Мы всякую жалость оставим в бою…

Мда… Это видеть надо было… Лица моих родственников… Ну, справились кое как, тётя расплакалась, да и дядюшка прослезился:

— Ну, — говорят, — наконец-то, дождались…

И поехали в усадьбу, сами как голубки сзади уселись, а Светлана со мной спереди, прильнула ко мне, мне даже чего-то захотелось… К примеру брачную ночь устроить… Справился с собой, приехали, там лимузин мой быстро работники выгрузили, дядюшка экскурсию нам организовал, по хозяйству, а я всё за ними наблюдал, ну вижу, вроде как супруга моя им понравилась, да и они ей тоже… вечером нам в спальне постелили… одну постель… ну, обошлось всё… нормально вышло…

Подполковник Всеволод Соколов. Москва, март 1940

Третий день, как я дома. Выписан из госпиталя с окончательным и неподлежащим обжалованию приговором: здоров, к строевой службе годен без ограничений. Отправлен домой в двухнедельный отпуск после ранения. Вообще-то, после госпиталя положено пребывание в санатории для выздоравливающих, но я нашел нужного человечка в госпитальной администрации, и за небольшую мзду он предоставил мне право побыть дома. Дом, милый дом…

Собственно говоря, я оказываюсь дома в полном одиночестве. Ну, если не считать нашей экономки, домашнего тирана и повелителя Марковны, которая сразу же решает откормить меня, за все то время, которое я провел без ее опеки. Вначале это приятно (оладьи со сметаной, моченые яблоки, солонина с хреном, омлет с ветчиной, водка со льда, соленые рыжики), затем становится несколько утомительно (расстегаи, белужья уха, пельмени, водка со льда, свиной студень), а под конец — просто не переносимо (гусь с капустой, суточные щи, кулебяка на пять углов, водка со льда, поросенок с кашей). Короче, к приходу моих домашних я уже пребываю в состоянии прострации, отчаянно пытаясь вырваться из-за стола, превращенного из обеденного в пыточный.

Дети меня не испугались. Левушка так, похоже, и не понял, что изменилось в папе. В этом возрасте человек быстро ко всему привыкает. Ариша и отпущенный ради такого случая из корпуса Всеволод-младший уже видели «ряд волшебных изменений милого лица», когда навещали меня в госпитале и успели привыкнуть к папочке-упырю. Любаша тут же решает, что завтра мы непременно идем с визитами. По-моему, ей не терпится предъявить всем своим подругам и знакомым мужа-ветерана, кавалера стольких орденов, участника стольких боев…

…Но следующий день вносит свои коррективы в Любины планы. Утром к нам является фельдъегерь, принесший предписание «Подполковнику Соколову прибыть в Главный штаб дружинных частей сего дня в 11.00, для участия в церемонии награждения. Форма одежды — парадная». Подпись: командующий дружинными частями, генерал-воевода Миллер…

Таким образом, в полдень я оказываюсь в Георгиевском зале Кремлевского дворца. Нас двадцать три человека: армейцев, дружинников и моряков. Через час у меня на груди заветный терновый венец, обрамляющий черный эмалевый круг, рассеченный золотым мечем и платиновой молнией. Награждение проходит относительно быстро, но затем следует банкет, обмывание наград и, в результате, я попадаю домой только к половине второго ночи, слегка утомленный и преизрядно пьяный. Последняя мысль, которая посещает меня, перед тем как заснуть: завтра Любаша все равно потащит меня с визитами…

…Я оказываюсь прав. С самого утра, перехватив лишь пару бутербродов со стаканом чая, я вновь облачен в парадную форму, Люба надевает свое лучшее платье, и мы отправляемся с визитами. Первым на очереди — наш квартальный секретарь Кузьмин.

Мы входим в помещение партуголка. Кузьмин весь в делах: что-то пишет в большой тетради.

— Разрешите?

— Проходите, проходите, — бормочет Кузьмин, не поднимая головы, и вяло взмахивает рукой. — Слава Героям!

Однажды я уже слышал такое «приветствие» и… Дьявол соблазна оказывается сильнее меня. Вяло взмахиваю рукой и скороговоркой выпаливаю:

— России слава!

Кузьмин бросает раздраженный взгляд на невежливого посетителя. На его лице читается написанное крупными буквами негодование, обращенное на хулигана, осмелившегося передразнить «соратника квартального секретаря». Секунду он ошарашено смотрит на нас с Любашей, потом его брови изумленно ползут вверх. Узнал.

— Соратник Соколов?

Как, однако, много эмоций может передать простой вопрос. Тут и сочувствие, и удивление, и восхищение, и преклонение, и еще целый букет разных чувств, до брезгливости и обожествления включительно.

— Прошу Вас, входите, располагайтесь… Чаю? Или, может, покрепче, а?

На столе, немедленно очищенном от бумаг появляются чай, несколько пирожков с визигой, пряники и бутылка шустовского коньяку. Кузьмин торопливо рассказывает мне обо всем, что он делает как наш квартальный секретарь: о том, как наладили снабжение семей фронтовиков продуктами прямо на дому (а я-то еще поражался: откуда это у Марковны такой неистощимый запас всяческой снеди!); о работе с подростками, о выходах на дежурство с нарядами добровольной полиции, о страшной, хотя малопонятной для меня сваре с Городской Управой, от которой он чего-то очень нужного добивался и наконец добился… Соратник суетится перед «высоким гостем», ему хочется сразу и показать полезность своей работы, и расспросить меня о ходе боев в Маньчжурии, и не ударить в грязь лицом перед моей женой, которая состоит на учете в его партячейке. Что ж я могу рассказать о Маньчжурии, если последние три месяца я провалялся в госпитале? А на полезность твоей работы, соратник, я не покушаюсь: не по чину мне это, да и не хочется…

Не сказать, чтобы я был сыт, и, если бы рядом не было супруги, с удовольствием откушал бы не замысловатого угощения. А потом мы с Кузьминым крепко бы набрались за Кутепова, за Родину, за Партию и за Победу. Но грозный взгляд моей благоверной немедленно пресекает наши с Кузьминым робкие поползновения добраться до заветной шустовской бутылки.

— Прошу прощения, соратник секретарь, но мы с мужем ужасно спешим и забежали всего на одну минутку…

Но в этот момент щелкает радиоприемник и голосом Левитана сообщает:

— В последний час. Сегодня, 27 марта, войска Румынского фронта, сломив ожесточенное сопротивление противника, после упорных боев овладели столицей Румынии, городом Бухарестом! Слава российским воинам!

Ну, моя дражайшая половинка, теперь все козыри на моей стороне! Я вынимаю свою фляжку: мой коньяк всяко разно получше, чем простой шустовский. Быстро набулькиваю по полстакана себе и Кузьмину, на донышко — жене.

— За Победу! — сталкиваются со звоном стаканы. — За Мать-Россию!

Левитан между тем продолжает:

— На других участках фронта: в районе Нанкина наши войска продолжали вести ожесточенные бои с английскими, китайскими и японскими частями. За истекшие сутки, в ходе боев противник потерял 52 боевых самолета, 32 танка, свыше сотни орудий и более 3 000 солдат и офицеров. Вчера наша дальняя бомбардировочная авиация продолжала наносить сокрушительные удары по военно-промышленным объектам Японии. Соединение бомбардировщиков, под командованием подполковника Шрамма, нанесла сильнейший удар по одному из крупнейших японских промышленных центров, обрушив на противника более 200 тонн фугасных бомб, в том числе авиабомбы особой мощности. Во время налета были уничтожены 4 вражеских истребителя. Наши самолеты возвратились на свой аэродром без потерь.

— А ведь это — наш Макс, — выдыхает Любочка.

— Какой Макс? — интересуется Кузьмин.

— Ну наш, Макс Шрамм, который часто гостит у нас, помните, соратник секретарь?

Очень может быть. Макс — летчик, и именно летчик-бомбардировщик. Последняя весточка от него была с Дальнего Востока, так что запросто…

И снова голос Левитана:

— В результате действия подводных лодок Тихоокеанского флота, в Восточно-Корейском заливе потоплен тяжелый японский крейсер «Могами». Продолжается наступление войск Кавказского и Турецкого фронтов. В ходе упорных боев нашими войсками заняты населенные пункты: Зара, Дивриги, Элязыг, Диярбакыр, Камышлы и Мосул. По сообщениям из Берлина, доблестные германские войска продолжают вести бои с англо-французским частями, окруженными в районе Нарвика. Несмотря на гуманное предложение германского командования, плутократы отказываются сдаваться и продолжают бессмысленное сопротивление, ежедневно уносящее сотни человеческих жизней.

…Новости кончаются. Кузьмин решительно наполняет стаканы из своей бутылки:

— Я предлагаю выпить за организатора и вдохновителя наших побед, за Верховного Правителя России соратника Кутепова!

Спасибо тебе, умница! От такого тоста член партии Любовь Соколова отказаться не может. Мы поднимаем стаканы. Я быстро сую в рот полпряника, и, пока Люба не успела опомниться, выбулькиваю свою флягу до конца в быстро подставленные Александром емкости.

Третий тост, по традиции, за тех, кто не пришел с войны, кто своей жизнью заплатил за счастье Отчизны!

Пока Люба приходит в себя после коньяка, Кузьмин тихо шепчет мне:

— У меня к Вам…

— К тебе, — поправляю я его.

— К тебе, соратник, дело. Завтра зайду, разрешаешь?

— О чем разговор, соратник? Заходи без церемоний.

Любаша уже пришла в себя, и теперь, оценив количество оставшегося в бутылке коньяку, решительно встает:

— Простите, соратник Кузьмин, но мы, действительно, спешим.

За ее спиной я с несчастной физиономией развожу руками. Что я могу поделать? Кузьмин снова взмахивает рукой в четком партийном приветствии и, дождавшись, когда Люба двинется к дверям, заговорщицки подмигивает. Интересно, что это он задумал?

— Теперь — к Звонаревым, — сообщает Любочка, когда мы выходим на улицу.

К Звонаревым? А, это Ниночка и ее муж — помощник коменданта лагеря. М-да, ничего не скажешь: подарочек. Мне, боевому офицеру, к какому-то тюремщику идти. А с другой стороны — пусть посмотрит, послушает, как другие воюют, пока он, крыса тыловая, в лагере своем подъедается… Вон к Кузьмину у меня претензий нет: не виноват же он, в самом деле, что у него только одна почка! Хоть и молодой, а больной. Да болезни-то возраста не разбирают. А дело свое делает: и в «добровольцах» служит, и всем жильцам помогает, и с детьми возится, и в городской управе скандалит, когда что нужно. Надо было бы и лагерников охранял, не хуже Звонарева…

* * *

… — Очень тебя прошу, не напивайся и не скандаль! И еще, хоть в этот раз оставь свои колкости и казарменные остроты. Ты меня слышишь? Ну, можешь ты хоть один раз сделать так, как тебя просят?!

Что? А, это Любаша проводит со мной предвизитную подготовку. Хорошо, хорошо, моя радость, я очень постараюсь не напиваться. Уже пришли?

Вот и дом, в котором обитает семейство Звонаревых. Перед их дверью моя супруга заставляет меня застегнуть шинель, поправить фуражку и придирчиво оглядывает меня со всех сторон. Удовлетворенная осмотром она принимает устало-благородный вид, и мы звоним.

Ниночка Звонарева, эдакая маленькая стерва, уже лет десять отмечающая свое двадцатипятилетие, встречает нас в прихожей. Смазливая горняшка помогает мне снять шинель, принимает Любино пальто, и мы проходим в столовую. Однако! Квартирка, прямо скажем, побогаче моей. Раза в четыре. Не менее десятка комнат, прислуга, а уж стол такой, что куда там нашей бедной Марковне, с ее небогатой сибирско-крестьянской фантазией. Они что, нас ждали? Ах, вот в чем дело! Во главе стола, с физиономией сытого бульдога, восседает целый генерал-майор. Правда, с наградами у него… хм… ну-с, чтоб никого не обидеть, жиденько-с. Юбилейная медаль, пряжка «За выслугу лет» — вот, собственно говоря, и все. Да уж, с моим «иконостасом» я здесь буду «первый парень на селе», как говаривал покойный Куманин.

Кроме генерал-майора, за столом вольготно расположились еще трое офицеров с супругами, и скромный попик с наперсным крестом ротного исповедника. А на столе — Лукуллов пир! Истекает жиром розовая лососина, нахально выпятил вверх шипы рыцарь-осетр, буженина, черная икра всех трех сортов и красная двух, копченая поросятина, свежие овощи… Ощущение такое, что подполковник Звонарев не то, что не проигрывает мне в деньгах, а прилично выигрывает у меня, грешного. Ну, ладно, попробуем выполнить женин наказ…

— Слава Героям!

— России слава! — нестройно откликается хор сидящих за столом.

Показательно, что никто из офицеров даже не делает попытки встать, хотя мои «Георгии», не говоря уже о знаке Героя России, дают мне право приветствовать всех собравшихся вторым, хоть бы они были и старше меня по званию. Только попик вскакивает, точно на пружинках. Ну, раз такое дело, то вот возле Вас, батюшка, я и пристроюсь…

— Водочки, господин подполковник?

— Не откажусь, батюшка.

Ротный наливает мне высокий лафитник и тихонько сообщает, что это — померанцевая, особая, только в Священном Синоде и употребляемая. А и не прост же ты, батюшка… А померанцевая и впрямь хороша. Закусим куском лососины. Хорошо! А ну-ка, повторим…

… — этот бокал за нашего Героя, недавно вернувшегося с полей сражений Маньчжурии! Ура!

Ах, какая честь. Кажется, сам генерал-майор, соблаговолил выпить за мое здоровье. Я тронут. Да пес с ними, я не гордый, я и выпью, раз наливают.

Батюшка рядом тихо представляется. О. Платон. Очень приятно, батюшка. Какую семинарию изволили заканчивать? Мы? На Знаменке…

… — этот бокал за наших боевых товарищей, ломающих хребет мировой плутократии! Ура!

Волк тамбовский тебе… ну, да ладно. За ребят и в самом деле выпить стоит. Что, простите? А, благодарю Вас, о. Платон, с удовольствием. Осетрина по-патриаршьи? Нет, раньше не пробовал…

… — этот бокал за наше боевое братство!

Да я б с тобой на одном поле ср… хм, ну, ладно. Тем более, что выпивка и в самом деле, отменная. Будем считать, что я пью за цириков, берсальеров и эсэсовцев. Нет, батюшка, благодарю. Я больше паюсную предпочитаю…

… — этот бокал за нашу Партию!

Да если б я знал, что в Партии будут такие проститутки как ты… Ладно, в конце концов, партия — это не горстка ублюдков за этим столом. Партия — это Анненков, Кольцов, Волохов, Моресьев, это миллионы честных людей… За Партию! Буженинка… Ну, как Вам сказать, о. Платон, на фронте пост — это когда жрать нечего. Так что грешен, не соблюдаю…

… — за того, кто научил нас по-настоящему любить Родину — за соратника Кутепова!

Хреново он тебя учил, сукин ты сын! Я, хоть и пьяный, а уже слышал, как ты вон тому толстому интенданту шептал про излишки. Гады… Что? Да-да, спасибо, с большим удовольствием. Интересно, а о. Платон, тоже из этой компании? Ах, вот оно что. Дальний родственник хозяйки. А где служить изволите? На Забайкальском фронте? Батюшка, давайте с Вами, отдельно выпьем.

— Разрешите мне? Благодарю. Я хочу выпить за Сибирь. Там живут, служат и воюют настоящие люди! За тех, кто сейчас в Маньчжурии и Китае, в грязи и крови, стоит насмерть!

Правильно, батюшка, не закусывая! Пусть посмотрят, вояки тыловые, как пьют фронтовики!

— Господа, господа. Прошу всех в курительную. Позволим милым дамам отдохнуть от нашего общества.

Куда это мы, а, батюшка?. О-оп! Нет-нет, благодарю Вас, это, должно, с контузии осталось, шатает… Думаю, Вы правы — померанцевой контузило…

— Зря вот Вы, соратник, думаете, что только Вам тяжело. Конечно, на фронте — смерть, раны. А Вы думаете, в тылу легче? Ведь мы же для Вас стараемся… И представьте себе, у нас тоже, случается, гибнут… Вот, не далее как на прошлой неделе. Господа, не дайте соврать, ведь на прошлой неделе, капитан Рузаев погиб? Ну вот, видите…

— А что с ним случилось? — может быть, я и в самом деле был к ним не справедлив? — Бунт?

— Да вот представьте себе, настоящий бунт. — Звонарев кивает на генерал-майора, и тот, с важным видом, склоняет голову в знак согласия. — Вообразите: пришел капитан в барак, выбрать заключенную, которая должна полы в штабе помыть. Ну, мы же люди, мы понимаем, что ежели тут молодые арестантки, а капитан — мужчина в свои пятьдесят семь еще хоть куда. Был. И вот, знаете ли, выбрал он одну молоденькую, а та возьми и зарежь его осколком стек…

Бац! Сам не пойму, как это вышло: только что стоял спокойно, а теперь вдруг ободранный кулак и Звонарев на полу. Ко мне кидается тот толстый интендант. Ха! Дитя! Да с тобой и Аришка справится, не говоря уже про Севку. Н-на! И еще, н-на! Ах, у вас, господин генерал-майор, «Вальтер» имеется? А бутылкой портвейна по голове не хочешь? А получишь! Ну, суки тыловые, б… зажравшиеся, кто еще хочет?

— Будьте добры, господин подполковник, — металлический голос, заставляет меня обернуться. — Будьте добры. Вот, возьмите его пистолет и покараульте их, пока я не приведу Патруль Чистоты Духовной. Сие есть дело Божие!

О. Платон? Вот это номер! Я и забыл про него совсем. Киваю ротному, и тот исчезает, чтобы через десять минут вернуться с «чекистами». Вся семейка Звонаревых вместе с гостями отбывает под конвоем, а с меня сняты показания под образами.

Мы идем домой. Люба молчит, должно быть дуется за испорченный день. Вдруг она порывисто прижимается ко мне и шепчет:

— Все испортил, дурак. Медведь сибирский, хунхуз маньчжурский! И за что я тебя люблю, такого нескладеху. У Ниночки ведь своя парикмахерская была. Где я теперь буду прическу делать?..

Майор Макс Шрамм. Восточный фронт. Июнь

Едва прибыв из отпуска в свою часть и ознакомившись с ситуацией, мы получили новый приказ о бомбёжке аэродромов Шанхая, где базировались только что прибывшие в Китай американские опытные модели Б-17. Тридцать штук. Помните я рассказывал, как зимой наши монахи группу с радиомаяком захватили? Вот, оказывается, для чего он нужен был: чтобы янки на нас наводить. Группа глубинной разведки, шли к заводам Хейнкеля, к самому Георгиевску-на-Амуре… Ну мы и пошли, я в головном эшелоне шёл, как всегда. Не хотелось мне лететь, ой как не хотелось в этот рейд, не знаю почему, может, чувствовал чего, но приказы не обсуждают: дали, значит выполни, а потом оспаривай если не согласен… Загрузили нас под завязку, поднялись мы в воздух и пошли. Как назло, на небе ни облачка, луна светит. Срисовали нас желтопузые, и уже на подходе к цели навалились на нас «девяносто шестые» кучей. Наши «мессеры» на фронте в единственной части были — в нашей, а после бомбёжек Токио и «Токийского Экспресса», все самураи на нас большой клык, как русские говорят, имели. Или зуб? От этих-то мы на высоту ушли, на все свои восемь положенных, а может и больше тысяч метров, популяли они по нам снизу, у них-то кислорода и гермокабин нет, так что за нами они не полезли. Один было попытался, ну, словом, пускай императору на небесах верно служит. Зато потом страху натерпелся — перед самым Шанхаем уже другие нас встретили, «Р-36», уже штатовские, да только ушли мы от них сразу, и от «девяносто шестых». Скоростёнка у них не та: у нас-то на высоте далеко за шестьсот, а вот у них поменьше на сотню у обоих. Не знаю, кто так сгоряча у них скомандовал, но отбомбиться нам удалось, зато на обратном пути они нас перехватили на встречных курсах, и возможности пострелять по нам у них хватило. Конечно, были мы в их прицелах считанные доли секунды, но, извините, когда почти две сотни истребителей врага по тебе лупят, шальная пуля куда-нибудь да угодит. Пусть три-четыре из очереди, но иногда и этого предостаточно. Наше счастье, что калибры у них маленькие, крупнокалиберные «браунинги» только на «американцах», и по одному. Остальные — винтовочный калибр. Тем не менее, поскольку я первый шёл, мне и попало. Хорошо хоть герметичность не нарушило, но по бакам задело, и понял я, что до родного аэродрома не дотяну… Одна мысль в голове мелькнула только: хорошо, хоть жениться успел. К чему? Не знаю… Экипаж мой весь в кабине собрался, и как заворожённый на стрелку бензомера смотрит. А она ползёт к краю и ползёт, медленно, правда, но ползёт, а за крылом видно, как шлейф такой маленький на солнышке посверкивать начинает, а вскоре и один мотор зачихал и стал, я винт зафлюгировал, но всё-равно, тяжелее стало, так и тянет машину вправо. Видать, и его зацепило… Я экипажу говорю, мол, ребята, есть надежда дотянуть, бодрость пытаюсь в них вдохнуть, духом не падайте. А сам-то уже давно всё просчитал, знаю, что конец настал нам, хорошо хоть ребята мои рядом идут, прикрывают. Ююкин свой самолёт вперёд вывел, место головного занял, почти у самого носа летит, и вдруг понял я, что дойдём… Нет, не до аэродрома, но до линии фронта дотянем. И только я это сообразил, как опять эти самураи налетели, ну, орлы мои строй вообще сбили до невозможности, чуть ли не плоскости друг на друга кладут, только трассы во все стороны летят трассирующие, а у японцев наоборот, дымовые. Ну, слава Богу, тут наши истребители подоспели, мы уже в радиус их действия вошли, устроили они мясорубку, оттеснили узкоглазых недочеловеков, а мы тянем, да на приборы молча смотрим, и как бензин течёт… Немного уже осталось, уже и линию фронта видно, вдруг звук такой. Характерный, будто чихает кто-то: чхи, гхак, чхи! Второй стал, тут же третий, четвёртый последний. Я винты на флюгер. Лопасти развернул и слушаю, как ветер начинает завывать, сразу вниз, уже рёв дикий, ушам больно просто. Ну ещё бы, такая туша падает, одни крылья сорок три метра, трясти нас начало, но машина пока слушается, уже и окопы видно японские, штурвал вверх тяну так, что мышцы трещат, ору своим: «Приготовиться к аварийной посадке!» А те, дурни, вокруг меня столпились, в кресло вцепились и орут: «Врагу не сдаётся…» Кто там не сдаётся — не успели допеть: как вмазались мы на нейтральной полосе, так и полетели кто куда… Звуки мне по Испании хорошо знакомые: металл визжит рвущийся, лязг инструментов и принадлежностей по кабине из ящиков открывшихся, в разные стороны камни летят и земля, искры из приборов… Одно хорошо, соображаю, бензина ни капли нет — гореть не будем. Только я это сообразил, и башкой в лобовое стекло, хорошо шлем спас, очухался — ребята меня вытаскивают, ну я первым дело им заорал, мол оружие с собой берите всё, а то нам сейчас харакири быстро устроят! И точно — штурман мой только из кабины вывалился, как его снайпер, бац! Только мозги его на нас брызнули… Мы назад, а самураи как осатаневшие, из окопов вывалили толпой и бегут, впереди офицер мечом размахивает и орёт дурным голосом так, что нам за двести метров слышно. Желтопузые бегут, штыки примкнуты, сверкают, даже мороз по коже. Командую радисту: «К турели!» Тот очнулся вроде, за рычаги управления побежал, всё как загрохотало — хорошо, что только нижнюю снесло, но это уж всегда при вынужденной. Залегли наши жёлтые друзья с узкими глазками, вдруг опять слышу: Пак, пак, пак, дзинь. И мат отборный стрелка моего. А в фезюляже сразу светлее стало. Дыры здоровенные, да ещё в линию! Такого я ещё не видел в жизни ни разу: дыры по паре сантиметров в диаметре, ничего себе пулемётик… Этот гад тяги башни снёс, у нас только одна турель осталась действующая, кормовая, да у неё радиуса поворота не хватает, чтобы жёлтых накрыть. Всё, думаю, отлетались… Всё гудит, но начинаю соображать потихоньку: самолётное оружие мы использовать не можем, но самураи пока лежат, значит, надо их придержать слегка. Потащился в салон для отдыха смены. Шкафчик открыл, и ружьё монахово вытащил. Быстро его в боевое положение привёл, зарядил, прицел поставил, пристроился возле пробоины одной и смотрю внимательно, где тот снайпер затаился, что штурмана моего грохнул. И увидел — эта сволочь даже не пряталась! Стоит себе на колене, винтовкой водит, ждёт, когда следующий выскочит… Ребята мои, четверо оставшихся, за спиной стоят и сопят молча, отвлечь бояться. Я им показываю рукой: ложитесь на пол, сейчас по нам садить начнут, улеглись, тут я и выстрелил: только брызги полетели в стороны. Калибр то — ого-го! И сам тут же на полик рухнул. Опять эта дура крупнокалиберная по корпусу: Пак, пак, пак, пак… Не засёк… Офицер поднялся, меч свой поднял, только к своим повернулся команду отдать — я его вторым выстрелом, жёлтого даже унесло назад… Пак, пак, пак… да где же гад этот?!! Взял я пушку свою и в другое место, аккуратно, да тут солдатики очухались от неожиданности и давай палить, как осатанели, я снова вниз, башку руками прикрыл. Звон стоит. Искры сыпятся, гарью попёрло. Слышу, кто-то из моих застонал, видать зацепили… Ну всё. Пришло время умирать, не выбраться мне в этот раз, опять тоскливо стало… перевернулся на спину и уставился в потолок, слышу, мотор где-то загудел, наверное, истребители пошли… Какие такие истребители? Не понял… Ба-бах! Над самым ухом, грохот, лязг гусениц, я глазом к дырке прильнул — наши… НАШИ!!! «БТ»-эшки прут на выручку, не выдали соратники на съедение… патрон в ствол загнал, поднялся — смотрю, плевать уже на всё, вот уже первый морду нашу обогнул, к люку подкатывает, на башне номер видно, семнадцатый… И тут опять: пак, пак, пак, пак… и сразу пламя чёрное из всех дырок, грязное, нефтяное… На башне люк откинулся, танкист только голову круглую в шлеме высунул — пехота палить принялась японская, тот дёрнулся, и вниз опять… Да видно же, что не сам, а что зацепили… не знаю, что на меня нашло, я выкатился и к танку — руки в люк запустил, а там только огонь, и мне в лицо… Авиационный бензин, он хуже пороха горит, ничего не вижу, дым, пламя, плюхнулся на живот, руку прямо в огонь, нащупал кого-то, ухватил и тяну. А вокруг вой стоит, свист, рикошеты визжат, брызги свинца в лицо… Откуда силы только взялись, выдернул я его, он уж и не шевелиться, только комбез пылает на ногах. За каток его заволок, и песком, песком, лишь бы пламя сбить, уже начал рвать тряпки тлеющие голыми руками, ничего не чувствую, только ору изо всех сил ему в ухо: «Господи, танкист! Ты не смей! Слышишь?! Не смей!!!» А чего? Сам не понимаю себя… тут меня от него отрывать стали, я было на них — гляжу, мои же ребята, экипаж. А второй пилот мне рукой в сторону японцев тычет, только я повернулся посмотреть, тут танкист пошевелился, застонал, ребята мои его на живот стали поворачивать, чтобы рану осмотреть — Матерь Божья!!! Монах! Радист вдруг пистолет вытаскивает из-за пояса и на меня наводит, с ума что ли сошёл? И вижу, что глаза у него круглые от ужаса и смотрит он за меня… Инстинкт спас. Я по земле сразу растёкся, он из своего табельного — хлоп, и рядом со мной винтовка падает, Арисака японская… Тут из дыма от подбитого «БТ» вторая выползла, и пулемётчик веером над головами нашим трассерами, японцы на землю, я свой маузер из кобуры тяну, а меня за воротник тащат. Сгоряча чуть не выстрелил, хорошо, что не успел — это наши пехотинцы, десант танковый, и в этот момент самураи полезли… Самый первый с шестом бамбуковым бежит, на башке повязка с иероглифами, следом ещё человек десять, только штыки их плоские светятся, я сразу очередью — срезал троих, и этого, смертника. Десантник мой воротник отпустил и за свою винтовку: «Бах», прямо над ухом, ещё один упал, а какой-то из-за пояса гранату выхватил, замахнулся — второй пилот его снял. И граната та среди жёлтых рвануло, из-за дыма видно не было, скольким не повезло. Но вопли раздались красивые, и пальба. Тут уцелевшие на нас наскочили… Чудо спасло: я ту винтовку японскую успел подхватить и штык прикладом в сторону увести, а потом унтом ему, по этим, по тестикулам… Гад, зубы свои кривые оскалил, нож из-за пояса выхватил, и на меня, винтовка ведь из рук выпала… Хэйко банзай! На гад! Прямо ему в живот, он тесак свой выронил и в ствол вцепился обоими руками, вытащить не даёт. Я тяну, а эта сволочь узкоглазая держит и визжит, как свинья, вижу, остальные-то всё ближе, БАХ! Курок случайно зацепил, японец дёрнулся, и штык как из масла вышел, а этот… сложился… Тра-та-та… Сзади… Десантура вывалила из-за танка, человек этак тридцать сразу, и тут такое пошло, в жизни страшнее не видел… Рукопашный бой это только называется красиво, чтобы казалось, что там что-то упорядоченное… резня это. Резня и бойня. Полсотни диких зверей вспарывают друг другу животы, рвут на части. Раскалывают головы. Грызут зубами. Всё подчинено одной цели: убить противника. Вой, стоны, крики, мольбы о пощаде на всех языках. Вопли о помощи. Хряск костей. Когда их перерубают штыком, всаживая его в бок. Вонь выпущенных наружу внутренностей. Тупой хряск лопающихся черепов под ударами прикладов. Молодецкое хаканье русских при выдохе, когда всаживают штык. Жуткие выкрики японцев. Визг. Дикие глаза сумасшедших убийц, окровавленные рты и руки. Кровь повсюду, на земле, на изуродованных телах, валяющихся на песке… И мат. Отборный мат. Вот это рукопашная схватка — апофеоз войны…

При спасении сбитого экипажа было сожжено четыре танка «БТ-5», погибло — офицеров — семь, нижних чинов — шестьдесят два. Ранено — семьдесят один. Из них тяжело — пятьдесят. Потери противника — триста двенадцать человек убитыми, ранеными — около ста. Один танк «Ха-Го». Взято в плен — ноль. Совершило самоубийство — двенадцать. Экипаж самолёта спасён. Один — убит. Один — ранен. Один — обожжён. Таков итог. Стоили наши жизни такой цены? Не знаю. Может и стоили. Лётчика обучить не в пример труднее, чем танкиста, или, тем более, пехотинца, махру… Не знаю. Всеволода в госпиталь отправили. Мало, что обгорел, так ещё и дырку в нём сделали. Правда, врач сказал, что жить будет…

Подполковник Всеволод Соколов. Апрель 1940

Приснопамятной драке со Звонаревым и K° удается изрядно испортить мой отпуск. Четыре дня подряд я как проклятый таскаюсь в Священный Синод. Меня по очереди допрашивают трое следователей: двое штатских и один духовный. Нельзя сказать, чтобы они были грубы или невежливы. Но они исключительно настойчивы. Их интересует буквально все: сколько коньяку я выпил с Кузьминым, о чем говорил с о. Платоном между второй и третьей рюмкой, был ли интендант-полковник застегнут на все пуговицы ли нет? И так далее, и так далее. Странно, они не пытаются ловить меня на ошибках, они даже не заставляют меня ничего подписывать, а только вежливо просят иногда перекрестится на образа в подтверждение своих слов. И все наши, о, нет, не допросы, а «беседы» аккуратно записываются на магнитофон. И вот теперь — кульминация, апофеоз моих визитов в Святейший Синод: получено приглашение к самому обер-прокурору Синода — всемогущему соратнику Ворошилову.

Хотя это именно приглашение, а не приказ явится тогда-то туда-то, манкировать таким приглашением не следует: последствия отказа не предсказуемы. Так что теперь я вылезаю из такси, и, придерживая рукой танкистский кортик, торопливо шагаю к дверям. Хм, часовые пока еще не узнают. Или уже узнают, просто не показывают вида?

— Приглашен к соратнику Ворошилову на 11.15, — сообщаю я в ответ на немой вопрос «стража райских врат» и демонстрирую приглашение.

Цербер делает выверенный до миллиметра шаг в сторону, пропуская меня внутрь. Широкая лестница, второй этаж. Приемная с двумя секретарями, которые забирают у меня приглашение, однако, так же как и раньше, не просят отдать оружие. В Святейшем Синоде вообще весьма странные обычаи…

Могучая дверь черного дуба с надраенной медной табличкой «Обер-прокурор Святейшего Синода К. Е. Ворошилов».

— Разрешите? Подполковник Соколов по Вашему приказанию прибыл!

Человек, вставший навстречу мне из-за стола, отрицательно качает головой:

— Я не вызывал Вас, соратник Соколов, а приглашал. Прошу Вас, проходите, располагайтесь.

Я подхожу к роскошному письменному столу, и присаживаюсь в глубокое кресло, заботливо придвинутое для посетителей. Обер-прокурор внимательно рассматривает меня, не стесняясь и не смущаясь моего уродства, а я отвечаю ему тем же. Климент Ефремович среднего роста, с типично офицерскими усиками и внимательными умными глазами на открытом, хорошем лице. На нем повседневный вицмундир без погон, с большими, шитыми золотом восьмиконечными крестами в петлицах. Орденов нет, только знак «Героя России» и партийный значок, чуть потемневший и с надтреснутой эмалью. Внезапно, Ворошилов широко улыбается и спрашивает:

— Ну, и как впечатление?

— Очень хорошее, — вежливо отвечаю я и в свою очередь спрашиваю, — А как Ваше?

Он смеется. Затем как гостеприимный хозяин предлагает чай, сухари, пряники. От чая я не отказываюсь и с удовольствием прихлебываю ароматный и крепкий напиток.

— Как проводите отпуск, соратник? — интересуется Ворошилов неожиданно. — Театры, выставки, или так, с детьми гуляете? Сейчас в столице есть что посмотреть, — он мечтательно заводит глаза вверх. — Особенно рекомендую: сейчас идут гастроли Ла-Скала. Сегодня дают «Норму».