В туманном зеркале

Ресницы Франсуа дрогнули, он повернулся и улегся на спину, улыбнувшись про себя. Да, ничего не скажешь – суждение было женское и к тому же слишком уж уравновешенной женщины – такой женщине все может представиться собственностью, в ее глазах все неизменно и неподвижно. Однако сколько браков разрушилось из-за ощущения нерушимости и чувства собственности, сколько жизней скатилось в бездну, безумие, хаос? Сколько художников творили, не желая смириться с кошмаром неизменности? Шуман… и кто еще? Нет, к курсу истории искусств он сегодня вечером не готов. Они лежали на ковре в легких брюках, босые, и рядом с каждым стояло по бокалу с коктейлем, а открытая в небо балконная дверь предлагала им лицезрение звездных потусторонних миров. Все готов был принять Франсуа в этот вечер, все, кроме ощущения остановившегося времени, когда прошлое выдают за настоящее, а о будущем забывают вовсе… Но обсуждать подобные сдвиги сознания с женщиной он никогда бы не стал – не возникало желания, он и про себя-то иногда спрашивал, а не засела ли у него в голове какая-нибудь махистская дурь?

Франсуа придвинулся к Муне, погладил плечо и стал целовать грудь, вдыхая сумрачный запах духов, да, очень сумрачный для такой, казалось бы, безобидной женщины. Время перевалило за полночь. Сибилла наверняка уже мирно спала у себя в большой детской, куда ему выпало однажды счастье заглянуть одним глазком. И, должно быть, ей снится он, Франсуа, на кровати в доме на бульваре Монпарнас между двумя тихими двориками. И сон Сибиллы не казался Франсуа ложью. Сон ничему не противостоял, он был просто отдален от него, им просто снился один и тот же сон.

– Из чего вон тот твой свитерок? – спросил Франсуа у Муны.

Серо-голубой свитерок Муны напоминал нежнейшее облачко, пух, но чей – птичий, кошачий, одуванчиковый? – в общем, воздушный, но какой, Франсуа не мог догадаться.

– Он из… – начала она, – понятия не имею, из чего…

– Но стоит целое состояние?

– Да, конечно…

И Франсуа заговорил о другом, потому что разговор о свитерке был для него единственной возможностью поговорить о Сибилле, так он выяснял, чем сможет ее порадовать, «этакий мелкотравчатый Сван», – оценивал он себя.

Звяканье графина о стакан вторглось во взволнованный мучительный диалог фортепьяно с виолончелью, в могучий бетховенский прилив. У Муны был не один десяток пластинок, много опер (когда-то она собиралась стать оперной певицей), много классической музыки (два-три конверта, правда, остались нераспечатанными), что-то из Шопена, что-то смутно знакомое из Штрауса и еще много старых оперетт, которые Муна, похоже, прятала, а Франсуа всегда отыскивал. Ему нравились все эти вальсы, польки, чардаши, соблюдавшие строгие правила и в то же время такие кокетливые, веселые, но порой и с каким-то отчаянием: танцы, которые легко было сделать из радостных печальными, из быстрых медленными.

По ковру потянуло неожиданно холодным ветром, и Муна, вздрогнув, прижалась к Франсуа. Он перегнулся и достал из-за ее спины серо-голубой свитерок и накинул ей на плечи, хотя знал, что это не поможет. Слишком долго ей было холодно, так долго, что согреть ее мог только алкоголь, и, может быть, иногда он, Франсуа. Муна жила, дышала в каких-то иных пространствах, даже если любила его, если полюбила больше, чем предполагала. Муна… бедняжка Муна, которую в комедию жизни дурной режиссер ввел на пуантах, и она мечтала любить, петь и пить, как поют, пьют и любят в опереттах Штрауса, но оставалась, в конце концов, наедине с алкоголем, хоть и не теряла никогда благопристойности, и вот теперь, без всяких особых причин, всерьез влюбилась в Франсуа. Франсуа разобрался во всем этом не сразу, а вернее, как следует понял только сейчас. Может, потому, что они себе не лгали, не разыгрывали комедий, не внушали иллюзий. Они на самом деле были друг другу по душе, а не воображали это, не говорили этого, может, поэтому Муна и попросила его только об одном: поработать вместе с ней над пьесой, которая принадлежала другой, точно так же, как другой принадлежал и сам Франсуа. Он все понимал, но не чувствовал, что может сказать ей, что может всерьез поверить, будто между ними уже все кончилось. Как можно сказать «кончилось» о том, что никто не собирался длить, что даже не начиналось? Возможно, главной роскошью их недолгой истории, ее очарованием, возможностью ее и ее правдой и была та самая неспособность как Франсуа, так и Муны хоть однажды заговорить о себе в будущем времени. Ни слова об отдыхе вместе, о путешествии, ни одной совместной мечты. Их единственным будущим было туманное будущее театральной пьесы, которая им не принадлежала и не будет принадлежать никогда, что было заведомо ясно с самого начала. И вместе с тем пьеса была той единственной реальностью, которую они могли обсуждать совместно; в политических вопросах Муна слушала Франсуа, в поэтических пыталась ему подсказывать, хотя память у нее была не лучше, чем у него. Казалось, они должны были бы умереть со скуки, но, как ни странно, непосредственность настоящего и их собственная непосредственность протягивала между ними какие-то полусемейные, получувственные узы, связывая чем-то вроде привычки к непривычному, на что среди всех женщин, которых знал Франсуа, оказалась способна только Муна. А может быть, первым и главным связующим звеном был алкоголь, который и расслаблял их, и поддерживал ту целительную дистанцию, в которой нуждались их сердца? Да, было бы легко, было бы очень удобно свести все особенности Муны к этой одной ее склонности, в общем-то такой естественной, распространенной да и скрываемой очень рассеянно, и этой же склонности приписать отсутствие любых просьб и любовных призывов, хотя порой Франсуа на протяжении целого часа выискивал, подстерегал, не мелькнет ли на ее аккуратно накрашенном детском личике что-то вроде страдания или обделенности, – ловил, ждал, но не дожидался.

Было в Муне еще и стремление к изысканности и желание каждую минуту выглядеть элегантной, было неустанное охорашивание, словно он не сводил с нее глаз, и эти ее постоянные усилия и льстили Франсуа, и вызывали уважение, и наполняли ответственностью. Он спросил Муну шепотом: «Ты хорошо себя чувствуешь?» – без всякой надежды на ответ и поменял пластинку одним нажатием клавиши, даже не посмотрев, какую ставит. Он никогда не задавался целью заведомо получить удовольствие – в любви ли, в музыке: он предпочитал прислушаться к первым аккордам, иногда терпеливо подождать минуты три, слушая то, что было ему не по вкусу, с тем чтобы все-таки дождаться пассажа, который вновь привлечет его внимание и одарит радостью. Он был слишком ленив, он не любил никакой утрированности ни в искусстве, ни в жизни, как не любил и определенности, которая неминуемо к чему-то обязывала. Да, он был слишком ленив или, наоборот, чересчур внутренне возбудим и чувствителен.

– Нет, – отвечал ему полусонный голос Муны, дремлющей на его плече, отвечал из полутьмы авансцены, а в глубине, на заднике, цвели и ликовали звезды, светились и переливались городские огни, там, в огромном парижском небе, – нет, я себя чувствую скверно: слишком много выпила, слишком долго живу, я…

– Ты слишком мало меня любишь, – произнес он, желая избавить ее от самоуничижения – впервые он почувствовал, что она к этому близка.

– О нет, неправда, – произнесла она со своим неизменным придыханием. – Знаешь, все началось с коридора, где ты стоял вместе с Сибиллой. Ты наклонился к ней, ты был сама решительность, а она сама красота, и твоя, вся твоя… Да… и с тех пор я люблю тебя с каждым днем все больше, и ты это знаешь сам…

Но Франсуа больше не слушал, не слышал. У него вдруг как-то странно свело ухо, и не только ухо – сердце. И голос сказал: «Сибилла… Господи! Что же я делаю? Я же потерял ее! Потерял Сибиллу… Что же я такого совершил, что потерял Сибиллу, которая любит меня?..»

Как будто он мог ответить…

Глава 14

Первый акт начинался именно этой фразой, Сибилла прекрасно помнила ее: «Так еще рано! Что же ты делаешь здесь один, среди этих пустынных полей? Ищешь кого-то? Нет. Ты уже никого не ищешь». Вот. А дальше все было очень похоже на прежнее, но совсем другое – хоть плачь, хоть смейся. Идиот, который с утра пораньше слоняется по полям, сам не зная, чего ему там нужно, и был тем самым Сержем, которого ей доверил Антон, юный чех, родившийся в родной ей Праге.

Свою пьесу Антон продолжил в манере необычной и трогательной, но, к сожалению, не успел закончить и доверил завершить ее Сибилле, которая очень точно чувствовала ее эмоциональную тональность. Но вторгся третий – настоящий грабитель. Он превратил пьесу в вызывающую утробный смех пошлятину, и грабителем этим был ее возлюбленный, самый близкий ей человек на земле, ее спутник, ее друг, ее брат, ее любовник и покровитель, ее демон и ее наставник, радость и забота: но теперь выходило так, что он оказался некой противоположностью того, каким она себе его представляла, каким считала своего возлюбленного. Слезы не красили Сибиллу Дельрей. Но сейчас, уперевшись локтями в подоконник, она безутешно плакала, читая и перечитывая пьесу, которую получила на чешском языке, которую перевела, пьесу, которую ей доверили. Медленно перелистывала она страницу за страницей, и упавшая слеза размывала слово или два, а случалось, падала и на пометку, сделанную красным карандашом поверх строки, несомненно, женской рукой – рукой, которую Сибилла могла бы нарисовать по памяти, рукой, которая – она знала точно – принадлежала Муне Фогель. Так значит, у Муны Фогель Франсуа проводил свои таинственные часы второй половины дня – зарывшись в ее простыни или зарывшись вот в эти бумаги, что было совершенно одно и то же, или даже хуже, потому что для человека пишущего бумаги и дороже, и ближе. Муна Фогель… так звали женщину, о возрасте которой говорить было бы неприлично. Впрочем, дело было совсем не в Муне Фогель, а в Франсуа. Франсуа, вместе с которым Сибилла жила, кажется, с тех самых пор, как узнала, что такое мужчины, или жизнь, или природа, или Париж, или метро, или книги…

Сибилла чувствовала, что жизнь ее зашла в тупик, что сама она мгновенно и навсегда состарилась и сделалась очень жалкой и, вполне возможно, истеричной, в общем, одной из тех несчастных женщин, каких в Париже бесчисленное множество, – сбитых с толку, со странностями, той же Ненси, утратившей свой стержень, женщиной без привязанностей, возможно, выскочкой или интриганкой, помешанной на успехе, какой она никогда не была и надеялась, что никогда не будет, благодаря или просто из-за Франсуа и той влекущей опасности, какой он всегда умел ее подразнить. Нет, дело было совсем не в том, чтобы вернуть себе Франсуа или найти кого-то в его духе, что было бы вполне возможно… Дело было в том, что любила она совершенно другого человека и любимый ею человек был неповторим.

Неповторима была и пьеса, и для нее не будет двух премьер: шутовской и сентиментальной под одним и тем же именем никому не известного чеха. Не будут петь дуэтом и критики, не будет дифирамбов и насмешек в адрес двух совершенно противоположных версий одной и той же истории. Сибилла немедленно отошлет текст своему другу-венгру, пусть он поступит с пьесой, как сочтет нужным, но уж в одном она будет уверена твердо: водевиля он из нее не сделает. Сама она больше к ней и не прикоснется. И Сибилла заплакала еще горше, кусая пальцы, как плакала в пятнадцать лет.

Франсуа звонил ей в деревню трижды, и по голосу Сибиллы понял, что она прочитала новый вариант пьесы, и тогда вдруг внезапно вспомнил, куда засунул этот проклятый вариант вместе с папкой. Он прямо-таки увидел, как запихивает пачку листков под сиденье и, прекрасно зная свою рассеянность, клянется себе вспомнить о ней на следующее утро, так как сейчас руки у него заняты: и журналы, и взятая из химчистки по просьбе Сибиллы одежда, и кое-какой инструмент, прихваченный из гаража. Как же он был нагружен, припомнил он огорченно, но не без сочувствия к самому себе. Бедное, несчастное двуногое – что, в конце концов, с него взять! Но ведь он же чувствовал себя героем, когда Бертомьё загорелся желанием устроить на будущей неделе ужин и пригласить Сибиллу, – героем дурацкого телесериала: он так и видел себя в безупречном смокинге, протягивающим с широчайшей улыбкой Сибилле безупречно отпечатанную рукопись: «Перелистывай, дорогая, я тут кое-что набросал, мне очень важно, что ты об этом думаешь…» И дальше, все в тех же радужных тонах: «Я писал эту пьесу вместо своей работы в издательстве, поэтому мы и купили машину и расквитались с кое-какими долгами, все благодаря таинственным трудам на квартире у совладелицы театра, а иногда даже у нее в постели…» Каким же самонадеянным идиотом он был!

Франсуа припомнил, какие делал подарки Муне – мелочь, пустячок, но из самых дорогих, – делал из чувства неловкости, щепетильности, чтобы сохранить достоинство в собственных глазах. Нет, хоть этого Сибилла не знает… Хоть не испытывает к Муне… Он попытался набрать воздуха, попытался сказать себе: «Я дышу», но легче не стало. Лжеца, лицемера, ненадежного друга, двурушника и предателя уже презирала в нем Сибилла. И то, что пошел он на это ради того, чтобы купить ей «Фиату», о которой она мечтала, совершенно ничего не меняло.

Сибилла задержалась на четыре дня, ни о чем не предупреждала, и Франсуа застал ее уже дома на бульваре Монпарнас – дома, где больше не было ничего домашнего: удивительно, как быстро все пришло в запустение, ведь и недели еще не прошло. Но Франсуа дома и не жил. Он приходил, как обычно, часам к пяти или семи вечера и ждал, лежа на кровати, когда убеждался, что Сибилла не приедет, то где-то около полуночи возвращался к Муне. К ней по-прежнему испытывал какую-то особенную нежность, правда, несколько апатичную – вовсе не в том смысле, что они не занимались каждый вечер любовью, но когда он говорил ей вдруг: тише, тише, то совсем не потому, что Муна готова была сказать или сделать что-то необычайное. Она вообще ничего не говорила.

Муна возвращалась домой около шести часов и тоже ждала, неподвижно сидя перед телевизором в обществе графина с каким-нибудь коктейлем и Курта, ожидавшего распоряжений на кухне. Всерьез она напилась только однажды и спала у себя в спальне, так что Франсуа пришлось лечь одному в комнате с голубями, растянувшись поперек кровати. Франсуа казалось, что за это время произошло неисчислимое количество событий, что было принято множество необратимых решений, но принято не им, и не Муной, и не его красавицей Сибиллой, там, в ее далекой деревенской глуши. Париж то радовал солнышком, то огорчал дождем, как оно и свойственно весне.

Когда на четвертый день он увидел, что Сибилла дома, а вернее, сначала увидел во дворе «Фиату», то испытал легкий шок, как будто за это время машина должна была рассыпаться. Именно в этот день они впервые договорились с Муной встретиться где-нибудь в городе и поужинать в ресторане, так что теперь он чувствовал себя пойманным в ловушку. Потом он собрался с силами и вошел. Сибилла стояла у шкафа, укладывая вещи. Когда он ее увидел, то с неодолимой ясностью, как всегда, почувствовал, ощутил, что никого в своей жизни не любил, кроме нее, – очевидность, пусть истрепанная, но тем более неоспоримая. А все его мысли о жизни без нее, все кошмары последних четырех дней показались ему чем-то надуманным, иллюзорным, бред, да и только. Перед ним стояла Сибилла, он так хорошо знал ее: выражение глаз, впадинка у виска, все ее гибкое подвижное тело, горячие и такие свежие губы, плотная крепкая шея – все это принадлежало ему, он завоевал все это, взял под свое покровительство, защищал, оберегал почти всю свою жизнь, а точнее, ему казалось, что будет оберегать всю оставшуюся.

Он шагнул навстречу Сибилле, а она стояла, не двигаясь. «Красавица, настоящая красавица, – думал Франсуа, – и моя, всерьез, по-настоящему моя». Предположение, что какой-то человек или какие-то обстоятельства способны посягнуть на их прошлое, разрушить их совместную жизнь, погубить их любовь, такую неистовую и нежную, было до того жестоким и неправдоподобным, что на секунду ему стало смешно и необыкновенно спокойно. Он глуповато улыбнулся и протянул к ней руки, протянул и тут же опустил.

Сибилла так привыкла видеть в каждом шаге, каждом поступке Франсуа только хорошее, оборачивать каждый его промах в удачу, во всем видеть его правоту, что его горе показалось ей – как это и бывает именно у таких женщин – справедливым воздаянием, а значит, полным правом на жестокость, какую предполагает справедливость. Поэтому сейчас ей было сладостно презирать его, ненавидеть и считать не только возможным, но и необходимым их бесчеловечный разрыв. В ее глазах он был неизбежен. Франсуа винил себя только в неверности, она считала его воплощением подлости и низости. Как опасно не понять существа обиды близкого тебе человека. Сибилла и думать забыла о Муне, она думала только об Антоне, о его пьесе, о театральной администрации, которая постаралась заманить ее в ловушку, чтобы предать покойного Антона. Она видела в этом трагедию, потому что трагедию переживала сама, хотя называлась ее трагедия «Горе» или «Разочарование». Сибилла и в мыслях не допускала стать участницей водевильной истории с изменой – нелепой, унизительной, если не для них обоих, то уж для Франсуа во всяком случае, из-за преклонного возраста Муны, хоть она о нем и не вспомнила. Но Муна для Франсуа обладала притягательностью, будоражила воображение, была для него желанна, обольстительна, опасна, как бывает любая соперница.

Однако в глазах Сибиллы, которая никак не могла чувствовать соперницей женщину на двадцать лет старше себя, увлечение Франсуа было еще одним постыдным маневром, способом заполучить поддержку несчастной стареющей женщины, чью привлекательность другой женщине не дано было понять. Почти не опасаясь Муны, Сибилла даже жалела ее. И когда Франсуа сказал: «Ты же знаешь, я люблю только тебя… Я никогда не любил никого, кроме тебя…», Сибилле и постель, и верность показались куда менее важными, чем казались они Франсуа. Она смотрела на него со снисходительной горечью. Ни единой секунды она не сомневалась, что он любит только ее! Но, кроме нее, он, оказывается, любит еще и деньги, и власть, и успех, и ради всего этого пошел на постыдный компромисс, и завяз в той поганой тине, которой они всегда брезговали. На этом взаимном непонимании они и расстались, том же самом непонимании, которое начало их отдалять друг от друга год назад.

Сибилла укладывала в чемодан вещи, и у Франсуа было время открыть ящик и показать ей контракт, который передавал ей в полное владение дом.

– Ты же здесь у себя… – сказал он прерывающимся голосом.

Еще какое-то время назад она бы заколебалась, но сейчас точно знала: это его право всегда сюда вернуться.

– Сибилла… – произнес Франсуа, и в глазах его стояли слезы, а она ждала, когда же он уйдет.

Уже совсем другой Франсуа смотрел на совсем другую Сибиллу. Потом он ушел, пошатываясь.

Чуть позже Франсуа позвонил Муне, сказал, что очень плохо себя чувствует и зайдет ее навестить завтра. Ночь в жалкой гостиничке на Елисейских полях была ужасающей. Франсуа думал и передумывал их историю, а вернее, отсутствие всяких историй между ними, и не мог упрекнуть никого – ни себя, ни Муну, ни Сибиллу.

На другой день в назначенный час он был у Муны. Но нашел только записку, Муна писала, что сейчас не в силах что-либо для него сделать, что должна поехать отдохнуть и провести свой обычный весенний курс лечения в немецком городке, о котором он и знать не знает, и что, если он захочет, они увидятся после ее возвращения. Вернуться она собиралась числа двадцатого марта, а сейчас было только первое. В общем, у Франсуа было вполне достаточно времени, чтобы забыть Муну или дожидаться, забыть Сибиллу или ждать ее. Вполне достаточно времени, чтобы страдать.

1996 г.