В туманном зеркале

Он взглянул на противоположный край кровати: еще десять минут назад – он мог поклясться – там спала Муна, но теперь никого не было.

– А-а… – начал он обиженным и жалобным тоном.

Потом торопливо обшарил простыню, на которой должна была лежать его любовница, и только тогда окончательно признал, что ее нет.

Да, Муны не было. Он был один в спальне с воркующими голубями, не знал, сколько времени, не знал, что ему и думать. Следующие десять минут он строил всевозможные предположения. Конечно, он мог бы немедленно встать и отправиться на поиски Муны, но, во-первых, на нем была только пижамная куртка, и хотя она была длинная, и вид у него был вполне пристойный, ему совсем не хотелось наткнуться в коридоре на верного Курта, прибывшего из Дортмунда, и, во-вторых, он не знал ни расположения комнат, ни привычек, ни распорядка дня Муны, что могло повлечь за собой какую-нибудь нежелательную встречу – нежелательную, в первую очередь для Муны. Его одежда наверняка осталась в ванной, но какая из дверей ведет в ванную? Франсуа чувствовал, как он смешон, но пенять было не на кого: он сам сделал все, чтобы приехать сюда, сам вынудил Муну принять его и оставить у себя. А что, если она привыкла к таким ночным визитам? Что, если уже уехала в театр, оставив ему в прихожей записку? А он так и пролежит все утро один в комнате, которую Муна еще не успела до конца обставить, слушая, как воркуют сумасшедшие голуби, и не зная, на что решиться?

Франсуа в четвертый раз опустил ногу, ища ковер, и тут заметил, как дверь медленно приотворяется, кто-то проскальзывает в нее и закрывает дверь за собой. Некто скользнул в постель, улегся возле него, всеми силами стараясь не нарушить его предполагаемый сон, и сопровождающий этого некто запах рисовой пудры окончательно подтвердил присутствие Муны. Успокоенный, обрадованный, полный нежности, Франсуа принял Муну в свои объятия.

Его снова приятно удивила ее округлость, плотность, удивительно нежная кожа; нравилась ему и ее манера говорить – любезная, кокетливая, доброжелательная, очень устаревшая в наш век всяческих звукоподражаний, но тем более отрадная. Франсуа нравились именно те изъяны Муны, которыми она была обязана своему возрасту. Начало было хорошим: к этой женщине он испытывал нежность. Нежность была причиной и приятного утра, и беспокойной ночи, нежность и чувственность, конечно, тоже. Хотя чувственность в таких случаях его удивляла больше, чем нежность. Недобрые чувства к женщинам ему давались труднее: враждебность, презрение, ненависть он должен был еще нажить. Правда и то, что у него никогда не было любовницы, которая нужна была бы ему только физически, – в его глазах физиологическое отношение к женщине было крайностью, и он его не понимал. Тот факт, что мужчина прилагает усилия, чтобы свою единственную свободную ночь провести с некой женщиной (даже если в начале вечера он только предполагает такую возможность, а в середине и вовсе от нее отказывается), факт, что мужчина добивается этой ночи, а утром вновь эту женщину хочет, означал безусловную привязанность. Явную и неоспоримую.

Утром Муна и сказала ему ласковым и немного жеманным тоном, каким говорила все, что задевало ее за живое, что казалось ей любопытным или всерьез ее трогало, – сказала, что он безумно красив…

– Безумно, – сказала Муна, – необыкновенно, потрясающе красив.

Франсуа растерялся. Хотя, конечно, бывало, что его любовницы восхищались им, но ни одна не доходила до таких крайностей. В конце концов он рассмеялся. Ему польстило преувеличение, исходящее от молчаливой и очень сдержанной женщины, которая, казалось, даже забыла об их первой близости.

– Почему ты смеешься? Тебе что, не говорили этого? Может, тебе вообще никогда такого не говорили?

И она тоже рассмеялась, но недоверчиво, потому что «такого не может быть».

– Уверяю тебя, – настаивал Франсуа, – никому и в голову не приходило…

– Не верю! Неужели тебе никогда не говорили, что невозможно устоять перед…

Одной рукой она обняла его, а указательным пальцем другой водила по его лицу и шепотом, очень серьезно говорила что-то совершенно сумасшедшее и в то же время конкретное об уголках его потрясающего рта, волнующем абрисе щеки, расстоянии между губой и носом. И пока Муна рассказывала ему о его собственном лице, он чувствовал, как ее ресницы щекочут ему шею, «длиннющие», как было принято говорить у Сибиллы и ее молоденькой приятельницы.

Потом Муна стала рассказывать ему, как он входит в комнату, как двигается, и Франсуа невольно хмурился, хотя ее слова удивляли его, забавляли и вызывали нежность, потому что неловкости, какую он должен был бы испытывать, он не испытывал, – чего-чего, а никакой неловкости с Муной не возникало, как это ни странно. Он и сам удивлялся той непринужденности, какую чувствовал, находясь рядом с этой совершенно чужой ему женщиной – женщиной другого круга, другого поколения, другой профессии и, по существу, даже не соплеменницы.

– Ты безумица, – ласково сказал он.

И вдруг ее веки, два крыла, трепещущие у основания его шеи, взлетели, Муна подняла голову.

– Боже мой! Ты проголодался! – воскликнула она. – И, конечно, хочешь пить!

Описание донжуана, которое она только-только начала, было вмиг оставлено, и, набросив халатик, Муна полетела на кухню, а Франсуа усмехнулся, неожиданно почувствовав укол разочарования, когда ее рассказ прервался.

Сибилла должна была прилететь вечером с последним самолетом «Эр-Франс», как сообщила Франсуа секретарша в журнале, куда он позвонил где-то около двенадцати. Он сказал о возвращении Сибиллы Муне, а Муна предложила ему взять с собой и прочитать исправленное начало «Шквала»: кто-то уже переделал первый акт по ее замечаниям.

– Разумеется, я понимаю, – сказала Муна, – что по-авторски распоряжаться текстом имеет право только Сибилла и, может быть, еще ты. Но если мое предложение устроит Сибиллу, то я с удовольствием поставлю вашу пьесу у себя в театре, так что все зависит только от нее.

Но поскольку времени до вечера было еще очень много и Франсуа хотелось провести его у Муны, а не торчать одному в доме на бульваре Монпарнас, тем более что с утра туда должна была прийти прислуга, которая раз в неделю приходила к ним прибираться, и все убрать, а от него, Франсуа, только и жди, что беспорядка, – в общем, Франсуа уступил уговорам Муны, уселся на канапе в большой гостиной и принялся за чтение.

Серж, герой «Шквала», был человеком в высшей степени благородным и чувствительным; жена изменяла ему, выставляла на посмешище, но из любви к ней он все терпел. Кротость Сержа по отношению к жене трогала куда больше Сибиллу, чем Франсуа, который по исконной мужской природе невольно негодовал, над чем они оба с Сибиллой посмеивались. Славянская душа, Серж был необыкновенно трогателен, но играть его нужно было крайне сдержанно, чтобы в глазах западной публики он не выглядел бесхарактерным слюнтяем, непонятным и отталкивающим. Муна предлагала совершенно другое истолкование характера Сержа: он лишь претендовал на благородство – нелепый, ходульный, претенциозный, он невольно раздражал всех своей снисходительностью и был уморительно смешон. Измена, таким образом, становилась понятной, жена вызывала почти что симпатию, любовник тоже. Акценты были переставлены так, что начинало даже казаться, будто именно таков был изначальный замысел автора, и невольно возникал вопрос: а так ли уж удачен последующий, та трогательная, чистая, сентиментальная пьеса, которую, в конце концов, автор оставил Сибилле? Франсуа не ожидал, что будет, читая, хохотать во весь голос – как-никак, и он немало потрудился над переводом и заранее отметал смешную, на его взгляд, идею переделки. И в чем-то оказался прав: пьеса стала смешной до невозможности. А Муна оказалась права в одном, но очень существенном пункте: такую пьесу легко было ставить, легко играть и легко надолго удержать в репертуаре (с некоторых пор в театр стали ходить в основном для того, чтобы посмеяться).

Муна уехала в театр раньше, чем Франсуа кончил чтение. Он побродил еще немного по комнатам, просто так, без всякой цели. Верный Курт стряпал на кухне что-то вкусное, и по квартире ползли аппетитные запахи. Франсуа насмешливо представил себе, что это его дом, что вечером он возвращается сюда и садится с Муной за ужин, заботливо заказанный ею для своего донжуана, и вдруг сердце у него опять ностальгически защемило, словно более полного счастья он и представить себе не мог… Дома спагетти, вне дома ресторан – вот извечные два сосца, которые поддерживали его жизнь. Чтобы после своего сумасшедшего рабочего дня Сибилла еще захотела баловать его лакомой домашней стряпней – такого он и представить себе не мог.

Франсуа купил несколько роз, чтобы поставить их на столик в прихожей. Со знаменитым танцовщиком Сибилла должна была встретиться где-то в полдень, она с ним обедала, а потом вскоре и на самолет. Наверняка она почти не спала в поезде, наверняка вернется совершенно измотанная, так что на всякий случай он купил еще пиццу и холодную курицу. Дом, слава богу, был убран и блестел чистотой. Франсуа успел даже дописать свою статью и отправил ее в редакцию по факсу Сибиллы. Гораздо дольше он решал, куда бы деть исправленную рукопись «Шквала». Бросить где попало – глупо, положить на виду – тоже, и в том, и в другом случае придется немедленно давать объяснения, а к ним он еще не был готов. В конце концов он положил ее к себе на стол под бумаги. Сибилла никогда не роется на его столе, а тем временем он, сам или с помощью Муны, что-нибудь да придумает, – да-да, Муны, помощь которой еще вчера казалась ему невозможной, а сегодня само собой разумеющейся и естественной.

Дожидаясь, когда прилетит самолет, и потом еще полчаса, которые уходят на дорогу от Орли до дома, Франсуа проглядывал рукопись, прикидывая, можно ли ее переделывать и дальше в ключе, предложенном Муной. Текст ложился отлично, реплика за репликой, которые они так мучительно продумывали с Сибиллой. Работа шла быстро, складно: мелкими изменениями, которые, казалось бы, почти не затрагивали текста, он вытягивал на поверхность смехотворную нелепость ситуаций и менял пьесу по существу. Любопытно, что в таком виде она становилась куда правдоподобнее. Наивность изначального варианта казалась Франсуа менее оригинальной, чем цинизм нынешнего. Он невольно вздрогнул, когда пробило девять часов, быстро сунул рукопись под стопу исписанных бумаг и потянулся с ощущением, что эти несколько часов он вбирал мысли, витающие над текстом, – чужим, ему не принадлежащим, – и воплощал их на бумаге совсем по-новому.

В десять часов – три звонка, потом звяканье ключей, но Франсуа все-таки успел первым, и сам широко распахнул дверь. Растрепанная, ненакрашенная, помолодевшая, чудеснейшая Сибилла бросилась ему на шею. «Девчонка, просто девчонка», – думал он, тая от нежности и неизменного радостного изумления перед ее красотой. Франсуа прижимал Сибиллу к себе, вдыхал родной запах, и ему хотелось что-то или кого-то за нее благодарить.

– Какая встреча! – смеялась Сибилла, счастливо блестя глазами. – А расстались мы только вчера! Ты что, удивлен, что меня видишь?

– Я удивляюсь, только когда тебя не вижу, – ответил он, не заметив двусмысленности своего ответа.

А для Сибиллы этой двусмысленности не существовало, она чувствовала совсем не то, что чувствовал Франсуа. Напряженность промелькнувших суток: поезд, такси, самолет, опять такси, бессонница, утомление, усилия, потраченные на то, чтобы получить номер в гостинице, купить билет, ее спешка, ее ожидание встречи, напряженность ее стремления обратно, конечно, необязательная при их прочных, устоявшихся отношениях, но такая естественная из-за ее любви к Франсуа, – в общем, эта напряженность теперь спала, оставив после себя смутное ощущение горечи, недостаточности, неполноты и какой-то обманутости, но Сибилла если и винила в нем кого-то, то скорее жизнь вообще, а вовсе не Франсуа – ни его характер, ни поведение. Подобную горечь, известную всем влюбленным, она испытывала и раньше и не сочла ее за новость.

Чтобы привести себя в порядок, она улеглась в теплую ванну – испытанное средство от любой усталости. Франсуа присел на краешек и рассказывал о своей статье, потом прочитал ее и с любопытством стал расспрашивать о Мюнхене и знаменитом танцоре. Вопросы были ничуть не ревнивыми: подсознательно он считал донжуанство танцовщика сильно преувеличенным. Еще он потер Сибилле спинку, внезапно изумившись, до чего его большая девочка женственна. В ответ на его комплимент Сибилла рассмеялась, но любовные притязания отклонила: она слишком устала. Сил не было даже на ужин – ни пиццы, ни курицы. Франсуа не настаивал. Чувственность его сейчас была не здесь. Он не подозревал об этом, не задумывался, не пытался понять где, но чувственность его сейчас была не с Сибиллой.

На бульваре Монпарнас ни единого голубя, его навещали иногда дрозды, само собой, прыгали и чирикали воробьи, по ночам частенько кричала сова. Порой Сибилла и Франсуа слышали, а может, хотели услышать крики чаек: в последнее время орнитологи сообщали, что они покидали моря, в которых скопилось слишком много ядовитых отходов, и предпочитали сушу. Мысль об отравленных морях больно задевала и Франсуа, и Сибиллу, точно так же, как волновали их и все другие природные катастрофы, о которых все чаще и чаще говорили не только экологи, но и другие перепуганные своими наблюдениями жители Земли.

Сон Сибиллы потревожило чириканье воробьев. Она открыла глаза, поняла, что в Париже, у себя дома, рядом со своим любимым, и вновь прикрыла их, наслаждаясь ощущением покоя. Однако стрелки приближались к девяти, и Сибилла бегом побежала под душ, потом бесшумно оделась, стараясь не разбудить Франсуа, хотя при этом все же уронила нечаянно сумочку, случайно задела стул, выдавая свое неосознанное желание перемолвиться с ним хоть словечком. Но Франсуа спал как сурок, зарывшись лицом в подушку, что случалось с ним нечасто. И Сибилла сбежала, будто воришка.

Как только хлопнула дверь, Франсуа поднял голову. Он проснулся уже давно, но упорно цеплялся за неверную дремоту, отгораживаясь ее туманной пеленой и от себя, и от Сибиллы, баюкая себя полусном, чтобы не возвращаться к дневным мыслям. Он опять почувствовал себя простуженным: душевный неуют у него всегда совпадал с физическим. На глупости и безумства он был способен, только чувствуя себя здоровым, усталость возвращала его, впрочем, как и большинство людей, к нравственным устоям ответственности и житейским заботам.

Одеваясь, он увидел мирно лежащий на кресле свитер Муны или ее мужа, а может, любовника. Вчера он совершенно позабыл о нем, а теперь его голубизна так отчетливо выделялась на фоне темного пиджака. С ума сойти! Он так тщательно упрятал вчера рукопись, убрал все следы, оставленные предыдущими сутками, – и оставил на самом виду несомненное доказательство! Франсуа мигом прикинул все возможные объяснения: когда-то свитер одолжил ему приятель, и он вдруг обнаружил его на полке. Не годилось. Сибилла куда лучше него знала весь его нехитрый гардероб. Пошел вчера и купил? Франсуа подумал и решил, что вариант покупки самый подходящий, даже несмотря на оторванный ярлычок. Вот только где? Да неважно! В любом из магазинчиков на бульваре! Но и тут, как и во всем остальном, он не будет забегать вперед и дождется вопроса Сибиллы. Вполне возможно, что она и не заметила голубого свитерка. Иначе сказала бы сразу. Сибилла не из тех, кто копит подозрения, она из тех, кто незамедлительно их разрешает. А пока ему непременно нужно позвонить Муне, чтобы застать ее, – до одиннадцати она дома! И Франсуа с удивлением отметил, насколько звонок Муне, еще позавчера почти что невероятный, сегодня кажется ему естественным и будничным, хотя эта естественность и совершенно противоестественна для его прямого долга.

«Во что ты ввязываешься?» – впервые спросил он себя, водя бритвой по щеке перед зеркалом. Ответить он не мог, но твердо знал одно: он никогда не причинит зла Сибилле. Вот это ему было ясно. «Никогда!» – повторил Франсуа вслух с той решительностью, которая как раз и говорила, что именно в этом он и не был уверен. Если Сибилла вдруг узнает о Муне, о них с Муной, что она почувствует – боль? Обиду? Или презрение? Подсознательно он предпочел бы издевку Сибиллы – над ним самим, над возрастом Муны; заурядность реакции Сибиллы подчеркнула бы незаурядность его отношения к Муне. (Мстительная пристрастность его прежних любовниц при разрыве позволяла ему расставаться с ними даже без угрызений совести.) Но, в общем-то, ему было не по себе, как всегда, когда он не бывал наказан за свои проступки.

– Мадам ушла, – сообщил ему верный Курт, – она просила господина Россе позвонить ей в театр.

Когда Муна взяла телефонную трубку в театре, то заговорила тем светским, но слишком громким голосом, который невольно выдавал ее возраст, – так говорят по телефону женщины старшего поколения.

– Добрый день, – сказал он, – это Франсуа Россе.

– А-а, господин Россе, – отозвалась она. – Какое приятное совпадение! А мы только что говорили о вас с нашим другом господином Бертомьё.

– Да что вы? Совпадение? – Франсуа вдруг почувствовал прилив безудержного озорного веселья, которое удивило и взбудоражило его самого и которое наверняка чувствовала в себе и Муна, если только бедняжка… (Муна и в самом деле была уж слишком безупречна), – и он продолжал: – И о каком же совместном падении, милая Муна, вы сказали нашему прекрасному другу Бертомьё, у которого, как вы знаете, такая ужасная репутация?

– Что? Что? Я не расслышала! Я очень плохо вас слышу…

– Я говорю, что Бертомьё славен пристрастием к голубому. Моя точка зрения покажется вам специфически мужской, но уверяю, я физически предпочитаю вас и только вас, милая Муна. Я нахожу вас в тысячу, в миллион раз привлекательней Бертомьё, понимаете?

– Да! Да! Если вы настаиваете! (Она чуть ли не кричала в трубку.) Так когда вы приедете?

– А вы гарантируете мне безопасность? Не скрою от вас, милый друг, что, если прекрасный и достославный Бертомьё применит по отношению ко мне насилие, я тут же обращусь в полицию. Префект – мой друг.

– Мы все уладим, не сомневайтесь, – мялась она.

– Я приеду, если вы поклянетесь…

В трубке послышался шум, возглас: «Пожалуйста, осторожнее!», и следом голос Бертомьё:

– Алло! Господин Россе? Из слов Муны я ничего не понял. Так вы приедете или нет? Приедете? Великолепно! В общем, я и не сомневался. Господин Россе, если вы позволите, я буду вас называть Франсуа? Прекрасно! А вы, Франсуа, зовите меня Анри, так будет проще. Так я жду вас, дорогой Франсуа. Подождите секунду, не вешайте трубку!

Мгновение телефон молчал, потом опять послышался голос Муны, бесплотный, бесстрастный, вымотанный, выдохшийся голос, тот самый, который называют «бесцветным». Франсуа расхохотался.

– Ну что? Убедились? Атака началась. Он хочет, чтобы я называл его Анри, а сам будет звать меня Франсуа…

– Да. До скорого… я вас… жду, – пробормотала она, насилу спровадив «целую», которое само просилось ей на язык.

Трубку она, как видно, опустила со скоростью, с какой швыряют гранату с выдернутой чекой.

(И она руководит театром?.. И ей уже за пятьдесят?.. И она прожила бурную жизнь?.. И соблазняла магнатов немецкой индустрии?.. Ну-ну-ну! Какие, значит, все это пустяки!) Франсуа, озорно улыбаясь, вышел из телефонной будки и направился к театру.

Давным-давно он не слышал той робости восхищения, от которой почти срывался голос Муны. Конечно, юмор был армейский, но все равно смешно. Жаль только, что он никогда бы не позволил себе так шутить, если бы не был ее любовником. Разве это не абсурд? А в Муне была какая-то детская «завоспитанность», она и подталкивала Франсуа на дурацкие шутки. Сибиллу бы они смешили не больше минуты. Сначала бы она сказала: «Ну и дурачок же ты!» – и засмеялась. А потом: «Ну будет! Что тут смешного?», если бы он продолжал так плоско шутить. И ей действительно совсем бы не было смешно, и если всерьез, то она была бы права. А вот Муна, несмотря на свой возраст, находила его со всеми его выходками неотразимым, как неотразим для ребятишек в классе лентяй-заводила. Франсуа впервые сравнивал Сибиллу и Муну, еще вчера между ними не было никакого сравнения, еще вчера все достоинства, в его глазах, были на стороне Сибиллы. Подспудно он чувствовал, что сравнивая, предает обеих и мельчает сам, превращаясь в заурядную посредственность. Но все, по существу, сводилось к тому, что Сибилла была для него менее благодарной публикой, чем Муна, что, впрочем, после десяти лет совместной жизни было более чем естественно. Дело было еще и в том, что Франсуа бессознательно всегда искал для себя облегченных вариантов и избегал трудностей; очевидно, с этой его особенностью и были связаны его неудачи, именно она и была в ответе, – если только в подобных случаях можно говорить об ответственности, – за его главный провал на житейском поприще, за то, что он так и не стал писателем…

В вестибюле театра Франсуа на секунду застыл в нерешительности, выбирая дверь; одна вела в директорский кабинет прямо через небольшой двухметровый холл, а другая длинным извилистым коридором метров в пятнадцать. Он толкнул дверь в коридор, зажег тусклую лампочку и заглянул – заглянул из любопытства, желая встретить там живительное воспоминание, но вялость, неуверенность, медлительность мешали ему, и чувствовал он скорее вину и раскаяние, а не подъем чувств, поэтому он поторопился захлопнуть эту дурную дверь и отворил хорошую.

– Ну вот и вы! Вот вы и пришли, а то мы уже начали беспокоиться. Добрый день, голубчик!

Анри Бертомьё, как всегда, разыгрывал или пытался разыграть какую-то роль. В свое время он выдержал экзамен в Консерваторию и сразу же сыграл несколько небольших ролей, требующих приятной внешности, но его внешность почему-то очень быстро и безнадежно устарела. И он пустился в погоню: отпустил себе усики под Дика Поуэлла в 1939 году, нарастил десять килограммов мускулатуры и обрился наголо накануне дня, когда прогремел Жерар Филип, оставил кожаную куртку и подчеркнутую мужественность, чтобы воплотить своего кумира «Орленка» за две недели до «Вестсайдской истории». Что бы ни делал Бертомьё, ему ничего не шло на пользу.

Двадцатый век пожирал сам себя, одно десятилетие соперничало с другим, достижения одного поколения устаревали для следующего, которое очень скоро начинало тосковать о потерях (так 1962 год уже тосковал о 50-х), но во всей этой пестрой мозаике, в этом слиянии самых противоречивых устремлений никак не находилось места для Бертомьё. И вот что удивительно – со временем он усвоил немало дурных актерских привычек, и они оказались куда прочнее, чем его природное естество. Так, что бы он ни играл, он пышно обставлял свои появления и уходы, бросал бесцветные реплики как значительные и хлесткие, и непосвященный зритель недоумевал, почему нужно было так выделять их из баюкающей монотонности однообразия. Игру Бертомьё похвалили один-единственный раз: очень крупный и очень пьющий критик назвал его гениальным исполнителем роли господина Перришона. После этого Бертомьё стал играть большого актера, который пожертвовал своим талантом во имя служения французскому театру, скромно, но прозрачно намекая на свою блестящую карьеру, разбитую самоотверженностью.

– Да вот и я, вот я и пришел, – любезным эхом вторил Франсуа, который не вникал в тонкости игры Бертомьё. – Я не заставил вас ждать слишком долго?

– Нисколько, нисколько… Ничего неотложного, раз мы отложили вашу пьесу на полгода, ведь тогда мы так и не пришли к согласию.

Бертомьё рассмеялся.

– Что доказывает, – прибавил он, – несущественность согласия для принятия решения…

И он выпятил губу с такой важностью, словно процитировал Макиавелли. Муна опустила глаза, чтобы не встретиться взглядом с Франсуа.

– В любом случае решение зависит от мадемуазель Дельрей, – сказала она неожиданно сухо.

– Я предполагаю, что господин Россе, что наш друг Франсуа убедит мадемуазель Дельрей…

– Ваше предположение ошибочно: я никак не могу повлиять на решение мадемуазель Дельрей, которой целиком и полностью принадлежит эта пьеса.

Бертомьё воздел руки к небу – во всяком случае по направлению к небу, так как руки у него были чрезвычайно коротки.

– Тогда, спрашивается, что изменилось после нашей последней встречи? – вопросил он. – Милая Муна, почему среди всех предложенных нам пьес вы остановились…

– Потому что по сравнению со всеми шедеврами, которые нам были предложены, я нахожу, что эта и в самом деле шедевр…

«Ирония… Деловитость, сухость и вдобавок ирония», – отметил Франсуа. Дело явно не клеилось, но, взглянув на Муну, Франсуа успокоился: бледная, напряженная, она теребила в руках носовой платок, словно играла роль, срежиссированную Бертомьё.

– Я думаю, что мы сможем убедить мадемуазель Дельрей, только предоставив в ее распоряжение законченный вариант переделанной пьесы, – сказала Муна Фогель. – И я вижу только одного человека, который способен эту пьесу переделать.

– Тут я совершенно с вами согласен, – торжественно произнес Бертомьё. – Но согласен ли этот человек проделать работу, которая может оказаться совершенно бессмысленной?

– Этот вопрос я предоставляю решать вам, – отозвалась Муна с меланхоличной улыбкой женщины, привыкшей во всех важных вопросах покоряться решению мужчин.

И она вышла из кабинета, пробормотав на прощанье: «Мы еще увидимся, я в театре», оставив изумленного Франсуа наедине с царственно важным Бертомьё, который широким жестом предложил ему пересесть со стула в кресло – место более почетное или, вернее, денежное.

– Разговор предстоит очень серьезный, – сказал Бертомьё, – и я очень рад, что Муна оставила нас наедине.

Хвалил ли он Муну за ее необыкновенную тактичность или в очередной раз намекал на неспособность женщин к деловым разговорам? Передергивать плечами было невежливо, и Франсуа недоуменно вздернул бровь.

– Так вот, – продолжал Бертомьё, – поскольку Муна считает – и она права, – что нам нужна переделанная пьеса, чтобы ознакомить и переубедить вашего друга мадемуазель Дельрей, а у вас есть время и желание поработать над переделкой, то нам нужно обговорить условия.

– Вне зависимости, примет мадемуазель Дельрей переделанную пьесу или нет, – резко закончил Франсуа.

– Безусловно, но если не примет, то получится, что вы потрудились зря. То есть выйдет так, что наш театр заставил вас работать понапрасну…

– Это я уже понял.

Франсуа колебался, какой ответ ему предпочесть: в его распоряжении был добрый десяток, один оригинальнее другого – от «Какой ужас!» до «Кто ничем не рискует, тот ничего не имеет!», «Работа – это здоровье», и кончая глупейшей на свете поговоркой – она казалась ему глупой и сейчас, когда он уже достиг возраста, в котором банальные истины поражают нас своей истинностью, тогда как в двадцать лет поражали своей банальностью, – так вот, той самой поговоркой, которая гласила: «За дело берись, а за успехом не гонись». В применении к театру ее и без того очевидная нелепость становилась просто вопиющей.

– Именно на эту сторону вопроса я и указал Муне, и она как совладелица театра просила именно меня как-то уладить ее с вами. Женщина может иметь дело с деньгами постоянно, и все равно никогда не научится их считать, вы согласны?

– Согласен, – кивнул Франсуа, – но исключительно по неведению, я мало знаком с богатыми женщинами.

– Что служит к вашей чести, – высокопарно одобрил Бертомьё, становясь на секунду клакером.

– Что чистая случайность, и случайность по отношению ко мне весьма нечестная, как мне кажется.

Что-то вроде сообщничества теперь сближало мужчин, тем более отрадного, что возникло оно как необязательное и не предполагало никаких обязательств впоследствии. Франсуа скользнул по Бертомьё взглядом, который был похож на вздох, и получил в ответ точно такой же.

– Ну что ж, вернемся к нашим баранам, – предложил Бертомьё, и лицо его стало подчеркнуто сдержанным, – мы предлагаем вам двести тысяч франков с троекратной выплатой: треть при подписании договора, вторая треть при получении вашего текста, третья по одобрении театром и, разумеется, вашей подругой нового варианта. Если текст будет одобрен, полученная вами сумма будет считаться авансом по отношению к положенным вам шести процентам авторских. Если нет, то с нашей стороны потраченная сумма будет некомпенсированным вложением.

Франсуа даже присвистнул: ну и ну, в деловых людях есть что-то жуткое, так и берут тебя за горло.

– А вы понимаете, чем это вам грозит? Двести тысяч франков могут просто уплыть от вас…

– Профессиональный риск, ничего не поделаешь, – ответил Бертомьё. Бескорыстие его невольно внушило Франсуа опасение, что деньгами рискует только Муна.

– Я не понимаю одного, – сказал он. – Госпожа Фогель показала мне переделанный первый акт, и лично мне он очень понравился. Могу я узнать, почему автор переделки отказался продолжать начатую работу? Что его не устроило?

– Вы что, шутите? – воскликнул Бертомьё. – Чтобы Муна сама продолжала работу?! Или… Неужели она вам не сказала?

Озадаченность на лице Бертомьё сменилась на миг чем-то похожим на смятение. «Если существует чувство, неведомое Бертомьё, – подумал Франсуа, – то именно смятение». Неведение и неуверенность по самой своей природе неприемлемы для лгуна, и Франсуа наконец понял, в какой области милейший Бертомьё все-таки стал крупнейшим специалистом. И, конечно же, весь Париж – то есть узкая театральная элита, – прекрасно знал об этом – все, естественно, кроме Франсуа. Обилие того, чего Франсуа не знал, было феноменально, и даже Сибилла, обладавшая деликатностью, граничившей с равнодушием, порой изумлялась его непосвященности.

– Прелестнейшая Муна, – заговорил тем временем смягчившийся Бертомьё, – так скромна… так деликатна… на свой лад, – тут же уточнил он, и его уточнение немало прояснило для Франсуа. – Если бы вы только знали, дорогой Франсуа, какой жизнью живет эта женщина…

Франсуа умоляюще поднял обе руки. Он не хотел ничего знать, не хотел узнать, например, что Муна в такой-то день занималась любовью с таким-то, а он его видел потом за бильярдом. Впрочем, нет, он был бы не прочь и узнать кое-что, только без дат, без чисел, хотя желание его было глупым, грубым и подловатым, то есть совершенно естественным и понятным. Франсуа куда больше изумляло то, что в нем просыпался рыцарь, который немедленно поднимал щит, едва услышав имя Муны. Как-никак ему уже не двенадцать лет. И если он должен кого-то оберегать, то высокую, молодую женщину с роковым лицом и детским сердцем, беззащитную, как все простодушные люди, как все влюбленные любовницы, одну из тех верных, нерасчетливых, безоглядных женщин, которые изредка попадаются в закромах продажного города, – женщину, какой была Сибилла.