Помоги проекту - поделись книгой:
Правда — и Билл не скрывал этого, — он любил потанцевать, погонять мяч на футбольном поле, подурачиться с девушками на вечеринке, но ему становилось все труднее и труднее находить время для этих приятных развлечений. Самообразование и общественная деятельность занимали весь его досуг. И тем не менее он был счастлив, что избрал этот путь, на сердце у него было легко, он был уверен в правоте своего дела и в том, что рано или поздно цель будет достигнута. Салли называла это «юношеским идеализмом». Билл только улыбался в ответ, считая, что его знания по экономике и истории помогут ему защитить свои позиции в любом споре, а представления о чести и мужестве помогут отстоять свой «юношеский идеализм».
И все же сейчас, быстро шагая по широким темным улицам, подняв воротник пальто и засунув руки в карманы, чтобы защититься от ветра и дождя, Билл в душе ругал себя за глупость: ну к чему так волноваться, он же будет выступать перед своими, приисковыми. Правда, в Боулдере он еще ни разу не делал докладов и понимал, что трудно найти более критически настроенную аудиторию, — ведь эти люди знают его с пеленок.
С какой радостью он убежал бы сейчас в заросли, как часто это делал ребенком, когда что-нибудь мучило и угнетало его. Просто удивительно, размышлял он, как успокаивает там тишина — куда только деваются сомнения и тревоги. Словно эти крепкие деревья с редкой листвой, выстоявшие столько засух и бурь, вливают в тебя частицу своей силы и выносливости. До чего же глупо и стыдно так трусить, да еще при его-то работе, говорил себе Билл. Он должен преодолеть в себе эту слабость. Он знал, что все пройдет, как только он заговорит. Тема захватит его, и он перестанет волноваться. Необходимость изложить свои мысли ясно и убедительно зажжет в нем пыл бойца. Только в первые минуты, когда он оказывался лицом к лицу с аудиторией, чувствовал устремленный на него взгляд множества глаз, ощущал дыхание массы, им овладевало это позорное желание бежать без оглядки.
Когда Билл вошел в зал, похожий на большой сарай, там сидела лишь горстка людей. Члены комитета ходили как в воду опущенные. Зря они не послушались Тома Гауга и не сняли зала поменьше. Альма чуть не плакала, у Перта Моллоя был виноватый вид, и он валил все на погоду. Чарли О'Рейли бранился, бормоча себе под нос:
— Некоторые люди только тогда проснутся, когда фашистская бомба разорвется у них над головой.
— Вот если б это были состязания по боксу или бесплатная выпивка, небось, все бы явились! — с горечью воскликнула Альма.
— Не надо расстраиваться, — утешал ее Билл. — Зато те, кто пришел, это все настоящий народ.
С того места, где он находился, ему видны были Салли, Динни, Мари, Том, Эйли и маленькие Гауги в первом ряду, а позади Динни — почти все его приятели: Тэсси Риган в своем лучшем воскресном костюме; Дэлли, уже слегка навеселе, но изо всех сил пытающийся казаться трезвым; Тупая Кирка — такой прилизанный и тощий после бритья и стрижки, что Билл с трудом узнал его. Сэм Маллет с женой и Эли Нанкэрроу со своей половиной, с полдюжины соседей и старых друзей, несколько рудокопов и товарищей по работе да группа югославов составляли остальную аудиторию. Когда два-три запоздалых слушателя, шаркая ногами, пробрались на места, Перт Моллой решил, что пора начинать. Как председатель собрания, он счел необходимым представить Билла аудитории, хотя почти все здесь знали его с рождения.
— Вы видите перед собой не просто Билла Гауга, — заявил Перт, понимая, что нужно начать как-то поторжественнее. — Наш сегодняшний докладчик — молодой отважный борец за дело мира и демократии.
Билл поднялся, раздалось несколько хлопков. Он смотрел на эту горстку людей, на этих тридцать-сорок слушателей, разбросанных по еле освещенному, почти пустому залу, и вдруг почувствовал себя маленьким, как букашка, и таким же ничтожным. Но то, что он должен сказать им, никак не назовешь ничтожным, одернул себя Билл и громко начал:
— Товарищи и друзья!..
Вот теперь все в порядке. С первых же слов он загорелся и с огромным убеждением в правоте своего дела решительно продолжал:
— …Почти все, кто находится сегодня в этом зале, — граждане Австралийского Союза, так сказать, страны всеобщего благосостояния. И мы хотим работать на благо нашей страны, на благо ее народа.
Почему наша страна была названа «страной всеобщего благосостояния»? Это было сделано, чтобы обмануть Широкие массы, чтобы создать у народа иллюзию, будто он живет в стране, где национальные богатства принадлежат всем. Пусть его тешится, это звучит заманчиво: «всеобщее благосостояние». Однако кому же на самом деле принадлежат богатства нашей страны — ее неисчерпаемые ресурсы, земли, рудники, заводы? Нам? Разве народу принадлежит достояние Австралии? Вы знаете, что нет.
Вы знаете, что могущественные монополии захватили в свои руки богатства Австралии и используют труд народа в собственных интересах, а также в интересах той экономической системы, которая опутала своими щупальцами весь мир…
Салли и Эйли переглянулись. Они все время чувствовали, что Билл нервничает, и ужасно волновались за юного оратора, и только сейчас вздохнули свободно и улыбнулись друг другу. Движения у Билла уже не были такими резкими, голос звучал ясно и спокойно.
— …Но эти слова — «страна всеобщего благосостояния» — должны вселять в нас стремление добиться того, чтобы Австралия не только на бумаге, но и на самом деле стала страной всеобщего благосостояния. Больше того, они должны служить призывом к бдительности, ибо нам не следует забывать об опасностях, угрожающих правам нашего народа и его организациям, которые борются за то, чтобы богатства Австралии принадлежали всем и контролировались всеми. А такую угрозу несет с собой фашизм…
Задумайтесь на минуту над тем, как тираническая власть монополий душит наши организации, которые ставят своей целью борьбу за всеобщее благосостояние, за претворение в жизнь принципа обобществления собственности — основы научного социализма. От монополистов зависит, будет ли у нас работа — источник нашего существования. В их руках печать — источник нашей информации о внутренних и международных делах. С помощью этих двух могущественных рычагов они оказывают нажим на парламенты, на законодательные органы, на нашу систему образования, на суды, на общественное мнение и на наши отношения с другими странами. Единственное в Австралии, что им не подвластно, — это организации рабочих, могучее профсоюзное движение, а также сознание мужчин и женщин, которые считают своим долгом работать на благо мира и прогресса.
Во всем мире мужчины и женщины объединяются, чтобы отстаивать свои права, права трудящихся и мыслящих существ. И вот против них поднялась грубая сила — фашизм, финансируемый и вооружаемый людьми, которые не останавливаются ни перед чем, людьми, которые присвоили себе богатства Англии, Франции, Америки, Австралии…
Билл вкратце рассказал, как Гитлер и Муссолини захватили власть и продолжают ее удерживать. Как с благословения промышленных магнатов, финансистов и военной клики они повели наступление на демократические права своих народов, как они разгромили профсоюзы, как истязают и убивают не только евреев, социалистов и коммунистов, но и всех, кого попало, — мужчин и женщин — по одному подозрению в том, что те придерживаются прогрессивных взглядов.
— …И в какую бы тогу ни рядились фашисты разных стран, — продолжал Билл, — их всегда можно распознать по их делам. Волк надевает овечью шкуру, чтобы напасть на стадо. Точно так же и «национал-социализм» — это маска, термин, изобретенный для прикрытия планов Гитлера, направленных против германского рабочего класса, ибо планы эти ничего общего не имеют ни с социализмом, ни с благосостоянием нации. Фашисты стремятся утвердить господство германского правящего класса не только в Германии, но и во всем мире…
Билл казался таким юным и вместе с тем таким бесстрашным, стоя там, на возвышении, и бросая вызов «колоссу на глиняных ногах», как, вспомнила Салли, он любил выражаться. Он представлялся ей легендарным героем, решившим вступить в борьбу с драконом, который изрыгает на Европу пламя и смрад и угрожает даже таким отдаленным странам, как Австралия.
— …Жители приисков слишком беспечны и простодушны, им трудно поверить всему, что они слышат о бесчеловечной жестокости и чудовищном честолюбии фашистских лидеров, — продолжал Билл. И он рассказал о том, что ему довелось узнать от Эгона Киша[3] и других очевидцев, которым посчастливилось бежать из германских концентрационных лагерей: как избивали до смерти их товарищей по заключению, как выкручивали руки, выкалывали глаза. Эти люди говорили ему, что в других странах и не подозревают, каким пыткам и издевательствам подвергают изуверы-охранники женщин — евреек и коммунисток. Факты и цифры, которыми оперировал Билл, давали некоторое представление о том, что происходит в странах, находящихся под пятой фашизма.
Слушатели вздыхали и беспокойно ерзали на стульях. Казалось, им тяжело было даже слушать о всех этих зверствах.
— …Вот какую систему варварства и террора мы поддерживаем уже тем, что всеми силами не противостоим им.
Голос Билла дрогнул от гнева и возмущения. Он стал рассказывать о происках фашистов в других странах и о том, как это отражается на судьбе народов этих стран:
— Члены правительства Лайонса не раз публично высказывали свое восхищение порядками, которые Гитлер установил в Германии, а Муссолини — в Италии. Уже принят ряд реакционных законов, чтобы сковать по рукам и ногам австралийских рабочих, лишив их возможности пользоваться правами членов профсоюза. Газеты, выходящие в Австралии на немецком языке, похваляются, что в каждом штате Австралийского Союза существуют фашистские организации. Эти организации безнаказанно нарушают демократические права, которые австралийский рабочий класс завоевал после долгих лет упорной борьбы.
Когда Эгон Киш прибыл в Мельбурн на Австралийский конгресс в защиту культуры в качестве делегата Всемирного конгресса писателей,[4] федеральное правительство не позволило ему высадиться. Когда же он все-таки сошел на берег, его тут же арестовали и бросили в тюрьму. Новозеландскому делегату Джеральду Гриффену тоже было отказано в разрешении приехать на наш конгресс. Все вы знаете, какую это вызвало бурю возмущения и какие пришлось выдержать бои в парламенте, чтобы отстоять право народа выслушать этих людей. Вскоре после этого у нас на Западе объявилась национал-социалистская партия, которая ставила своей целью реорганизацию профсоюзов по фашистскому образцу. Правда, эту сорную траву удалось вырвать с корнем…
Раздался взрыв смеха, и все сразу повеселели.
— …Это показывает, чего могут достичь рабочие, если они дружно берутся за дело! — с воодушевлением воскликнул Билл и перешел к рассказу о положении в Испании. Он объяснил, почему необходимо оказать поддержку испанским рабочим в их борьбе за лучшую жизнь — лучшие жилища, школы и условия труда. Все это ясно показывает, что несет человечеству растущая мощь фашизма, готовящего народам новую бойню…
Билл умолк, словно эта ужасающая перспектива лишила его дара речи; когда же он снова заговорил, слова его звучали как боевой клич:
— События в Испании выявили сторонников фашизма и в нашей среде. Они выявили не только убежденных, но и потенциальных врагов демократии, которые, играя на религиозных предрассудках, стремятся посеять в народе рознь, отвлечь его внимание от стоящей перед нами важнейшей задачи — защиты законно избранного испанским народом демократического правительства от происков фашизма…
Билл взял со стола газетную вырезку, которую он принес с собой.
— …Вот что сказал недавно один политический обозреватель: «Если бы Великобритания выполнила свои обязательства по отношению к испанскому правительству в соответствии с положениями международного права и снабдила его необходимым оружием и снаряжением, мы избежали бы тех неслыханных ужасов, которые навлек на Испанию международной фашизм. Но английское правительство предпочло применить санкции не к агрессору, а к жертве: прикрываясь маской нейтралитета, оно смотрело сквозь пальцы на переброску в Испанию немецких и итальянских самолетов и боеприпасов. Теперь страшная правда открылась всем. Интервенция и порабощение Испании являются лишь частью планов германо-итальянских фашистов, готовящихся к завоеванию всей Европы. Что же помешало английскому правительству встать на защиту демократии в Испании — отсутствие оружия или отсутствие желания?»
Билл пристально смотрел прямо перед собой, потрясенный мыслью о том, сколько горя и страданий принесла Испании гражданская война. И внезапно чувство беспомощности овладело им. Что может сделать кучка людей в далеком австралийском городке против чудовищного бедствия, надвигающегося не только на Испанию, но и на весь мир? Разве международным гангстерам не сходят с рук все их интриги? Голос изменил Биллу; все, что он хотел сказать, вылетело у него из головы, и он в отчаянии воззрился на обращенные к нему терпеливые, измученные лица. В большинстве своем это были сморщенные, испитые лица стариков. У многих зуб на зуб не попадал от холода, и они тщетно кутались в свои плохонькие пальтишки, которые не могли защитить их от гуляющего по залу сквозняка. Билл видел, как они время от времени стыдливо позевывали, а то и клевали носом. Молодых людей среди его слушателей было не больше десятка: два-три рудокопа и несколько высоких сухопарых югославов. Билл знал, каким преследованиям подвергались эти люди у себя на родине, — теперь они готовы драться за права рабочих где угодно. Их горящие глаза и голодная жадность, с какой они его слушали, вывели Билла из оцепенения.
На них, подумал он, да на двух-трех рудокопов из числа его ближайших приятелей вполне можно положиться: они-то уж будут агитировать за всемерную помощь борющейся Испании и обличать происки фашистов на Золотой Миле. Все знали, что среди рудокопов-итальянцев работает некий фашист, который, по их словам, занимается сбором денег «для Муссолини».
До югославов и рудокопов дошло, подумал Билл. Пожалев в душе стариков — экий неуемный народ, ведь притащились же сюда в этот ненастный, холодный вечер, вместо того чтобы сидеть дома у очага, а вот для настоящего дела силенок уже не хватает, — он продолжал:
— Многие здесь присутствующие всю жизнь вели неустанную борьбу за права народа… — В голосе Билла прозвучал задор, и он бросил взгляд на Динни, Салли и Мари… — Мне приходится слышать разговоры о том, что рабочее движение знало лучшие времена в период борьбы за право на разработку россыпного золота, за право объединения в профсоюзы и что теперь оно идет на спад. Быть может, это и так! Быть может, мы, молодежь, не столь остро, как многие сидящие здесь в зале, ощущаем опасность, угрожающую сегодня тому, за что вы боролись и что сумели отстоять. В таком случае это положение надо изменить. Молодое поколение должно принять знамя борьбы из ваших рук и понести его дальше. Мне припоминается одна история — я слышал ее от Динни Квина, когда был еще совсем мальчишкой. Речь идет об одном старателе, который купил часы у Айка Поттера, когда тот еще держал лавку на Хэннан-стрит. Старатель этот отправился со своим приобретением в заросли и там вдруг обнаружил, что часы у него остановились; тогда он проделал весь обратный путь — пятьдесят миль, чтобы сказать Айку Поттеру несколько теплых слов. Айк взглянул на часы и сразу понял, в чем дело. «Если хочешь, чтоб у тебя часы ходили, надо их заводить», — сказал он.
Взрыв смеха был наградой Биллу, а ему только это и надо было — пусть старики приободрятся и порадуются, вспомнив молодость.
— Быть может, в этом-то и кроется сегодня наша беда — беда молодежи, — продолжал Билл. — Нужно, чтоб кто-то нас подстегнул, раскрыл нам глаза на задачи и требования нашего времени. Мы должны знать, что такое фашизм, должны приготовиться к самозащите, ибо он грозит «пролить реки крови», чтобы подчинить себе весь мир. Мы должны помочь разгрому фашизма в Испании и покончить с происками фашистов у нас в стране…
И, возвысив голос, он провозгласил лозунги, какими ораторы на рабочих митингах обычно заканчивают свою речь:
— Организуйтесь для отпора фашизму и любому посягательству на наши права!
Объединяйтесь для борьбы за мир и прогресс!
Поддерживайте народное правительство в Испании!
Единство рабочих всего мира уничтожит эксплуатацию и войну!
— И помните, товарищи и друзья, что сказал Фрэнсис Адамс, первый поэт, писавший в Австралии о социализме…
Голос Билла, словно песня, зазвенел в полупустом темном зале:
Билл сел, ему похлопали, послышались возгласы одобрения. Зазвенели монеты, падая в кружки, с которыми Альма и Эйли обходили ряды. Было задано несколько вопросов; дальше предполагались прения, но в зале шаркали и кашляли — слушателям хотелось поскорее домой. Один из югославов поднялся, чтобы поблагодарить оратора, но, не справившись с волнением и трудностями английского языка, сел на место, ничего не сказав. Перт закрыл митинг, и слушатели с чувством облегчения направились к дверям, громко возмущаясь на ходу тем, что не все жители Боулдера и Калгурли пришли послушать молодого Гауга.
Миссис Нанкэрроу пробралась поближе к Салли, глаза ее блестели злорадством.
— Ваш внук говорит, как пишет, миссис Гауг, — сказала она. — Но мне кажется, не стоило ему рассказывать в общественном месте о пытках и насилиях над женщинами. Прямо мороз по коже подирает.
— Вот этого-то Биллу и хотелось, — оборвал ее Эли.
— Ну уж, знаешь, — проворчала его жена, — лучше бы мне сидеть дома у печки да читать интересный роман. Не к чему таскать меня по митингам, сколько раз я тебе это говорила, Эли. А твой Билл Гауг просто красный; им бы только заниматься подстрекательством и мутить народ.
— Заткнись! — гаркнул на нее Эли, боясь, как бы резкий, скрипучий голос миссис Нанкэрроу не достиг ушей Динни и семейства Гауг, окруживших Билла. И он поспешил выпроводить жену из зала.
— Не надо обращать внимания на эту глупую старуху, Билл, — успокаивающе сказал Динни.
— Уж очень много таких, как она, вот что плохо, — сказал Билл с усмешкой. — Они не хотят слышать правду, не хотят портить себе настроение.
Глава IV
Дома Билл бросился в кресло у огня — он чувствовал себя разбитым и подавленным.
По дороге из ратуши Эйли уговорила Салли, которая вела машину, заехать к ним выпить чаю, и сейчас вся семья была в сборе. Динни и Фриско тоже сидели тут, только детей отправили спать.
— Ты замечательно выступал, дорогой, — сказала преданная Салли. — Никогда бы не подумала, что ты можешь так хорошо говорить.
— Ох, бабушка, — сказал Билл, отклоняя эту лесть, хоть и знал, что она идет от чистого сердца, — я с таким же успехом мог бы призывать трезвенников к воздержанию. Тем, кто пришел сегодня на митинг, нечего доказывать, какую опасность представляет фашизм и к чему могут привести события в Испании.
— А речь у тебя, сынок, все же получилась хорошая, — заверил его Динни.
— Обвинительный приговор фашизму по всем статьям, — пошутил Фриско, чтобы угодить Салли и подбодрить Билла. — Хотя, по правде сказать, Гитлеру и Муссолини чертовски везет.
Он не мог скрыть своего тайного восхищения теми, кто умудрился сделать такую сенсационную карьеру, обладая не большими данными, чем в свое время Франсиско де Морфэ.
— Нелегкое это дело — собрать нынче в Боулдере народ на митинг. — Том был настроен не менее мрачно, чем Билл. — Хотя, — успокоительно добавил он, — слушателей набралось не так уж мало.
— До того мало, что меньше некуда, — сказал Билл.
— В доброе старое время, если кто-нибудь хотел сообщить что-то важное, мы ударяли в тазы, и не было человека, который не пришел бы на сходку, — пустился в воспоминания Динни.
— Что творится с людьми! — не выдержал Билл. — Откуда у них это равнодушие к опасности фашизма, к тому, что происходит в Испании! Что они, слепые, что ли? Неужели они не понимают, что если в Испании будет свергнуто народное правительство, фашизм еще больше укрепится в Европе? И что война тогда почти неизбежна?
— Большинство не хочет этому верить, — с горечью сказала Эйли. — Они предпочитают жить, ни о чем не думая, закрыв на все глаза. Какое им дело до бомбежек, от которых гибнут испанские рабочие, их жены и дети, или до массового истребления китайского народа японскими захватчиками.
— Я бы этого не сказал, — укоризненно возразил Том. — У нас немало единомышленников в Австралии, хотя очень многие еще не понимают того, что происходит.
— И не хотят понимать, — вставил Билл.
— Вот именно, — согласился Том. — Большинство тех, кто не пришел сегодня на наш митинг, как раз люди такого сорта. Хотя бы Дафна и Дик. Есть, конечно, и другие, — тем все отлично известно, только их это мало беспокоит. Им наплевать на всех и на вся, лишь бы их не трогали. Но не забудь, что кое-кто из наших ребят сражается в Интернациональных бригадах, что шесть наших девушек отправились в Испанию сестрами, что для приобретения медицинского оборудования и оказания медицинской помощи у нас собраны тысячи фунтов стерлингов.
— И все же это жалкие крохи по сравнению с тем, что мы должны были бы сделать, — проворчал Билл.
— Мы и сегодня немало собрали, — напомнила ему Салли.
— Двадцать фунтов, — подтвердила Эйли, просветлев. — Половину дали югославы, да Динни пожертвовал Пять фунтов.
Билл взглянул на Динни с благодарной улыбкой.
— Хорошо хоть, что ты с нами, Динни!
Глаза Динни смеялись. Ему приятно было видеть, что Билл повеселел.
— Если бы не было таких ребят, как ты, Билл, чтобы продолжать наше дело, — сказал он, — я бы давно сыграл в ящик.
Билл встал, потянулся, взъерошил волосы.
— И я буду продолжать его, — с мальчишеским задором крикнул он. — Насчет этого можешь не тревожиться, Динни. Просто очень уж меня пришибло, когда я понял, какая это трудная задача — пробудить народ на приисках — и каким, можно сказать, провалом кончилась сегодняшняя наша затея. А ведь я, признаться, воображал, что весь Боулдер сбежится послушать этого щенка, Билла Гауга.
Две-три минуты назад он слышал, как хлопнула входная дверь, и по коридору тенью промелькнула Дафна, насквозь промокшая, в забрызганных грязью чулках и туфлях, с веточкой облетевшего миндального цвета, жалко повисшей в волосах. Почему она в таком виде вернулась с танцев? И так рано, гораздо раньше обычного? Это встревожило Билла, пожалуй, не меньше, чем провал митинга. Забеспокоилась и Эйли. Она тут же встала и прошла к Дафне в комнату.
— Мальчик утомился, надо ему ложиться спать, — решительно заявила Салли.
Она принялась торопить своих стариков, которые уже надевали пальто, и быстро выпроводила их за дверь. Потом поцеловала Тома и Билла и, отступив на шаг, долгим взглядом посмотрела на них; в глазах ее блеснули слезы.
— Смотрю я на вас, и мне кажется, что в этой вашей дружбе живет частичка Дика, — быстро проговорила она и исчезла во тьме, где клубился ветер.
— Бедная бабушка, — прошептал Билл, — она все еще оплакивает отца, а я почти не помню его.
— Иной раз я просто забываю, что ты не мой сын, Билл. — Том говорил низким, проникновенным голосом, как всегда, когда бывал взволнован. — Хотел бы я, чтобы мой Дик больше походил на тебя, — добавил он, и от Билла не укрылась грусть, прозвучавшая в этих словах.
— Я иногда думаю… — Билл помедлил и затем продолжал: — Может быть, потому Дик такой… может, он считает, что ты обделяешь его, отдавая мне то, что по праву принадлежит ему. Вот он и живет по-своему и откололся от нас — из чувства протеста.
— Возможно, — сказал Том. — Но я никогда ни в чем не обделял Дика, я просто не делал между вами различия. Да иначе и быть не может. Он должен понимать это.
— Когда-нибудь поймет, — заверил его Билл. — И почувствует — так же, как я это чувствую, — что мы с ним самые настоящие братья, какими были ты, Том, и мой покойный отец.
— Спасибо, дружище! — Том сжал руку Билла. — Я рад слышать, что ты так думаешь.
В комнату вошла Эйли, на лице ее были написаны смятение и тревога.
— Что-то случилось с Дафной, — сказала она. — Она не говорит мне, в чем дело. Лежит на кровати, отвернулась к стене и плачет навзрыд. И только твердит: «Уйди, мама! Оставь меня одну! Оставь меня одну!»
— Наверно, поссорилась с О'Брайеном, — сказал Том.
— Что-то у них произошло, — с беспокойством сказала Эйли. — Обычно он привозит ее домой после танцев. А сегодня она, как видно, шла пешком. Платье и туфли у нее все в грязи и насквозь мокрые.
— Если это означает разрыв с Уолли, тем лучше, — сказал Билл. — Переболит и пройдет.
Однако его беспокоило не меньше, чем Эйли, почему Дафна вернулась домой в таком виде и плачет. Когда Том и Эйли ушли спать, он тоже растянулся на своей складной койке — она стояла на веранде, неподалеку от дверей в комнату Дафны, и тут до него отчетливо донеслись приглушенные рыдания девушки. Этого он не мог вынести.
Он открыл дверь, тихонько вошел к Дафне в комнату и присел на край кровати.
— Что с тобой, голубка? — ласково спросил он. — Расскажи своему брату. К чему таиться и носить горе в себе?
— Ох, Билли! — Дафна повернулась к нему — глаза ее распухли и из них рекой лились слезы. — Уолли бросил меня.
Поделиться книгой: