Помоги проекту - поделись книгой:
— И, конечно, во всем обвинили коммунистов, — съязвил Тупая Кирка и, улыбнувшись, посмотрел на Билла.
— А как же иначе! — отозвался Билл, закуривая сигарету.
— Но у коммунистов тогда был тут свой человек, такой невысокий малый по фамилии Докер, — продолжал Динни. — Он очень скоро доказал, что все это ложь. Написал листовку, в которой призывал рабочих не принимать участия в преследованиях иностранцев — они-де такие же труженики, как я вы. Коммунисты, мол, против того, чтобы сеять национальную рознь между рабочими. Это значило бы подыгрывать хозяевам, и безработные ничего не добьются, если будут вымещать свою злобу на иностранцах. Надо взять за горло хозяев, изменить условия труда на рудниках — только тогда для всех будет работа. Том и Докер всю ночь провели на ногах, вытаскивали женщин-иностранок и их детей из горящих домов, пытались образумить негодяев, начавших погром. На похоронах Катичи Том произнес речь. Он сказал, что в смерти Джо повинно несколько безответственных идиотов, что все здравомыслящие люди на рудниках возмущены погромом.
— Молодчина Том! — Лицо Билла просияло. — Можно было не сомневаться, что он так и поступит. И хорошо, что Докер оказался на месте и взял на себя руководство. Я знаю Теда, он парень с характером.
— Мне говорили, что ты сам немножко коммунист, Билл, — заметил Фриско; мысль эта явно забавляла его.
— Немножко коммунист? — усмехнулся Билл. — Да я давным-давно коммунист, и самый настоящий, — ты как считаешь, бабушка?
— Ох, Билл… — голос Салли звучал взволнованно и нежно. — Как бы я хотела, чтобы Том не втягивал тебя во все эти комитеты и прочие свои дела.
Билл рассмеялся.
— Том ни во что меня не втягивает, бабушка. У меня достаточно здравого смысла, чтобы самому во всем разобраться.
— Правильно, сынок, — сказал Динни. — Всегда разбирайся во всем сам. Вот я, к примеру, старый участник рабочего движения, но многие из нас, стариков, стали тяжеловаты на подъем, да и смекалки иной раз не хватает. А движение рабочего класса должно расти и развиваться. И вы, молодежь, обязаны позаботиться об атом. Здесь, на приисках, можно по пальцам пересчитать таких, как Том и ты, которым по плечу эта задача — разъяснять людям, что за цели ставят перед собой коммунисты.
— Все только об этом и говорят, одни — за, другие — против; но таких, которые против — больше, — сказал Сэм Маллет, тщательно взвешивая каждое слово. — Глаза на это закрывать не приходится.
— Сейчас нельзя правильно судить о том, что происходит в мире, не принимая в расчет нас, коммунистов. — Билл с вызовом посмотрел на него. — В золотопромышленности, возможно, не так уж много коммунистов, но и здесь люди начинают понимать, что мы боремся за лучшую долю для всех.
— И вы считаете, что ваше так называемое обобществление собственности явится панацеей от всех зол, так, что ли, молодой человек? — спросил Фриско, любивший поиронизировать. — И этим собираетесь положить конец эксплуатации, нищете, войнам?
— Вы почти угадали, — усмехнулся Билл.
— Я не одобряю социализма, — авторитетно заявил Тэсси.
— Он противен человеческой природе, — провозгласил Тупая Кирка таким тоном, словно этим все сказано.
— Все вы просто закоснели, покрылись плесенью, — с жаром сказал Билл. — Возможно, в свое время вы кое-что и сделали в борьбе за демократические права. Но что вы делаете сейчас? Многие из вас предпочитают почивать на лаврах, либо превратились в отъявленных реакционеров. А ведь никогда еще люди с головой, способные сплотиться и противостоять угрожающей нам опасности, не были так нужны, как сейчас.
— Я понимаю, к чему ты клонишь, — поспешил к нему на помощь Динни, — Даже если кое-кто из нас и смотрит на вещи не совсем так, как вы с Томом, то сейчас, после того, что произошло в Италии и Германии, каждый должен приложить все силы, чтобы фашизм не поднял голову и в Австралии.
— Совершенно верно, — решительно подтвердил молодой Гауг. — Фашизм громит профсоюзы и лишает рабочих их законных прав. Взгляните на Испанию! Фашисты не допустили, чтобы законно избранное правительство управляло страной в интересах народа, — они предпочли ввергнуть страну в пучину гражданской войны.
— Старики еще покажут себя. Билли, — как всегда рассудительно и не торопясь проговорил Сэм Маллет. — Скажи только, что нам делать?
— Вот приходите завтра вечером на митинг, который созывает Лига борьбы за мир и демократию, — улыбаясь, сказал Билл. — Там узнаете. Ну, мне пора: хочу заглянуть к О'Брайену и проводить Дафну домой.
Он вскочил и быстрым шагом направился к калитке, бросив на ходу общее: «До скорой встречи, друзья!». Сидевшие на веранде услышали его посвистывание, когда он проезжал мимо на велосипеде, — все тот же веселый простенький мотив, который он насвистывал, еще когда был мальчишкой.
Динни, Сэм Маллет, Тэсси и Тупая Кирка не замедлили отпустить ему вслед несколько шуточек и острот. Им было немного обидно и неловко выслушивать его упреки, к тому же сделанные с такой запальчивостью, но вместе с тем был понятен его юношеский пыл и задор. Еще добрый час беседовали они, стремясь успокоить растревоженную совесть, вспоминали события и случаи, подтверждавшие, как рьяно боролись они в молодости за право на разработку россыпей, с каким жаром отстаивали свои профсоюзы и требовали избрания в парламент рабочих представителей.
Только Салли была огорчена поведением Билла. Она считала, что он слишком самоуверенно и заносчиво держался со старшими.
— Это мы-то закоснели, мы покрылись плесенью? — проворчала она, обращаясь к Мари. — Интересно, что бы сказал Билл, если бы ему пришлось вынести такую борьбу, какая выпала в свое время на нашу долю? Что ж тут удивительного, если кое-кому из нас и хочется теперь посидеть спокойно и ни во что не вмешиваться?
— Но мы не можем себе этого позволить, chèrie,[1] — решительно заявила Мари; она сидела, сложив на коленях белые, изуродованные артритом, не сгибающиеся в суставах руки. — Во всяком случае, сейчас, когда фашизм причинил столько страданий народу в других странах, просто нельзя оставаться безучастной.
— Нас это не может коснуться. — Самая мысль о такой возможности приводила Салли в негодование.
— Фашисты непременно начнут войну, чтобы добиться своего, — мягко настаивала Мари.
— Нет, нет! — простонала Салли. — Вторая война за нашу короткую жизнь! Да это немыслимо, Марк. Неужели миру снова придется пройти через весь этот ужас и горе?
Мари выглядела такой худенькой и хрупкой в своем черном платье; она разволновалась и с трудом могла говорить.
— Да, снова и снова, — выкрикнула она, — если мы… если люди на всей земле не объединятся и не организуются, чтобы положить конец войне. Но если мы закоснеем и обрастем плесенью, если мы не научимся думать и понимать, что происходит вокруг, если мы так и будем сидеть сложа руки, — мы ничего другого не дождемся.
Глава III
В тот вечер, когда в боулдерской ратуше должен был состояться митинг, на дворе стояла ненастная, дождливая погода. В семействе Тома Гауга только что отпили чай. Том сидел на кухне в кресле у огня, а Билл, расположившись тут же за столом, наспех просматривал свои записи для предстоящего выступления.
Напевая что-то вполголоса, в кухню впорхнула Дафна: ей нужно было выгладить платье, которое она собиралась надеть вечером на танцы. Бросив одеяло для глаженья на край стола, она включила электрический утюг.
— Прости, пожалуйста, Билл, — весело бросила Дафна, — я сейчас!
И снова запела:
— Пора бы и пробудиться от грез, а, Дафна? — Лукавая усмешка пробежала по губам Билла.
Не обращая на него внимания и не прерывая песни, Дафна расправила складки своего воздушного розового платья и провела по ним утюгом.
Красивая девушка, эта Дафна. Такая же красивая, как ветка цветущего миндаля, которую она поставила в кувшин на маленьком столике, намереваясь вечером приколоть к волосам. И разве она не так же, как эти невинные цветы, пылко и неудержимо тянется к свету хрупкого счастья и обманчивых надежд, которые таит в себе неприглядная жизнь этого приискового городка. Она отлично знает, что бури и непогоды могут развеять в прах лепестки ее иллюзии, но это не мешает ей радоваться жизни. А какая она стойкая и выносливая, точно цветущий миндаль! И хотя в чертах ее лица еще заметна девическая мягкость и незрелость, но профиль у нее четкий и смелый.
Из распахнутой двери потянуло холодом. Том, сидевший в кресле, у огня, закашлялся. Билл встал, чтобы закрыть дверь, но на пороге столкнулся с Эйли в пальто и шляпе; на приятном, добром лице его названной матери читалась тревога, которая редко покидала ее в эти ДНИ.
— Ох, Дафна, — с упреком сказала она, — мне кажется, один вечер ты могла бы обойтись без танцев.
— Но я ненавижу митинги, мама! — Дафна с улыбкой покосилась на Билла. — Ты ведь не обидишься, Билл, если я не пойду, правда? Сегодня в «Палас-отеле» танцы на приз, и Уолли считает, что мы наверняка его получим.
— Нам с папой не нравится, что ты проводишь вечера с Уолли О'Брайеном, и ты знаешь это, — упрекнула ее Эйли.
— Не будем начинать все сначала, мама! — У Дафны было так радостно на душе, что никакие упреки матери не могли испортить ей настроение. — Уолли говорит, что я танцую лучше всех в Калгурли, а я то же самое думаю про него, так почему же мне не ходить с ним на танцы?
— Пусть себе ходит. — Том нервно закашлялся. — Дафна у нас девушка с головой. Когда-нибудь опомнится.
— Но ведь О'Брайен женатый человек, — не унималась Эйли.
— Ну и что же? На то существует развод, — небрежно проронила Дафна.
— Ты с ума сошла! — Эйли была потрясена. — И ты могла бы выйти замуж за такого человека, как Уолли О'Брайен, Дафна?
— Там видно будет. — Склонив голову набок, Дафна критически оглядывала платье, которое она держала в вытянутых руках.
— Что видно будет?.. Да говори ты, ради бога!
— Ну, захочу ли я вообще выходить замуж за кого бы то ни было.
И бросив смеющийся взгляд на встревоженное лицо Эйли, Дафна взяла из кувшина веточку миндаля и выпорхнула за дверь.
Билл слышал, как она напевала, одеваясь у себя в комнате, рядом с кухней:
«И всегда-то она поет эту сентиментальную дребедень, — подумал Билл. — Неужели у нее серьезное чувство к Уолли? Хотелось бы знать, далеко ли у них зашло».
Дафне было восемнадцать лет, и, как большинство девушек ее возраста, она только и думала о том, чтобы повеселее провести время. Билл с большой нежностью относился к своей двоюродной сестренке. Они росли вместе, совсем как родные брат и сестра, случалось, ссорились и дрались, но это не мешало им быть глубоко привязанными друг к другу. Вернувшись домой, Билл с удивлением узнал, что Дафна работает официанткой в ресторане Питера О'Брайена. Обеспокоило его и то, что она ходит на вечеринки и танцы с Уолли, младшим братом владельца заведения. Все знали, что Уолли — самый непутевый в семействе О'Брайенов. Неглупый, смазливый шалопай, он работал сейчас у Питера барменом.
Обрывки сплетен и пересудов об Уолли проносились в голове у Билла, пока он перелистывал свои записи, готовясь к докладу, хотя и надеялся, что ничего не забудет и ему не придется прибегать к их помощи.
…Мы называем нашу страну страной всеобщего благосостояния.[2] Кто же в ней хозяин? Кому принадлежат ее неисчерпаемые природные ресурсы, земли, рудники, заводы? Нам? Но разве народу принадлежат богатства Австралии?..
Сестра Уолли, миссис Айк Поттер, которую старые друзья все еще называли Ви О'Брайен, послала брата в университет изучать право, а он удрал оттуда с третьеразрядной театральной труппой, гастролировавшей в Перте, объездил с ней восточные штаты и Новую Зеландию, а когда труппа распалась и он оказался на мели в Сиднее, — телеграфировал домой, прося денег на обратный путь. Вернулся Уолли с женой — актрисой, состоявшей в труппе на первых ролях. Ее крашеные волосы и жеманная игра в юную новобрачную не могли скрыть того, что она на несколько лет старше Уолли. Она, как видно, воображала, что ее муж — блудный сын, любимец семьи, и для нее было большим ударом, когда Питер объявил, что Уолли придется самому зарабатывать себе на хлеб. Однако, как человек добрый, Питер решил помочь Уолли и купил для него табачную лавку, надеясь, что тот угомонится и станет на ноги.
…В биографии некоего крупного фабриканта оружия говорится о том, что существуют «удобные словечки и выражения, которые позволяют государственным деятелям маскировать свои истинные цели и направлять в нужную им сторону усилия народа». Что же автор хотел этим сказать? А то, что государственные деятели маскируют истинные цели своей политики, прикрываясь громкими фразами о человеколюбии и гуманности.
Но жизнь в тесной комнатке за маленькой лавчонкой на положении жены, везущей на себе всю домашнюю работу, нисколько не устраивала миссис Уолли. И вскоре она исчезла. Уолли говорил, что она сбежала со странствующим коммивояжером. А немного спустя Уолли продал свое дело и сам скрылся, оставив Питеру кучу долгов. Года два-три о нем не было ни слуху ни духу. Потом его привезли в Калгурли, чтобы судить за кражу золота, и суд приговорил его к шести месяцам каторжных работ. Пройдя через это малоприятное испытание, он вернулся в лоно семьи с видом мученика, пострадавшего за тех, кто в самом деле занимался тайной скупкой золота и для кого он был всего лишь посредником.
…Мы не должны обманываться, принимая за действительность миф об Австралии как о стране всеобщего благосостояния или о Британском содружестве наций. Мы должны во всем доискиваться истины — не только во имя блага нашего собственного народа, но и ради прогресса и сохранения мира во всем мире…
Однако Уолли не нарушил закона приисков и никого не выдал. И потому его сестра Вайолет взяла брата в свой уютный дом, где он постепенно пришел в себя и воспрянул духом. Больше того, он стал популярной фигурой в калгурлийском «свете», играл в теннис, флиртовал и угощал друзей на денежки своего зятя, пока Айк Поттер не прекратил этого безобразия и не выставил Уолли вон.
…Есть страны, где фашизм попирает права народа и громит его организации. Он — враг демократии, социальной справедливости, человеческого достоинства. Он служит интересам поджигателей войны и всех тех, кто готов прогресс принести в жертву своей ненасытной жажде богатства и власти. Фашизм начинает заявлять о себе и у нас в Австралии…
Тогда Питер снова пришел на выручку, и, чтобы сохранить доброе имя семьи, взял Уолли к себе в бар. Молодой человек смотрел на свою работу скорее как на развлечение, но на поверку оказался неплохим барменом, завоевавшим расположение любителей выпить и посидеть в кабачке. Он умел кстати спеть песенку, рассказать сомнительный анекдот, а тем временем пиво лилось рекой, и дела бара процветали. Уолли и самому было приятно сознавать, что он полезен брату и впервые в жизни зарабатывает немалые деньги. Он любил даже побахвалиться этим: подумываю, мол, войти к Питеру в дело компаньоном, а то открою собственное заведение и буду конкурировать с ним.
Нет, Биллу решительно не нравился Уолли. Его огорчало, что Дафна проводит время с этим парнем. Надо бы пойти на танцы и дать этому субъекту понять, что лучше ему держаться подальше от Дафны.
Но местный комитет Лиги борьбы за мир и демократию назначил на этот вечер митинг для сбора пожертвований в пользу борющейся Испании. Перту Моллою и Альме Лейтон, возглавлявшим только что созданное отделение лиги, никак не удавалось расшевелить людей и пробудить в них интерес к митингам, хотя Перт недавно демобилизовался из армии и энергии у него было хоть отбавляй, а Альма изо всех сил старалась зарекомендовать себя хорошим секретарем. Билл не раз выступал на митингах в Сиднее, и они надеялись, что он привлечет слушателей. До отъезда из дому он был популярным в городе футболистом — играл в боулдерской команде «Тигры», носившей черные с желтым футболки, и частенько помогал ей одерживать победу в решающих состязаниях, на которые зимой по воскресеньям собирался весь Боулдер и Калгурли.
Конечно, говорил себе наш юный агитатор, он должен приложить все усилия к тому, чтобы митинг прошел удачно. Ведь куда важнее расшевелить население приисков, заставить его понять, какую опасность несет с собою фашизм, какую угрозу представляет для Австралии международная обстановка, чем идти на танцы и слоняться по залу, стараясь не потерять из виду Дафну.
— Где Дик? — спросил Том.
— Дик уже исчез, — нехотя ответила Эйли. — Я звала его пойти с нами, но он сказал, что собирается с Миртл в кино. Тебе не кажется. Том, что Дик что-то уж очень неравнодушен к этой девушке?
Том молча смотрел в огонь. Последнее время при упоминании о старшем сыне по лицу его все чаще пробегала тень.
— Зато Ла и Надя прямо покоя мне не дают — все хотят знать, можно ли им вечером пойти в ратушу, — поспешила добавить Эйли. Ей было тяжело видеть, как болезненно переживает Том отдаление от них Дика.
— Не рановато ли им ходить на политические митинги? — усмехнулся Билл.
— Я не часто позволяю им это, — улыбнулась ему Эйли и снова перевела взгляд на Тома. — Мы, возможно, зря таскали с собой на митинги Дика и Дафну, когда они были еще совсем маленькие. Но Ла и Надю с ними не сравнишь, эти так и сыплют вопросами — все хотят знать, что да почему. Вот таким и ты был когда-то, дружок. Сегодня они заявили, что непременно пойдут с нами, потому что ты будешь выступать.
Биллу было приятно, что дети так к нему привязаны.
— Будем надеяться, что они не единственные, у кого явится такое желание, — сказал он и улыбнулся Эйли.
В дверях появилась Дафна, такая сияющая и хорошенькая в своем воздушном наряде, с веточкой цветущего миндаля в золотистых волосах.
— Ну, как я выгляжу? — спросила она. Длинная юбка взметнулась облаком, когда Дафна сделала быстрый пируэт и стала в позу, чтобы все могли оценить, как красиво облегает ее талию узкий лиф платья, подчеркивая округлость оголенных плеч.
— Конфетка, да и только, — как бы про себя заметил Билл.
— Уолли заедет за мной пораньше: мы хотим попрактиковаться у О’Брайенов, прежде чем отправиться в «Палас». — Дафна возбужденно засмеялась, и смех ее звенел и переливался, как песня. — Мы непременно получим приз, вот увидите.
На улице загудел автомобиль. Дафна набросила на плечи пальто и, схватив бумажный пакет с розовыми атласными туфельками — своим самым драгоценным достоянием, — выбежала из комнаты.
— Помни, что на бал в Горном училище ты едешь со мной! — крикнул ей вслед Билл.
— Едва ли!
Порыв ветра с дождем ворвался в распахнутую Дафной дверь. Билл услышал шум отъезжающего автомобиля. Очевидно, Уолли выпросил у Питера его новый додж, подумал Билл и стал собирать свои заметки, терзаясь мыслью, что надо принимать какие-то меры — нельзя Дафне проводить столько времени с этим шалопаем.
— Что-то мама запаздывает. — Эйли взглянула на часы. — Она обещала заехать и довезти нас до ратуши.
— Я пойду пешком, — заявил Билл.
Закутанные в пальто и капюшоны, в кухню с криком ворвались Ла и Надя.
— Можно, мы с тобой, Билл? — бросились они к нему.
— Нет, — твердо сказала Эйли. — На улице дождик, и я не хочу, чтоб вы превратились в пару мокрых крысят.
— Но мне хочется пойти с Биллом!
Ла — живой и напористый двенадцатилетний мальчик с синими, как у Эйли, глазами — всегда старался настоять на своем.
— Но если Биллу не хочется, чтобы ты шел с ним? — рассудительно сказала Надя.
Толстенькая коротышка, бледная и некрасивая, Надя ни в какой мере не обладала капризным очарованием и своеобразной прелестью Дафны. Зато она безусловно была «женщина с характером». Самая младшая в семье, она, тем не менее, командовала всеми, а в особенности Ла, который был всего на два года старше ее.
— Совершенно верно, Нэд, — рассмеялся Билл.
Он был благодарен в душе Наде и Эйли — они поняли, что ему хочется побыть одному.
— Видишь ли, старина, — пояснил он мальчику, — мне нужно как следует обдумать то, что я буду говорить. А вот в воскресенье мы отправимся с тобой куда-нибудь подальше и совершим хорошую прогулку.
Ла в восторге издал воинственный клич, а Билл пошел надевать пальто. Под ложечкой у него неприятно посасывало — это ощущение появлялось у Билла всякий раз перед публичным выступлением.
Никогда из него не выйдет оратора, говорил себе Билл; никогда он не усвоит приемов, которыми щеголяют демагоги. Все, что он умел, — это изложить аудитории факты и высказать свое мнение о них. Ему не раз говорили, что главное для оратора — честность и искренность, нужно только, чтобы эта честность и искренность дошли до слушателей. И если для того, чтобы сказать людям правду по важнейшему вопросу, надо сделать над собой известное усилие, он должен это усилие сделать. Вот это-то сознание и побуждало его преодолевать свою нелюбовь к публичным выступлениям, выходить на трибуну и стоять одному перед сотнями людей, как не раз бывало в Сиднее.
Хоть Билл и держался уверенно, сам-то он отлично знал, что это только видимость, за которой кроется боязнь, как бы кто посторонний не проник к нему в душу, еще с детства сохранившую следы тяжелых ран. Билл Гауг был в сущности скромный малый, ему и в голову не приходило приписывать себе качества, которыми обладал бы любой его сверстник. Он считал себя самым заурядным парнем, жизнерадостным, с трезвой головой. И если он посвятил себя делу, которое считал величайшим на земле, — борьбе за право рабочих создавать свои организации и добиваться лучших условий жизни у себя в стране, а также, объединившись с народами других стран, отстаивать мир во всем мире, — то это вовсе не значило, что он фанатик или сумасброд.
Поделиться книгой: