любим, по-другому не скажешь…

Глава 12

Сибилла насвистывала, напевала, бегая чуть ли не бегом по коридорам издательства. Она спешила – спешила без особых причин, просто чувствуя, что ей необходимо спешить. Чувствуя, что ей нужно очень спешно что-то наладить в своей жизни, вернуть ритм, то ли свой собственный, то ли работы, то ли вообще жизни, хотя она не понимала, что разладилось в житейском потоке. Сбой, по логике вещей, должен был произойти у Франсуа, потому что она всегда жила в его ритме. А ведь как хорошо они жили все последнее время: весело, приятно, складно, его радовало все, что исходило от нее, ее радовал их совместный лад, и она не отделяла своей жизни от их общей. Если говорить точнее, – но Сибилла затруднялась точно определить эту особенность Франсуа, – в нем не было того тайного опасения, настороженности, подспудной слежки, доводящей порой до бесчувствия, всего того, что делает каждое дыхание любви подозрительным, что невольно превращает каждого влюбленного в могучего воителя и ревнивого стража своей любви. Поэтому им и жилось хорошо, но любовь трудное и совсем не ровное чувство. Сибилла уверилась в этом, любя Франсуа, но сейчас дело было не в неровностях любви, а в том, что ее любовь была встревожена явно ощутимым разладом, сменившим только что царившую между ними гармонию, в которой ей так хорошо жилось. Франсуа-возлюбленный, Франсуа-любовник, Франсуа-единомышленник – все было налицо: он был чуток к каждому ее желанию, к словам, к наслаждению. Она не могла сказать, что ей чего-то недостает – ей недоставало всего. В общем, кто-то в ней или что-то в ней очнулось и насторожилось.

В том, что с Франсуа что-то творилось, Сибилла знала точно, она звонила ему из Мюнхена и не дозвонилась ни ночью, ни рано утром, на кресле лежал незнакомый светло-голубой свитер – не женский – мужской, два или три раза Франсуа подходил и тут же обрывал разговор по телефону – всему этому она не придала бы никакого значения, если бы Франсуа не вел себя так неестественно. Дело в том, что он совершенно не умел врать, и его неловкость невольно привлекла ее внимание к тому новому, неизвестному, что внезапно появилось в их жизни. Чтобы избавить его от неловкости, ей приходилось в нужную минуту зажигать сигарету или менять тему разговора. Неспособность Франсуа ко лжи даже растрогала бы Сибиллу, но сейчас она была в угнетенном состоянии, и ее неуверенность и тревога только возрастали.

«Ох уж эти мужчины!» – вздыхала в таких случаях ее лучшая подруга Ненси, удручая этим еще больше: расхожие сентенции не успокаивали, а только раздражали усталую Сибиллу.

Обычно, если все обходилось без осложнений, Сибилла уходила из редакции часов в семь. И в зависимости от обстоятельств, влияющих на перемещение парижских пешеходов, садилась на автобус, метро или такси. В этот день осложнения были: Сибилла битый час отстаивала репортаж, который ей казался куда остроумнее другого, так что домой она добралась только часам к одиннадцати. Она миновала арку, потом прошла положенные несколько метров от ворот до их аллейки и в потемках наткнулась на что-то огромное, что, мешая проходу, перегораживало пятачок перед их дверью, тот самый пятачок, где они собирались сначала ставить коляски для детей, а потом инвалидные коляски для самих себя, а пока складывали дрова для камина и еще много чего другого, и куда их соседка в самом деле ставила колясочки своих многочисленных невесть от кого нагулянных малышей на протяжении восьми лет, пока не уехала с латиноамериканцем, к крайнему изумлению всех соседей. С тех пор их пятачок пустовал. И вдруг… Нет, это же надо было кому-то так обнаглеть – занять их пятачок! Все знают, что тут лежат их дрова зимой, их цветочные горшки летом и еще всевозможные велосипеды, на которых время от времени пытается передвигаться Франсуа. Конец этих транспортных средств неизменно плачевен из-за их полной несостоятельности с точки зрения механики, но Сибилла бывает счастлива, так как ей всегда грезится кровавая катастрофа.

Короче, больно ударившись коленкой о неожиданное препятствие, Сибилла пнула его еще разок и окончательно охромела. Она как раз чертыхнулась сквозь зубы, когда на пороге появился смеющийся Франсуа – Сибилла видела только его силуэт в желтом квадрате света из кухни: этакий черный дьявол из низкопробного ужастика.

– Что случилось? Из-за чего ты собираешься разбудить весь дом? – спросил он, подхватывая ее под руки, так как из-за резкой боли в щиколотке она не могла сделать ни шагу.

– Не задавай глупых вопросов! – сердито отозвалась Сибилла. – Кто посмел поставить сюда свою машину? Какой наглец?! – громко возмущалась она, подняв негодующий взор к верхним окнам.

– Не жди, что кто-то откроет окно и крикнет: «Это я!» – урезонил ее Франсуа. – Идем скорей домой! Мне так жаль твою ножку…

– Ты тут совершенно ни при чем, – отозвалась она, с облегчением усевшись и сняв туфли.

Сибилла села в кресло возле кровати, а не улеглась немедленно в постель только потому, что совершенно неожиданно увидела у себя на тумбочке совершенно неожиданную бутылку: стало быть, сон на неопределенное время откладывался.

– Шампанское? – изумилась она, указав подбородком на бутылку, и невольно улыбнулась: шампанское всегда рождало в ней ощущение праздника, хотя она не понимала, что они будут праздновать сегодня.

– За твою ножку и за твою терпеливость, радость моя! – сказал Франсуа. – Хотя шампанское было предназначено, чтобы отметить что-то совершенно другое.

– Другое – это машина? – внезапно осенило Сибиллу.

На одной ноге она подскакала к окну, оглядела машину и, потрясенная, снова уселась в кресло.

– Из соседнего гаража? «Фиат», выставленный в витрине на углу. Как тебе это удалось?

– Ты лучше скажи, он тебе нравится?

– Он – чудо! Я влюбилась в него, как только его выставили.

– Я это знал.

Франсуа сиял, во всяком случае лицо его излучало сияние. Вопрос: «Как удалось? Как? Как?», который стучал в виски Сибиллы, казался ему наипошлейшим в мире, а она никак не могла от него избавиться. Еще бы! Однажды она не устояла, зашла в гараж и спросила, сколько он стоит, так что она знала цену этому «Фиату»!

– Вот, держи! – сказал Франсуа торжествующе. – Все документы. В страховке я расписался вместо тебя. Ты застрахована на треть стоимости.

– Застрахована на треть? – машинально переспросила Сибилла. Франсуа кивнул и повернулся к двери.

– Иди, – предложил он, – полюбуйся своей машинкой. Она не с иголочки, но бывшие владельцы любили ее.

Сибилла уже забыла про ногу, она вышла в темный двор, восхищенно обошла машину и села за руль. Франсуа уселся рядом. Спустя полчаса она снова спросила: «Как?», и Франсуа попросил ее потерпеть, ему нужно время, чтобы окончательно увериться, что дело выгорит, и тогда он все ей расскажет. Сибилла кивнула. Они стали мечтать о путешествиях, в которые отправятся на «Фиате», и «Фиат» очень быстро превратился в «Фиату», любимую лошадку Сибиллы. Каких только планов они не строили, хохотали, листали старые путеводители. И целовались тоже. Но уснули, едва положив головы на подушку, утомленные один ролью щедрого дарителя, другая – счастливой обладательницы. И все-таки они прижались друг к другу, их животам и спинам было спокойно и привычно вместе. Среди ночи Франсуа проснулся: он весь в долгах! С завтрашнего дня ему нужно приниматься за работу! Но какую, спрашивается? И где ее взять? Липкий ледяной пот прошиб его… Он знал, что не сможет служить ни в одной конторе: ему были нужны, необходимы исписанные листки бумаги, – хоть какие-то следы проделанной работы… А где он может писать? Писать у них дома было невозможно, в редакции газеты тоже, в издательстве тем более. Оставались, конечно, столики в кафе… Но фальшивая романтика писания в кафе вместе с фальшивой романтикой его прожектов даже ему показалась чрезмерной и скорее обезнадеживала, чем сулила удачу. Ведь нуждался он не в волшебном амулете, а просто-напросто в тишине, удобном столе, одиночестве, покое, которые необходимы для любой творческой работы, но ничего этого у него теперь не было, а может, не было и вообще никогда, и Франсуа, ощущая это, как всякий мужчина, склонен был бессознательно винить в отсутствии покоя свою любовницу, а не самого себя. Хотя Франсуа по натуре принадлежал к тем благородным мужским особям, которым легче переложить вину на стечение обстоятельств, чем на близких.

Утром Сибилла испробовала «Фиату», потом заставила сесть за руль Франсуа, но он слишком нервничал, мотор у него не заводился, и Сибилла, в конце концов, сама повела «Фиату» – ехали они вдоль бульвара в сторону журнала Сибиллы. Франсуа сказал, что выйдет у площади Альма. Он с удовольствием наблюдал, как Сибилла ведет машину, и немного удивлялся темным кругам у нее под глазами, – как будто за его бессонницу расплачивалась она. Он вышел возле моста и еще какое-то время провожал взглядом маленькую машинку в шашечку, которая уверенно бежала вверх, к Елисейским полям, – многозначительный символ их будущего.

День был мягкий, щадящий, и ту же щадящую мягкость Франсуа чувствовал и в себе. Он вошел в большое кафе на площади, собираясь выпить чашку чая и просмотреть утренние газеты, прежде чем честно признаться себе, что находится в двух шагах от улицы Петра I Сербского. И вскоре он набрал номер Муны, чтобы поблагодарить ее за оказанное ему доверие. А как же иначе? Естественнейшая вещь на свете! Госпожа Фогель оказалась дома, она собиралась звонить ему, она поздоровалась с ним, чуть задыхаясь, как здоровалась всегда, и сразу же извинилась, что должна была позавчера уйти так срочно, что даже не успела с ним попрощаться. Да, да, она была этим так огорчена, так огорчена. (Любезность Муны по-прежнему трогала Франсуа – эпоха Регентства, да и только! Все телефонные разговоры с Муной можно было записывать на пленку, до того они были изысканны и безупречны.) И потом, она так рада, что он принял их предложение, такое неблагодарное, такое неприбыльное. Бертомьё никак не желал согласиться на большую сумму, он вечно всего боится, экономия стала у него настоящей манией… каждый волосок делит на четыре части…

– На три, – поправил Франсуа, – но поверьте, аванс в нашем ремесле – вещь нечастая. Я хочу поблагодарить вас… Больше всего меня огорчило позавчера то, что мы не могли отпраздновать с вами наш контракт, так сказать, спрыснуть его, как полагается…

– Да, досадно, очень досадно… Но может, мы выпьем по бокалу шампанского сегодня?

– Прямо сейчас, – отозвался он смеясь, потому что смеялась она, потому что, похоже, она была рада его смеху, – сейчас, потому что я на Альма, совсем рядом с вами.

– Тогда я вас жду. Только дайте мне четверть часа, чтобы привести себя в благопристойный вид.

Франсуа забавляла манера Муны оценивать свою внешность с нравственной точки зрения: непристойно растрепалась, постыдно не следит за собой (хотя причесана была волосок к волоску и следила за собой крайне тщательно). В общем, к эстетике Муна прибавляла всегда неожиданный оттенок морали. Увидев цветочницу, Франсуа остановился в нерешительности: «Покупать Муне цветы, за которые она же и платит, – раздумывал он, – или будет куда галантнее, если я куплю самому себе коробку самых дорогих сигар?» Ну и циник! Ему тут же стало стыдно. И он тут же накупил роз, пожалуй, даже слишком много. Прошелся туда и обратно по Иенской улице и спустя полчаса с огромным букетом он появился у дома Муны. Войдя в арку, Франсуа машинально поднял голову к окну с голубями, к окну «своей» спальни и увидел смотрящую на него Муну; он отвел глаза с той же быстротой, с какой она отпрянула от окна.

Верный Курт отворил ему дверь с обычной невозмутимостью, попытался получить у него если не пальто, то хотя бы плащ или зонт, но не получил ничего и повел Франсуа к гостиной – в руках у Франсуа был только букет, который Курт окинул оценивающим взглядом (Франсуа буквально слышал, как щелкает счетная машинка в голове Курта: пересчитанные розы были перемножены на приблизительную, а то и точную цену – цветочница-то стояла в двух шагах от дома), и через две секунды к Франсуа была обращена одобрительная улыбка.

– Мадам ждет месье, – произнес Курт по-французски перед дверью в гостиную, на этот раз с полным отсутствием всякого акцента.

Он посторонился, пропуская гостя. Франсуа отметил его высокий рост, густой стальной ежик, загорелое лицо – честное слово, именно о такой внешности и мечтал Бертомьё, Франсуа готов был в этом поклясться.

Сидя на подлокотнике кресла, Муна покачивала ножкой, помогая Джанго Д. Рейнхарду играть в тысячный раз, по крайней мере в тысячный для Франсуа, его «Облака». Солнце помогало светиться серебристым, стальноватым, голубоватым волосам Муны. На ней была иссиня-белая блузка и, еще синее, светлый костюм, а ожерелье, подчеркивая хрупкость шеи, играло такими яркими фальшивыми огнями, что не могло быть ненастоящим. «Да, она опять преуспела в благопристойности», – подумал Франсуа, чувствуя, как подхватывает его пенистая волна веселья, затягивая в свое кружево и эту комнату, и эту женщину, и ее дворецкого, превращая их в легкую, волшебную, неумирающую пьесу Гитри, воздушную и нереальную, будто воспоминание детства. Ему захотелось танцевать, сейчас, немедленно, с улыбающейся ему Джинжер Роджерс, которая говорила:

– Неужели вы действительно хотите шампанского? Мне оно кажется… слишком водянистым, а вам? И эти пузырьки… Может, вы предпочтете коктейль Курта?

– Я боюсь коктейлей Курта, – отрезал он с ходу и тут же прикусил язык, увидев, как Муна покраснела, и тут же расхохотался.

В гостиной они были одни, и он нежно прижал ее к себе.

– Потанцуем, – предложил он.

И закружил ее в вальсе, словно пушинку. Вот оно, главное очарование покорных женщин былых времен: они следовали за мужчиной в любом предложенном им ритме. С той же легкостью Муна перешла бы на рок, если бы он только захотел.

– Мы… я… я понимаю, как смешно, как нелепо не только напоминать о коктейлях Курта, но еще и краснеть, – произнесла она.

– Будто вы и вправду чего-то подмешали в добрый и честный Берлин, – подхватил он.

– Не Берлин, а «Бисмарк», – печально уточнила она.

– Именно! «Бисмарк»! Да вы настоящая гетера! Золото, приворотное зелье, чары… Где тут устоять бедному интеллектуалу!

– Кстати, – сказала она ему в плечо, потому что они все еще танцевали, только пушистый ковер, его длинный ворс, казалось, вот-вот предаст Франсуа, – кстати, по счастью, я сумела изменить один пункт в контракте Бертомьё. Вы его не заметили. Но если бы он остался, вы были бы у него в руках… то есть у нас в руках, – прибавила она со смехом.

– Что же это за пункт?

Франсуа не ощутил и тени беспокойства. Он продолжал валять дурака, разыгрывать подростка, мальчишку, ставя под удар будущее, карьеру, репутацию, доходы свои, да и Сибиллы тоже, просто так, потому что его вдруг потянуло к женщине старше него, которая возвращала ему пьянящее чувство молодости. Как быстро он уговорил себя принять ее деньги и как мгновенно их потратил, купив машину, целиком отдав себя в распоряжение Муны (о Бертомьё говорить не стоило, он был тут ни при чем). Да, он, Франсуа, сделал все, чтобы оказаться загнанным в угол, чтобы не иметь возможности сбежать или расстаться с Муной так, чтобы их разрыв не выглядел бесстыдным хамством. Он сделал все, чтобы их идиллия, поначалу всего лишь заведомо смешноватая, стала мучительной трагедией, хотя могла остаться чарующим воспоминанием, будь она короткой и мгновенной.

– Что вас вдруг так огорчило? – окликнул его голосок Муны.

Франсуа наклонил голову и, увидев поднятое к нему робкое лицо и грустные глаза, ответил в общем-то вполне искренне:

– Да ничего, скорее я даже рад. А почему вы мне не сказали, что сами правили пьесу?

– Боялась, что вы подумаете…

– Дурно?

– Да, дурно. И о пьесе, и обо мне.

– Вам кажется, что я зол на язык или недобр к женщинам?

– Что вы! – возразила она. – Напротив, вы так милы, так снисходительны ко мне, так добры…

Она приникла к нему, словно слабый стебелек или плющ, что оплетает деревенские ограды. Они плавно двигались, прижавшись друг к другу, – Муна, уткнувшись подбородком ему в плечо, заведя левую руку ему за спину и положив правую прямо на сердце, прижимаясь ногами к его ногам. А он, склонившись лицом к ее надушенным волосам и вдыхая легкий запах теплого, только что отглаженного шелка ее блузки. «Мы будто персонажи старого-престарого фильма, – два актера, по-прежнему юные и давным-давно устаревшие». И ему захотелось сказать ей то, что она наверняка слышала и что наверняка мечтала услышать: «Нет, любовь моя, нет, моя девочка, мы никогда с тобой не расстанемся, мы состаримся вместе, не спеша наживая сладостное и надежное бремя лет». И вдруг Муна едва не соскользнула на предательский пушистый ковер, запутавшись острыми каблучками в его ворсе, но он подхватил ее в самый последний миг и, почувствовав тяжесть ее ослабевшего тела, понял, что дело вовсе не в том, что она оступилась. Мгновенно, неизвестно по какому тайному зову, появился Курт с подушкой в руках, и они вместе положили Муну на канапе. Курт задал своей хозяйке два или три вопроса на немецком языке из фильмов Второй мировой войны, гортанном и громком, и она ответила ему слабым и тихим голосом жертвы, после чего Курт ушел. Франсуа почувствовал себя здесь чужим – чужим вдвойне: Муна отстранилась от него своей внезапной дурнотой и еще чужим языком. Но он все-таки приблизился к убежищу, которым сделалось канапе, и с величайшей осторожностью, словно вплывал в безопасную гавань, присел на краешек, взял руку Муны, нежно похлопал, погладил, оставил и снова взял. Зеленые тени расплылись вокруг водянистых глаз Муны, и глаза стали больше, голубее, а сама она стала похожа на измученную русалку со своими растрепавшимися волосами, со своим незнакомым, чужим, вынырнувшим из бездны непонимания лицом.

– Франсуа… – окликнула она его шепотом.

Эмоциональная память вмиг очнулась в нем, расшевелив груду книг, старых фильмов, воскресив череду эпизодов, образов, лиц. «Франсуа», – жалко шептала брошенная женщина вслед уходящему мужчине. Ох уж эти фильмы, один печальнее другого. Марта из «Беса в крови» тоже звала: «Франсуа… Франсуа…», умирая одна в своей комнате. В Пуасси, в больнице, мать позвала его в последний раз: «Франсуа!» В нем до сих пор были живы все невысохшие, непролитые слезы, которые сделали из него неприкаянного, а порой и жестокого паяца. Но, пожалуй, ему все-таки не стоит рыдать на груди у престарелой примадонны, которая подыскивает себе под старость костыль. «Стоп! Стоп! Стоп! – приказал он себе. – Что за гадость ты вздумал разыгрывать!» Обеими руками он ласково приподнял голову Муны, поцеловал в губы и губами высушил на щеках слезы, бормоча что-то бессмысленное, утешительное. Как он мог позабыть, сколько они выпили проклятых коктейлей. Очередной графин был снова пуст. И вот они оба готовы были плакать, как дети… Грустные дети. А детям и вовсе не положено грустить.

– Что случилось? – спросил он. – Ты поскользнулась?

– У меня иногда бывают перебои с сердцем, сердечные спазмы-систолы. Они у всех бывают, только я знаю название – систола. Сердце останавливается или кажется, что останавливается. Но всякий раз веришь, что…

Она улыбнулась, склонила голову. И Франсуа вдруг понял две очень важные вещи: во-первых, что внезапная и загадочная смерть Муны Фогель в объятиях незнакомца моложе ее, ее любовника (или смерть этого любовника), – единственный реальный конец их любви. И во-вторых, что это и впрямь любовь. Теперь он смотрел на Муну с растроганным удивлением, «удивлением пассажира, который не сразу понял, в какой класс на пароходе он попал», – подумал Франсуа и не мог удержаться от невольной улыбки. Муна тоже улыбнулась и погладила его по щеке с обычной своей ласковостью.

– Ты такой бледный, – сказала она. – Ты меня испугал, побледнел, как мертвец…

И Муна, Муна тоже смотрела на него с беспокойством. Может, она тоже опасалась за его жизнь? Почему бы и нет? Ведь самые обыденные, распространенные и самые жестокие драмы обычно упускают из вида. Любовников разлучает не смерть их любви, а автомобильная катастрофа, сердечный припадок, болезнь – миг, песчинка, которой довольно, чтобы превратить тебя в мраморное надгробие. По современной статистике, у него есть шанс распроститься со всем первым, первым из них троих. И он хотел, чтобы так оно и было. Хотя… может быть?.. Нет, потерять сейчас Муну ему совсем, совсем не хотелось. А жить без Сибиллы? Такого он вообще представить себе не мог. Ни за что! Никогда! Да, конечно, в детстве, например, он представить себе не мог, что сможет жить без матери. Но вот ее все-таки нет… Когда она умерла, ему хотелось покончить с собой. Но для того чтобы убить себя, мало стремиться к смерти, нужно еще и расхотеть жить, каждой жилкой устать от жизни и больше ничего уже у нее не просить, а это куда труднее.

– Скажи, – начал он, – а можно нам выпить еще что-нибудь? Похоже, что наш последний графин развеялся, будто сон… Хотя мне кажется, что сердечный спазм у тебя тоже от коктейля.

Муна Фогель испуганно посмотрела на него.

– Ты тоже так считаешь? Мой муж говорил, да, говорил, что я… я слишком много пью. Но ты знаешь, Германия… нет, не Германия, а Дортмунд… до того тоскливое место! А какой коктейль ты предпочитаешь? Позвать Курта, да?

Голос Муны, когда она звала Курта, звучал просто чарующе, особенно если довелось услышать и тот лай, который был способен издавать Курт. Впоследствии Франсуа опасался, как бы Курт мимоходом еще и не укусил его.

– Да, пусть Курт угостит нас тем, что сочтет полезным, – сказал он. – А ты завтракала? Хочешь, пообедаем вместе? Я повезу тебя в самый роскошный ресторан Парижа, хочешь?

Муна смотрела на него счастливыми глазами, она была счастлива, что он отделался шуткой от признания, которое мог бы принять всерьез и которое могло так ему не понравиться. Она еще не знала, на что был способен по своему обывательскому цинизму этот славный Франсуа Россе, да, славный, серьезный, интеллектуальный, демократичный Франсуа Россе…

А Курт был настоящим убийцей! Его коктейли лишали аппетита, зато множили сердечные спазмы, как господь бог хлеба! Муне следовало опасаться преданных мужчин, какое бы место в ее жизни они ни занимали: опасны все. Что она знает о Курте, кроме того, что до нее он был предан ее мужу и, действительно, до конца… До его конца, ее мужа… «Ну, разумеется, – сказал Франсуа, – странно было бы, если б он исчез до того, как нотариус огласил завещание». Что? Что? Он ужасный человек? Он, Франсуа? Да нет, ужасные люди – это она со своим мужем! Ну, например, как Муна может верить, что Курт отдал свое сердце очень симпатичному (развешенные там и сям по квартире фотографии тому свидетельство), так вот, что Курт посвятил всю свою жизнь очень симпатичному супругу Муны ради сомнительного удовольствия перестирывать его носки?! Да быть такого не может! Нет, нет и еще раз нет! Если человеку и нужны сомнительные удовольствия, множество сомнительных удовольствий, неистовых, сумасшедших, – и он просветит на этот счет в ближайшем будущем, – то они не имеют ничего общего со стиркой носков!

Франсуа собирался всерьез перейти к их совместным удовольствиям, но перейти он собрался не в спальню мужа Муны. Пусть даже этот муж никогда уже их не увидит. Франсуа предпочитал спальню для гостей, «его спальню» – с голубями, без мебели, без люстры и штор, – спальню с закрытыми ставнями. Она была самой подходящей для дневной любви, так в ней было темно и тихо. Но в ней было и светло, и спокойно, когда хотелось поработать. Пустое пространство, что окружало кровать, маленький столик и стул, – все это нисколько не смущало взгляда Франсуа, напротив, оно было притягательно для человека, который собирался переписывать пьесу, то есть у которого был уже один экземпляр готовой пьесы и начало будущей, иными словами, уже было очень много бумаги и ее должно было стать еще больше, и она требовала места и беспорядка – особого упорядоченного беспорядка, родного для каждого пишущего. Вдобавок человек, у которого в кармане лежал ключ от квартиры, куда он может приходить и откуда может уходить по собственному желанию, уже мог чувствовать себя наполовину спасенным (речь идет, естественно, о пишущем человеке), а если он к тому же еще и знал, где находится холодильник, и в заведомо респектабельном доме для богатых ему не грозила никакая неожиданная встреча, потому что никому из его друзей и в голову не придет его там встретить… И наконец, если этот человек знал, что хозяйка этой квартиры, этой земли обетованной, совсем не будет чувствовать себя в ней хозяйкой, поскольку чтит до безумия, до обожествления интеллектуальный труд, хозяйка, которая пустится бежать, если повстречает его в коридоре, словно увидев привидение, и ему придется ловить ее за руку и едва ли не связывать для того, чтобы она все-таки вспомнила, что они еще к тому же мужчина и женщина…

Короче, или наконец, или в конце концов, по мере того как жизнь выстраивала фразу, расставляя в ней союзы по своему желанию (и могла заменить со временем сочинительный союз подчинительным, а потом выбрать не причинный, а уступительный и довести до гибели чью-то жизнь), в общем, к шести часам вечера для Муны Фогель и Франсуа Россе стало очевидным, что на земле есть только одно-единственное место, где возможно осуществить их совместный замысел, и место это – та самая комната, где они находятся: шестой этаж, дом 123-Б, улица Петра I Сербского. И как большинство нормальных людей, а значит, людей романтичных, сентиментальных, чувственных и одиноких, они сочли, что эта комната, то солнечная, то затемненная, где их дожидалась постель для удовольствий и стол для трудов, – две возможности безумствовать, что она и есть земной рай.

Глава 13

Первые дни промелькнули, будто во сне. Франсуа очень увлекся работой над пьесой; в свое время, работая над трагедией, он переделывал по десять раз каждую реплику, чтобы передать все оттенки чувств, и теперь искренне радовался легкости, с какой трагедия превращалась в лихую комедию. Он работал в квартире Муны, но почти не видел хозяйки, хотя наверняка она была дома, и ему приходилось громко звать ее, прежде чем она появлялась. В Муне Франсуа обрел увлеченную слушательницу, и они так хохотали вместе, что любой директор театра мечтал бы о таком хохоте на поставленном им спектакле. Смеялись до икоты, до колик. Слезы текли по лицу Муны, размывая всю ее наиблагопристойнейшую косметику. Ее слезы трогали сердце Франсуа-писателя, Франсуа-любовника и Франсуа-друга, как растрогали бы, впрочем, и любого другого автора. Правда, у Франсуа иной раз возникало смутное ощущение предательства, казавшееся ему совершенно неоправданным, возникало как раз в тех эпизодах, которые, как он помнил, тоже вызывали слезы, но только у Сибиллы, и совсем не от смеха, и тогда они тоже его трогали чуть ли не до слез. Но вот что любопытно: смех заражает, и все одинаково тепло вспоминают, как весело вместе смеялись, тогда как слезы лишены этой счастливой объединяющей силы. Кто, говоря о фильме или пьесе, растроганно говорит: «А ты помнишь, как мы с тобой вместе поплакали?», или «Помнишь, как нам было горько, когда ее не стало…», или еще что-нибудь подобное… Франсуа, во всяком случае, что-то не припоминал четы, гордящейся совместно пролитыми слезами. Может быть, именно поэтому в Париже и шли «на ура» только те пьесы, что слыли или на самом деле были забавными? И выходило, что то, из-за чего он себя корил, было, по существу, общей для всех глупостью, вошедшей в современный быт, нравы, моду – той самой глупостью, которая сделалась потребностью наших дней и которой все труднее и труднее становилось избежать.

Работа над первым действием была идиллией – и уж до того безоблачной, что должна была бы внушать опасения. Муна не делала вид, она была на вершине блаженства: жизнь Франсуа, при которой она присутствовала, наполняла, казалось, смыслом и ее собственное существование. Отношения их были скорее дружественными, чем чувственными; любовь – редко страстной, чаще игривой, а порой проникновенной и очень нежной, и всегда на волосок от признания, которое они выражали друг другу прикосновениями, а не словами. Устаревшие словечки, жесты, ласки, которые проскальзывали у Муны (потому что и в физической любви существуют и мода, и свой снобизм), ничуть не шокировали Франсуа, а скорее умиляли. Все остальное время, которое они проводили вместе, они прекрасно ладили между собой, равновесие их сил, если только можно так это определить, было настолько очевидным, настолько естественным, что разница в годах, о которой порой говорили их лица или манера поведения, никак не влияла на их каждодневное обыденное существование. Казалось, они живут вместе давным-давно, что жили вместе всегда, и будь они братом и сестрой в средние века, будь любовниками при Бен Гуре, кузеном и кузиной во времена Лакло – ничто бы и никогда не нарушило их безоблачных и безмятежных отношений. И если бы одновременно существовало два Франсуа, и один Франсуа был всегда с Муной, а другой с Сибиллой, то любой сторонний наблюдатель был бы убежден, что подлинное согласие, понимание и равновесие царит именно между Франсуа и Муной, что именно они наилучшим образом подходят друг другу.

Счастлива была Муна, счастлив Франсуа, заваленная работой Сибилла тоже была счастлива, видя Франсуа довольным и спокойным. Озабочен был только Бертомьё, хотя, собственно, пока еще точно не знал, чем именно. Время от времени Муна Фогель передавала ему для прочтения десять-двенадцать страниц новой пьесы, будто вручала драгоценный подарок, и Бертомьё уже с грустью думал о чеке номер два, который вот-вот покинет своих собратьев по чековой книжке ради беспечного Франсуа Россе с таким легкомысленным выражением лица. «Долго это не протянется», – мрачно пророчествовал он, тем более мрачно, что ни перед кем не мог похвастаться своей прозорливостью получить одобрение – ведь он поклялся молчать, когда выведал тайну, поклялся Мальтийским орденом, которому, кто его знает, почему, был всерьез предан.

Троянским конем в нашей истории в результате оказалась «Фиата» с шашечками, крайне наивная и невинная на вид. Франсуа отвез ее в автосервис для серьезного техосмотра: она странно постукивала, трогаясь с места, при торможении, а иногда и на ходу, что, безусловно, требовало вмешательства специалистов. Когда Франсуа забрал ее из мастерской, постукивание уменьшилось, и он торжественно возвратил «Фиату» ее законной владелице Сибилле, позабыв под сиденьем перебеленный экземпляр новой редакции пьесы. Нечего и говорить, что Франсуа обыскал все в поисках пропавшего экземпляра, но, к сожалению, искал не там. Разыскивая рукопись, он строил до того устрашающие предположения, что сам же инстинктивно от них открещивался, но Сибилла, читающая новый вариант без всякой психологической подготовки, – это было хуже всего.

Пьеса лежала под сиденьем уже десять дней, и шансов, что кто-то ее оттуда похитит, было мало, скорее украли бы «Фиату». Мог на нее наткнуться и сам Франсуа, ища, например сигареты или кассету. Но нет, судьба уже завертела свои колеса, выбрав самый окольный путь… А ведь если хорошенько подумать, сколько было возможностей: какие-нибудь их общие друзья могли столкнуться с Муной и Франсуа в одном из ресторанов. Сибилла могла поднять голову и увидеть, как ее возлюбленный целует блондинку в окне пятого этажа дома на улице Петра I Сербского, или кто-то из знакомых мог сообщить об этом Сибилле. Словом, открытие могло бы произойти благодаря демону, обладающему даром речи, подученному злым умыслом, злобой, жестокостью или, наоборот, благодаря чистой, ангельски непосредственной случайности, бесполой и рассеянной, что так часто витает на уровне человеческих небес.

Но нет, открытие произошло благодаря сиденью немолодой машины в шашечку и оказанным этой старушке обычным для автомобилей заботам.

Однако между понедельником, когда Франсуа подложил под сиденье мину и бикфордов шнур начал, тлея, потрескивать, и средой, когда мина взорвалась, прошло ни много ни мало десять дней, счастливых, спокойных, но все-таки отмеченных кое-какими предваряющими взрыв событиями.

В тот же самый роковой понедельник Сибилла приехала на такси в бар Лоти, чтобы встретиться и взять интервью у Джона Керка, американского кинорежиссера, больше известного своими кинотеориями, чем кинофильмами. Керк принадлежал к тем теоретикам, что заправляют сейчас во всех видах искусства, и которые всегда наводили на Сибиллу либо скуку, либо ставили ее в тупик. По присущей ей добросовестности она приехала на встречу заранее, заняла столик и принялась терпеливо ждать. Перед стойкой спиной к Сибилле сидел какой-то высокий мужчина, и прошло минут пять, не меньше, прежде чем Сибилла узнала его, – до того он изменился за последние три месяца. Перед стойкой сидел Поль, бывший муж ее лучшей подруги Ненси, с которой она тоже не виделась, по крайней мере, с месяц. Об их разводе Сибилла знала только одно: подала на него Ненси, причем совершенно неожиданно для Поля, так что внезапное решение ее подруги было еще и жестоким, и толстяк Поль, обманщик и притворщик Поль, очень страдал. Но Сибилла и не подозревала, что страдал он до такой степени – до сих пор худоба была исключительной привилегией ее подруги, а теперь Поль исхудал настолько, что она с трудом узнала его. Он обернулся как раз в тот миг, когда Сибилла наконец его узнала, и, поскольку Сибилла нисколько не изменилась, Поль с радостным возгласом бросился к ней. Двадцать лет назад Поль был необыкновенно хорош собой – в нем тогда было что-то от породистого щенка: великолепные глаза, густые волосы, белоснежные зубы и веселый от природы нрав; вот и сейчас, когда он рванулся со своего места навстречу Сибилле, он был похож на поджарую охотничью собаку. Хотя нет, время не пощадило и его; торопясь мимо, оно обошлось с Полем со свойственной ему жестокостью: навстречу Сибилле потрусил сильно постаревший сеттер. В общепринятом смысле слова Поль Сибилле никогда не нравился, вернее, она не видела в нем мужчину просто потому, что он принадлежал другой, а она в силу присущей ей добропорядочности никогда не заглядывалась на чужое. Поль уселся напротив нее, оба они выразили свою радость и обменялись взаимными упреками. Прошло несколько минут, и Сибилла удивилась тому, насколько Поль стал привлекательнее. Вместе с изрядным количеством килограммов он утратил и апатичное безразличие, которое давно уже сделалось его неизменным спутником. Теперь Поль не казался несокрушимым монументом, зато стал подвижнее, колючее, острее на язык, словно стена между ним и жизнью рухнула, словно внезапно ему открылось многое, к чему раньше ему просто не было доступа. В общем, с бедой, в которую он внезапно попал и о которой помимо воли оповещал своим видом, он справлялся, хотя и лишился сейчас всего: положения, денег, подруги, друзей – словом, всего, что еще совсем недавно было для него если не счастьем, то благополучием. Пока они беседовали, на лице Поля иногда мелькала улыбка совершенно искренняя и веселая, может, несколько неожиданная, но без всякой фальши или нарочитости. Такой улыбки Сибилла у Поля еще не видела. Много лет она наблюдала, как он разыгрывает из себя счастливчика и баловня успеха, и теперь ждала, что он будет разыгрывать отчаявшегося страдальца, но нет – Поль был естественен, искренен, явно несчастен, но без малейшей рисовки и самолюбования. У людей, привыкших втискивать свою жизнь в общепринятые роли (втискивать даже тогда, когда гордость их встает на дыбы), ни чувственность, ни тщеславие, ни лень не одолевают этой привычки. И зная Поля именно таким, Сибилла удивилась естественности этого незнакомца, которого звали по-прежнему Поль. Во взаимоотношениях мужчин и женщин мало чувств, которые были бы длительны и постоянны, но равнодушие – одно из них: и если уж отсутствие взаимного влечения возникло и укоренилось, то оно практически непреодолимо. И тем не менее Сибилла с удивлением отметила, что любуется шеей и подбородком Поля, его скулами, волосами на висках, детскими ушами, видит красоту рук, которым так долго пели дифирамбы, утверждая, что он обладает всесильными руками творца, во что он и сам в конце концов поверил. Но теперь она видела мужские руки, мужчины-писателя, разумеется, изящные с длинными, ровными пальцами, но по-настоящему красивые, влекущие, мужественные, руки мужчины, любящего женщин, руки мужчины деятельного, что было вдвойне удивительно, потому что работал этот мужчина всегда спустя рукава, а женщинам приносил скорее горе, чем радость. И Поль впервые в жизни видел, что Сибилла, за которой он всегда без всякой надежды ухаживал, смотрит на него совсем другими глазами. В конце концов он ей об этом сказал, запинаясь, охваченный желанием, на которое уже считал себя неспособным из-за обрушившихся на него несчастий. Сибилла тоже вдруг остро почувствовала внезапное страстное желание Поля, похожее на любовное помрачение подростка. Очень быстро шепотом они обменялись телефонами, которые знали наизусть, и простились, пожав друг другу руки с внезапной неловкостью чужих людей, – они, которые были знакомы вот уже добрых двадцать пять лет. Расставшись, Поль и Сибилла разошлись в разные стороны, и каждый заглянул в бар поблизости, чтобы выпить рюмку чего-нибудь крепкого.

Интервью с Джоном Керком было для Сибиллы мучением, она и не подозревала, что такое с ней может произойти: она слушала и никак не могла заставить себя услышать то, что он ей говорил. Вывезла ее в очередной раз профессиональная добросовестность; она заставила себя покориться своему долгу.

Встреча с Полем при других обстоятельствах могла бы иметь даже какие-то последствия, но не имела, потому что события понеслись галопом, и Поль оказался ни при чем. И все-таки встреча с Полем могла бы насторожить Сибиллу – насторожить, а не позабавить. Впервые с тех пор, как она полюбила Франсуа, ее всерьез взволновал мужчина, и вдобавок старинный приятель, на которого она вдруг посмотрела совершенно другими глазами.

В первый раз посторонний мужчина взволновал ее настолько, что на протяжении почти часа она не могла думать ни о ком другом. О своей запоздалой любви с первого взгляда она рассказала тем же вечером Франсуа, и он тоже должен был бы насторожиться и встревожиться. Но он, напротив, успокоился, почувствовав, будто с его совести – и прежде не слишком его мучившей – сняли еще один камешек. Оба они хохотали как безумные, так как Сибилла передавала ситуацию с неподражаемым юмором, и оба потом долго еще вспоминали свой безумный смех на мосту через Сену – окна машины открыты, ветер треплет волосы, и под одним из сиденьев мина замедленного действия.

Вскоре Сибилла уехала: приближалась Пасха, а в семье Сибиллы было заведено встречаться на Пасху в Пуатье, в уютном чистеньком домике, купленном ее отцом. Именно в этом домике укрывались от свалившихся на их головы бед все члены этого разветвленного семейства, в нем крестили новорожденных, праздновали свадьбы и оплакивали разводы. Франсуа, которого никогда не осеняла тень семейственности, так как позади не стояло никакого родословного дерева, отстранял от себя многочисленную чужую «листву» как незаслуженную привилегию. А Сибилле длинный деревенский дом на розовато-желтой глинистой земле всегда напоминал о ее корнях. (Хоть и родилась она в Праге.) Дом стоял в двухстах пятидесяти километрах от Парижа, в двухстах километрах от моря и всегда был защитой и ей, и родителям, и братьям, и кузенам, потому что ядовитые испарения столицы никогда не дотягивались до этих бескрайних зеленых полей и непробиваемо синего неба.

Так вот, когда старший брат Сибиллы Дидье вытаскивал из машины ее чемодан, он вытащил из-под сиденья и небольшой плоский сверток. Сибилла, если и удивилась, то не слишком, узнав на страницах почерк Франсуа… Ведь Франсуа всегда разбрасывал свои бумаги, они валялись как попало дома, рассыпались на столиках кафе. Наверняка и эти были нужны ему, и поэтому следовало переправить их как можно быстрее, скорым поездом, а может – почему бы и нет? – просто факсом. Интересно, а есть ли факс в этой мирной глуши?

В общем, вышло так, что Франсуа все-таки ухитрился добраться до этой глуши, да, да, Франсуа, такой по временам возбужденный и нервный, все-таки оказался среди мирных дремотных равнин и сонных коров, чье мычанье почти не тревожило ночной тишины.

Дидье, старший брат Сибиллы, нес ее чемодан и распахнул перед ней ворота. По посыпанному гравием двору они шли рядом, попадая в ногу. В левой руке Сибилла держала листки, подобранные в потемках в «Фиате». Они вошли в желтый круг света прихожей, потом в освещенную лампой гостиную с простодушным и радостным ощущением привычности и надежности всего окружающего, как и должно быть в доме детства. Если бы Сибилла только заподозрила, если бы поняла, что она вносит в дом, она бросила бы эти листки на землю, разорвала бы в клочки, растоптала бы, сожгла, но она не ведала, что классически правильные прямоугольники своими каббалистическими знаками вот-вот разрушат и разрушат надолго безмятежную надежность ее родного дома.

Но сначала прозвучали радостные, теплые приветствия, традиционные семейные шуточки сомнительного свойства, потом был ужин с куском пирога, специально оставленным для Сибиллы, а потом отдых на широкой кровати, где она спала всегда одна, под знакомый-знакомый шорох листвы о ставни. Извечной битве ветвей со ставнями вторил топот собачьих лап во дворе и еще гуденье запоздалого автомобиля, донесшееся совсем уж издалека, с дороги, сквозь толщу тумана. Сибилла заснула быстро, утомленная долгим днем, тряским путешествием в «Фиате» – за секунду до сна она еще колебалась, а не заглянуть ли ей в листки, положенные на письменный стол здесь же в спальне, колебалась, но истома и усталость взяли свое – как же часто лень и усталость бывают к нам добрее и милосерднее, чем любознательность и энергетичность. И Сибилла заснула, подложив руку под голову, и увидела во сне Франсуа Россе.

В тот же час, только на двести пятьдесят километров севернее, в Париже, Франсуа Россе, снившийся Сибилле, потягивался на персидском ковре – каждый оттенок, каждую ворсинку которого создал неутомимый труд ловких женских пальцев в прошлом веке, – самом красивом из бесценных серовато-розовато-сиреневых ковров, купленном благодаря неисчислимым прибылям Гельмута Фогеля, покойного мужа хозяйки ковра. А сама хозяйка, сильно состарившаяся девочка-подросток, лежала рядом со своим любовником и смотрела сквозь застекленную балконную дверь на звезды, в эту ночь очень яркие и очень грозные, какими обычно в Париже они не бывают. Чаще всего городской смог, дым, облака или тучи прячут их царственный блеск, лишь намекая случайному прохожему о том божественном трепете, восхищении и любви, какие испытывали к ним минувшие поколения. Но в этот вечер над Парижем звезды не только пылали, но, ярко, тревожно вспыхнув, еще и падали, и гасли, и Франсуа Россе все пытался припомнить строчки из Виктора Гюго, которые когда-то учил в школе, но память с трудом поддавалась на его усилия:

Моавитянка РуфьТа-та-та вечном дивеТа-та задумалась, какой небесный жнецРаботал здесь, устал и бросил под конецБлестящий этот серп на этой звездной ниве?[3]

Наступает час, миг – один и тот же для всех, – и человеческие существа покоряются колдовству звезд. Они поднимают голову, запрокидывают ее, чтобы полюбоваться ими. Случается такое чаще всего тогда, когда звезды падают дождем, когда все вокруг дышит теплом, когда земля благоухает, когда знатоки называют падающие звезды метеоритами, а поутру удивляются, что не нашли следов от этих метеоритов на своих огородах. Мнимая, но ученость, и пусть самая скудная, но поэзия всегда были чем-то милы Франсуа, а сейчас ему было интересно, почему лежащая с ним рядом женщина по имени Муна, всегда ровная и очень ласковая, не дивилась нежданному беззаконному звездопаду у себя над головой. Вот одна из звезд безрассудно разделила небо пополам между Инвалидами и Монмартром и сгорела в своем мерцающем полете. Франсуа обернулся к Муне и, оперевшись на локоть, смотрел на нее в мягком свете изящной лампы с матовым абажуром, поставленной между ними, – лицо Муны казалось нереальным, некий кинопризрак сороковых годов, которому он все пытался подыскать эпитет, но так и не подыскал. Франсуа никогда не задумывался о ее возрасте, скорее он отмечал качества, какие у нее появились с возрастом, и, как это ни смешно, они казались ему приобретениями, а не потерями.

– Тебя не пугают звезды? – спросил он. – Звезды, которые загораются, падают и опять загораются?..

– Но мы же видим всегда одни и те же звезды, – ответила Муна. – Я знаю, что какие-то из них умирают, гаснут, но наши звезды всегда на небе, наши или почти что наши…