Помоги проекту - поделись книгой:
Обер-прокурор напевает несколько тактов из «Марша друидов». Слышал я, что соратник Ворошилов — страстный театрал, и вот теперь — подтверждение. Я, конечно, немного разбираюсь в опере, но как-то не готов к беседам с театралом в фельдмаршальском мундире… А Климент Ефремович между тем продолжает:
— Потом, в Малом театре идет «Драматическая трилогия» Толстого. Не правда ли, соратник, Жаров превосходен в роли Годунова?
Перун-заступник, вот это влип! Да я лучше бы пошел в атаку на целую зенитную бригаду японцев в одиночку, чем это!..
— Да, да, соратник, Жаров не подражаем. — Господи, что ж еще сказать?
— А если Вам, соратник захочется чего-нибудь полегче, то очень рекомендую оперетту «Вольный ветер». Прекрасная легкая вещица, замечательно господин Дунаев написал. Очень рекомендую. И супругу возьмите: вот как раз свою вину и загладите.
Вот это уже ближе к делу. Виноват, вопросов не имеется. Встаю, одергиваю китель:
— Господин обер-прокурор вину свою признаю в полном объеме. Прошу дать возможность кровью искупить…
Он останавливает меня, крепко взяв за локоть:
— Не знаю, какую вину Вы, соратник Соколов, признаете, но могу сказать одно: перед Синодом у Вас вины нет.
Как интересно! А как же проломленный череп генерал-майора, три звонаревских зуба и еще это, отбитое, чем интенданты размножаются? Это значит не вина?
— А крови Вы, соратник, уже пролили за Россию столько, что иному на всю жизнь хватит. Я же имел ввиду, то, что тот день Любовь Анатольевна наверняка планировала провести несколько иначе, нет? — он широко улыбается. — Да Вы садитесь, садитесь. У меня к Вам очень серьезное предложение: не хотели бы Вы перейти на службу к нам?
Если бы Климент Ефремович прямо сейчас достал бы кувалду и от всей души ошарашил бы меня этой кувалдой по темечку, я и то бы меньше удивился.
Я изумленно молчу. Бывают же на свете чудеса.
— Да Вы не торопитесь, Всеволод Львович, подумайте. Вы нам подходите. Вы уже достаточно повоевали на фронте, чтобы Вас кто-то мог посметь обвинять в трусости, так не пора ли теперь подумать и о службе на другом поприще? У Вас семья и Вам, конечно, хотелось бы проводить с ней побольше времени. А наша служба ничуть не менее важна чем фронт, уж поверьте.
Да я верю, верю, господин обер-прокурор, просто…
— В деньгах Вы ничего не потеряете: при переводе я гарантирую Вам присвоение чина статского советника.
Да уж… Вот так небрежно предлагают генеральство, правда, штатское, но какая разница. В деньгах, пожалуй, даже выиграешь…
— Прошу прощения, соратник, но что я могу делать в Вашем ведомстве? Я всего лишь офицер-танкист, смею думать неплохой. Но ведь в Вашем ведомстве танков нет. Или…
— Разумеется, нет. Я думаю предложить Вам должность столоначальника одного из столов Святейшего Синода. Ваши начальники все отмечают, что «…с бумагами управляется успешно, член партии, пользуется заслуженными доверием и любовью подчиненных». О. Михаил, о. Феодосий, другие Ваши военные иерархи и, что особенно показательно, о. Платон — все в один голос дают Вам самые лестные характеристики…
«…особенно показательно, о. Платон?..» А крестик-то у него всего-то ротного иерарха! Или… Ох, и не прост же ты, батюшка, ох и не прост!.. Да что это я: нашел где простых искать — в Святейшем Синоде! Видать, и в самом деле мне контузия крепко боком вышла, дураком становлюсь!..
— … и указывают на Вашу искреннюю преданность делу партии и патриотизма. Все беседовавшие с Вами в эти три дня отмечают хорошую наблюдательность, блестящую память, спокойный и уравновешенный характер. Вы хорошо образованы, вовсе не глупы, преподаватели и товарищи по Академии отмечают в Вас живость ума. Так что Вы нам подходите. — Он весело смотрит на меня и усмехается. — Уважая свободу воли, я не буду сообщать о своем предложении Вашей супруге. Так что жду Вашего решения, — Ворошилов на секунду задумывается, — дня два Вам, думаю, хватит. А пока, — он снова широко улыбается, — сходите в театр. Все-таки очень рекомендую союзников, миланскую оперу…
…Из здания Синода я выхожу в совершеннейшей растерянности. «Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом…» — так, кажется, поется в старой юнкерской песенке? Быть генералом неплохо. Вот только каким генералом?..
Внезапно я вспоминаю, что сказал обер-прокурор на прощание. А откуда, интересно, он знает, что Любаша спит и видит: как бы оставить меня дома? Что это: простая человеческая логика или… или они, что, следят за всеми нами? За этими мыслями я и не замечаю, как оказываюсь около своего дома.
— Слава Героям!
— России слава!
Кузьмин! Давно не виделись.
— Здравствуй, соратник! Заходи, а то ж ты обещался, а вот видишь, не получилось…
— Может, лучше не к тебе, соратник?
— А куда?
— Да есть тут одно местечко… — он подмигивает, указывая рукой куда-то за себя.
— Добро, веди.
Мы выходим на Знаменку. Ну, и куда ж ты меня, соратник, ведешь? Поворот, еще поворот…
— Пришли, Всеволод Львович.
Мы поднимаемся на второй этаж. Кузьмин ключом открывает дверь, и мы оказываемся в скромной квартирке. Готов поклясться, что здесь никто не живет, но квартальный уверенным шагом подходит к рефрижератору и вынимает из него запотевшую бутылку водки, батман окорока, изрядный кусок сыру и большую селедочницу с селедкой. Выставив все это на стол, он по-хозяйски открывает буфет и к уже имеющимся «деликатесам» добавляются бутылка коньяку, лимон, пара яблок и банка с солеными груздями. Из буфета же вынута и коврига ржаного хлеба. Кузьмин машет рукой на стул:
— Прошу.
— Благодарю.
Мы словно заговорщики в молчании выпиваем по первой. Александр протягивает мне грузди:
— Домашние…
— Спасибо.
Грузди и в самом деле отменные. Но ведь не пьянствовать же он меня сюда привел?
— Соратник, ко мне из Синода приходили, расспрашивали о тебе.
Уже теплее. Промолчу, что еще скажет?
— Очень уж они тобой интересовались. — Кузьмин наливает еще по одной. — Смотри, соратник, между нами — темные они люди.
— Служить меня к ним зовут, — небрежно бросаю я, и внимательно слежу за реакцией. — Сегодня с самим Ворошиловым беседовал.
— А сам-то хочешь с ними служить? — Александр весь напрягается. — Сам, без учета того, что они предложили много всего хорошего?
— Извини, — я опрокидываю в рот стопку водки, но не чувствую вкуса, — извини, а откуда ты знаешь, что они мне что-то предлагают?
— Догадываюсь, — он отправляет в рот кусок селедки, — не в лесу, чай, живу. Так хочешь или нет?
— А, да гори оно все огнем! Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут!
— Честно? Нет. Ты верно сказал: темные они люди. Предлагают много.
Кузьмин пытливо смотрит мне в лицо, затем расслабляется:
— Брат у меня там служит, — говорит он, понизив голос, — так вот, поначалу все ничего было, а теперь — везде измену ищет. И находит ведь…
Понятно. Что тут скажешь? Слыхал я про такие дела: словно перерождается человек, машиной делается…
— Ты если отказаться хочешь, сам не вздумай — не простят. Попроси кого из тех, кто чином повыше, чтоб забрали тебя. Причем, чтоб забрали официально: с повесткой, с документами, ну, сам знаешь… Ну, что, еще по одной — за Победу?
— За Победу! Слушай, соратник, а ты не боишься мне вот так?
— Боюсь, — он торопливо сует в рот кусок ветчины, и голос его звучит невнятно, — боюсь. Вот и на квартиру чужую тебя привел. Здесь не подслушают, здесь женщина одна живет… Но ты, вроде, человек хороший, а если и сдашь меня — что ж, значит, хоть на фронт попаду…
Я смеюсь. Хороший он человек, квартальный секретарь Александр Кузьмин.
— Слушай, а зачем ты ко мне хотел тогда зайти?
Он машет рукой.
— А, ерунда. У меня по плану была встреча медицинских курсов с героями фронта. А там очень милые девочки…
Он изумленно смотрит на меня, пытаясь понять: почему я хохочу как идиот. Милый соратник, ты просто никогда не возвращался к жене после полугодовой отлучки, особенно если жена — еще не старая, не ханжа и не страшна как смертный грех…
…Через день я получаю предписание от генерала-воеводы Миллера прервать отпуск и немедленно прибыть в распоряжение генерал-майора Махрова, в формируемую бригаду «Александр Невский»…
Флаинг-капитан Фриц Штейнбаум. Норвегия. 1940 год
Началось. То, чего мы все ждали, и чего так боялись. Война. Наш премьер лорд Черчилль объявил о посылке экспедиционного корпуса в Норвегию для защиты от оккупации. Идиот! Старый жирный идиот!!! И только так. Теперь немцы ВЫНУЖДЕНЫ будут оккупировать Норвегию. Если раньше они могли спокойно получать так необходимую им руду, то естественно англичане этого не позволят. Король Норвегии пляшет под их дудку. Кроме того, контролируя Норвегию, Антанта прерывает и обмен между союзниками: Германией и Россией. А уж эти ребята не станут терпеть ущемления своих прав, особенно после такого образцово-показательного разгрома Польши. Фактически, именно Англия начинает Большую войну. И помоги нам Боже уцелеть…
Моё крыло посылают тоже. Мария рыдает. Я окончательно поругался с товарищами из Коминтерна. Они предлагали мне бросить службу и стать партийным функционером, обещали эвакуацию в Штаты. Но мне одному. Мою семью они спасать не собираются. Подключили даже Григория Ивановича Котовского, но тот оказался правильным товарищем. Настоящим другом. Он не стал меня уговаривать. А просто сказал, что несмотря на уход из Интернационала я остался в его глазах настоящим мужчиной. Поэтому он считает меня своим другом, и гордится знакомством со мной. И это — легендарный команданте Григорио! Впрочем, он тоже не будет бежать, а останется до последнего…
Сейчас все дни заняты с утра до вечера. Каждый день полёты, тренировки, подготовка машин. Словом, свободного времени совсем нет. Пашем как проклятые. Мария приезжает ко мне на аэродром почти каждый день. Иногда вместе с дочерью. Польские пилоты нашей эскадрильи смотрят на меня с завистью и злобой. Что с них взять? Завидуют, потому что со мной семья, а у них — нет. Не все смогли вывезти их. Ненавидят — потому что я мало того, что немец, но ещё и коммунист. Из Партии я не вышел. Партия — это Партия, а уж руководство — это просто функционеры. Да и летаю я намного лучше их. Каждый раз, вспоминая китайский разгром, я стискиваю зубы и выжимаю из самолёта то, чего даже не могли и придумать конструкторы этой машины. Мне ясно самое главное — скорость и натиск, отчаянное маневрирование — вот слагаемые победы над врагом в воздухе. Нам противостоят закалённые и самое главное — опытные пилоты, прошедшие и Польшу, и Китай. Драка будет жуткой…
Завтра мы выезжаем в порт для отправки. Самолёты уже убыли, теперь наша очередь. Вначале хотели отправить нас своим ходом, потом выяснилось, что не все пилоты обладают необходимыми навыками полётов над морем. Да и машинки наши, так скажем, не очень приспособлены к полётам на такие дистанции. Ну, и спокойнее, когда в конвое идём. Всё-таки охрана не в пример лучше, чем у воздушного каравана. Там думы будут только об одном: хватило бы горючего добраться. Кстати, вчера озвучили по радио официальное заявление глав Тройственного Союза: ввод войск Антанты на территорию Норвегии будет означать официальное объявление войны. В свою очередь, державы Союза гарантируют неприкосновенность Королевства. Черчилль в ответ заявил, что ни Британия, ни Франция не потерпят подобной наглости, потому что никто не смеет указывать двум сильнейшим мировым странам, как им следует себя вести. Старик совсем потерял ощущение реальности и забыл уроки истории. В прошлый раз его страну спасло только то, что Россия была на их стороне. В этой войне Антанта проиграет. Я и еду, зная, что наша армия потерпит поражение. Причём, не просто разгром, а сокрушительную бойню. Вряд ли кто из тех, кого сейчас посылают в Осло, вернётся назад. Будь на то моя воля, я бы сейчас занимался подготовкой страны к войне, а не выходил с ржавым мечом против танка, сотрясая воздух громкими кличами. Но что поделать, я теперь не свободен в своих решениях. Во-первых, я военный. Во-вторых, семейный. Но всё-таки, надо думать, как спасти семью…
Нас грузят в машины. Выезжаем. Небольшой рассветный туман. Прохладно. Я ёжусь в своей шинели, потом всё-таки пригреваюсь и начинаю дремать. Прибыли! Все спешат подняться на борт транспорта и разместиться по каютам. Предстоит дальний путь, но не такой, как в Китай. Я уже опытный путешественник. Сразу заваливаюсь на койку и погружаюсь в нормальный глубокий сон. Надо набрать запас. На войне выспаться вдоволь зачастую непозволительная роскошь. Так и сплю почти всё время. Просыпаюсь только поесть, да размять немного косточки. Между тем становиться всё холоднее. Мы поднимаемся в более высокие широты. Нас подгоняет мощный Гольфстрим…
Вот и Осло. Выгружаемся. Местные смотрят на нас не очень дружелюбно. Они прекрасно понимают, что наше прибытие означает конец их страны. Тем не менее разгрузка трюмов происходит быстро, и уже к вечеру автоколонна отправляется в путь. Нас ждёт аэродром возле столицы. Это маленький пятачок, зажатый между округлых сопок. Несмотря на поздний час — светло. Я впервые знакомлюсь с наступающим полярным днём. Удивительно. Хотя и поздняя весна, полно снега. Нас размещают в бараках. Хорошо, что там тепло. Металлические печки, так хорошо знакомые мне по Испании раскалены почти докрасна. Наши поляки обступают их плотным кольцом и отогревают замёрзшие руки. Что же будет, если ударят настоящие морозы? Механикам отдыхать не приходится — они сразу приступают к сборке самолётов, упакованных в громадные деревянные ящики. Мне даже жаль этих славных ребят, но что поделать, это их прямая обязанность…
Через два дня все сорок шесть «Харрикейнов» собраны и проверены. Подвезли, наконец, топливо, и мы приступаем к первым ознакомительным полётам. На Севере, оказывается, летать тяжело. Сопки похожи друг на друга, словно близнецы, и потерять ориентировку на местности очень легко. Сбивает с толку множество озёр. Говорят, норвежцы летом даже купаются в них. Вериться с трудом. Мы же за Полярным Кругом, зимой здесь наверняка жуткие холода. Странно, что наци молчат. Наше радио уверяет, что их громкое заявление было просто блефом. Блефом? Я вспоминаю Китай. Даже того, что я увидел там, хватило понять, что эти господа НИКОГДА не блефуют. Они не разбрасываются пустопорожними заявлениями. Чем грешат наши политики. Что-то будет. И страшное.
Уже месяц мы находимся на новом месте. Пока тихо и спокойно. Поляки пытались познакомиться с местными девочками и вернулись ни с чем, да ещё изрядно помятые. Рыбаки хорошо настучали гонористым панам по почкам. Двое из них вообще в госпитале. Одобряю норвежцев! Правильно поступили. Вообще, чем больше я узнаю этих пилотов, тем большим отвращением к ним проникаюсь. Всё-таки это отборная мразь! Надо будет смотреть в оба глаза, когда начнутся бои. Мне уже намекнули, что собьют в первом же вылете. Ну, это мы ещё посмотрим. Начальству я жаловаться не побегу, а постоять за себя сумею. Ладно, пойду писать письмо жене. Как они там, интересно?
ТРЕВОГА!!! Я бегу со всех ног к своему «Мк II». Возле него меня уже дожидается механик, докладывающий о готовности к вылету. На моей машине стоят 6 «Льюисов». Винт медленно начинает вращаться, из патрубков вырывается сизый клуб дыма, потом чёрный, хлопок, и наконец двигатель начинает мягко работать. Быстро прогреваю его, принимая между тем приказ по рации. НАЧАЛОСЬ… На мгновение сердце замирает, но тут же начинает биться вновь ровно. Выруливаю на старт, белая ракета. Полный газ! Заправленный до предела самолёт нехотя ползёт в небо. Так… Вот и наши. Пристраиваюсь в хвосте эшелона, и мы мчимся в сторону порта, который бомбят целые тучи так хорошо знакомых мне по Испании «Ю-87». Один за одним, они переворачиваются и стремительно пикируют вниз, не обращая внимания на зенитный огонь. Впрочем, быстро стихающий при нашем появлении. Только сейчас замечаю, что это какие-то новые модификации: выделяется более длинный нос, значит, мотор намного мощнее. Двухкилевое оперение.
— Атака! — Звучит в наушниках голос командира крыла. Я перевожу взгляд назад — никого. Странно… Взгляд вверх! О, Боже!!! Вот они! Резкий бросок машины в сторону буквально выхватывает меня из-под залпа незнакомых мне громадных тупоносых машин, с бешеной скоростью пикирующих на нас с высоты. В огненном шаре взрыва скрывается командирский самолёт. Отлетает крыло у его ведомого. Воцаряется хаос. Собачья свалка. Самое страшное. На мгновение в прицеле мелькает «восемьдесят седьмой» и я жму гашетку. Мои пулемёты выплёвывают короткую очередь, и я вижу, как пули рикошетят от борта. Не может быть! Вражеский пилот презрительно показывает мне палец. Сволочь! Как-то лениво «Юнкерс» делает рывок и легко уходит под защиту своих истребителей. Между тем уродливые гиганты на невероятной скорости проносятся мимо нас, за те доли секунды, которые мы мелькаем в их прицелах, они успевают нажать на спуск своего оружия. Как правило, от их залпа самолёт либо разваливается, либо взрывается. Весь эфир полон панических воплей наших пилотов. Как правило, выпрыгнуть никто не успевает. Лихорадочно ищу выход из сложившейся ситуации и не вижу ничего лучшего, как бежать. Здравая мысль приходит в голову не только мне: вижу, как распуская дымные хвосты форсажа, удирает звено пайлэт-офицера Пшитыльского. Именно он больше всех похвалялся своими подвигами в Польше. К моей радости, буквально через пять секунд его машина взрывается, разбрасывая в разные стороны обломки. Сбившая его махина закладывает вираж с такой невероятной скоростью, что заметно, как срываются с концов плоскостей белесые струи уплотнённого воздуха. Что же делать?! Всё пространство вокруг наполнено обломками самолётов, огненными полосами трассеров, осколками снарядов. Ниже! Имитирую полёт с убитым пилотом. «Харрикейн» беспорядочно кувыркается к земле. Над самой сопкой выхватываю его из штопора и мчусь прочь во все тысячу двести восемьдесят лошадей. Почему же мои пули отскакивали от фезюляжа пикирующего бомбардировщика?! Ведь пилот врага явно был уверен в результате…
Подполковник Всеволод Соколов. Дорога
Я смотрю в окно купе, и на ум приходят слова из гумилевских «Записок кавалериста»: «Южная Польша — одно из красивейших мест России». Прав классик: места изумительные, хоть и тронутые войной. Вдоль полотна мелькают фольварки, изредка проносится новенький купол Божьего храма. И буйная весна, дружно грянувшая во все свои колокола…
Нас везут во Францию. Единство армий Союза еще не достигло столь заоблачных высот, чтобы передавать, пусть хотя бы и братской армии, самые последние, еще не до конца испытанные образцы новейшего вооружения. «Лягушки» и «томми» зарылись в неприступных бункерах линии Мажино? Вермахту нечего противопоставить броне и бетону? Камераден, мы спешим как можем. Мы — это отдельная тяжелая латная дружинная бригада «Александр Невский». Мы — это сорок три танка ЛК-1, двадцать четыре — ЛК-2 и двенадцать двухбашенных чудовищ ЗГ («Змей Горыныч»). К нам приданы четыре полка ТАОН, а это целых восемьдесят восемь «Кутеповских кувалд» Б-4, которым ничего не стоит сказать «тук-тук, откройте» любой галльской сволочи. В каком бы бункере она не пряталась…
Нас везут через Львов, Тырнув, Краков. Львов мне нравится. Львов мне нравится. Красивый город, старинный город. За два часа его не осмотреть. Но следов войны я совсем не вижу. Чистенькие улочки, опрятные дома.
С вокзала посылаю жене открытку. Полевая почта, цензура, военная тайна… А поверх всего наше обычное головотяпство: почтовая карточка с видом Львова! И откуда это я ее мог отправить? Не иначе как с Формозы!
Тырнув мы минуем ночью, и от этого города мне остается только впечатление от вокзального ресторана. Я и мой ротный, штабс-капитан Лавриенков, тщетно пытаемся отыскать обещанный на рекламном плакате «подлинный, изысканий арманьяк шестилетней выдержки». Первый раз нам приносят нечто подозрительно напоминающее самогон, для цвета подкрашенный луковой шелухой. После серьезного и вдумчивого разговора с официантом на столе появляется вполне приличный напиток. Бакинского производства. Мы орем и требуем метрдотеля. Дмитрий высказывается в том смысле, что он сейчас поднимет роту и устроит повальный обыск на предмет отыскания в данном ресторане аковцев, британских шпионов, иудеев и арманьяка. Метрдотель пытается его успокоить, клянясь лично проследить за поисками вожделенного напитка.
Арманьяк мы получаем минут за двадцать до отправления эшелона. Бутылка прихватывается с собой в качестве трофея, мы рычим нечто одобрительно-грозное мэтру и официантам и смываемся не заплатив по счету.
На маленьком разъезде, где я покуриваю на платформе, ко мне подходит пожилая русинка и протягивает горсть сморщенных сушеных яблок.
— Возьмите, пан офицер. Хорошие яблочки.
Я предлагаю ей рубль. Она вежливо, но твердо отводит мою руку:
— Не нужно.
Тщетно пытаюсь ее уговорить. Потом спрашиваю, есть ли дети? Она кивает: есть дети, есть и внуки. Зову денщика. Он приносит мой пайковый шоколад. Отдаю ей завернутые в станиоль плитки:
— Для внуков.
Она кивает и аккуратно увязывает шоколад в чистый платок. Из последовавшего короткого разговора я узнаю, что во второй день войны поляки убили ее старшего сына, заподозренного в шпионаже. Спрашиваю, легче ли жить стало? Она несколько раз кивает: намного. Поляков разогнали, а ей и ее мужу, как пострадавшим от ляхов выдали корову и пять овец. Средний сын обзавелся своим хозяйством — получил бывший польский хутор. Проносится команда «По вагонам!». Русинка кланяется, а потом долго смотрит мне прямо в глаза. Ее лицо приводит на ум лики Богородицы со старинных образов. Какое-то отрешенное, надчеловеческое, с немыслимым взглядом… Она быстро трижды крестит меня и идет вдоль уже начавшего движение состава, мелким семенящим шагом, постоянно крестясь. Я гляжу ей вслед, и в памяти всплывают строки:
В заново отстроенном Кракове нас встречают союзники. На вокзале эшелон приветствуют офицеры войск СС из службы безопасности. Приятно видеть этих бравых парней затянутых в черную форму. С удовольствием пожимаю протянутые руки. После официального приветствия мы, словно старые товарищи (а впрочем так и есть: у одного из эсэсманов на кителе испанский орден и наша медаль «За боевые заслуги») рассаживаемся по открытым автомобилям. Я останавливаюсь и спрашиваю «испанца»:
— Дружище, а как мои солдаты?
— Не беспокойся, товарищ, за ними придут автобусы, — улыбается тот, — их провезут по городу, потом ресторан, прогулка, театр и бордель…
— Благодарю, оберштурмбанфюрер, — за своих парней я спокоен, но хотелось бы узнать и наш маршрут. — А что будем делать мы?
— Ну, друг, у нас совсем иная программа! — эсэсовец широко улыбается. — Сперва мы провезем Вас по городу, потом — ресторан, дальше прогулка, театр и, на сладкое, кабаре, которое тот же бордель!
Он оглушительно хохочет над своей немудрящей шуткой. Я смеюсь вместе с ним. У него хорошее открытое лицо, пересеченное старым шрамом. Я указываю на шрам:
— Испания?
— Нет, это раньше. Жиды…
При этих словах его лицо как бы застывает и становится жестче и строже. Он сжимает кулаки. Мне немного завидно: в моем прошлом нет таких достойных событий. А жаль…
Оберштурмбанфюрер смотрит в мою сторону. Отразившуюся на моем лице зависть он, видимо, трактует по-своему: соратник сочувствует страданиям соратника. Он широко улыбается и, изрядно ткнув меня локтем в бок, незаметно протягивает фляжку:
— Дружище, — шепчет он мне, — давай по глотку, за Победу!
Поделиться книгой: