Мы всякую жалость оставим в бою…

— Любовь Анатольевна, что Вы делаете?! Его нельзя обнимать!..

* * *

…Два месяца, я провожу где-то на границе между жизнью и смертью. Они остаются короткими всплесками яви и долгими, страшными омутами беспамятства. За это время мне латают бедро, подживляют сгоревшую спину, чинят лицо…

* * *

… — Ну-с, голубчик, а теперь снимем бинт.

Больно. Не так, как было раньше, но все равно больно. Непроизвольно дергаю головой.

— Больно? Потерпите, голубчик, потерпите. Вот так, вот так. Ну-с, все. Готово. Вы — молодец.

Молодец? Можно разжать зубы. Глаза открыты, вроде, все нормально.

— Все, голубчик. Теперь можете смотреться в зеркало и оценивать работу наших хирургов. Учтите, когда Вас привезли, у Вас ведь половины лица не было, — пожилой, очень пожилой доктор ласково смотрит на меня, — так что пришлось собирать, буквально, по кусочкам. А сколько мы с Вашим носом возились…

Я осторожно поворачиваю голову. Шея еще побаливает, а корпусом вообще лучше не двигать… Зеркало…

— О, Господи!

Из-за стекла на меня смотрит, нет, даже не лицо, а какая-то жуткая морда, похожая не то на крокодила, не то на обезьяну. Лоснящиеся багровые заплатки, синюшного цвета лоб, желтоватый нос покойника. Это — правая сторона лица. Левая — мое прежнее лицо. На щеке — изрядная седая щетина. Это что ж, я теперь только половину лица брить буду?

— Вот и молодец, вот и правильно. Всегда надо смеяться. Чем больше человек смеется, тем меньше нам, врачам, работы… Сестра, сестра, успокоительное быстро!..

Я уже не могу остановиться, смех душит меня, я хохочу до слез, до визга. Откидываюсь назад, невзирая на боль в спине, и буквально реву от смеха:

— Это ж какая экономия… брить только… половину физиономии… и на стрижке…

Перун-милостивец, теперь мной только детей пугать. Пресвятая Дева, да ведь от меня жена убежит. И я ее пойму! С таким страхолдюдом ни один нормальный человек жить не станет, особенно женщина, молодая и красивая…

— Вот выпейте, пожалуйста…

Стакан стучит о зубы, не ощущаю вкуса, часть жидкости проливается на грудь. Мать вашу, доктор, стоило вытаскивать меня с того света, что бы превращать этот в ад?!

* * *

… — Ну что Вы себя так затрудняете каждый день, батюшка? — спрашивает Ихоллайнен у бригад-иерарха, делающего утреннюю гимнастику. — Контузия у Вас тяжелая, а Вы каждое утро так себя истязаете?

Кто сказал, что финны — молчаливый, неразговорчивый народ, обладающий спокойным, флегматичным характером? Ты не знал Ихоллайнена, глупец! Более болтливой сороки, большего живчика еще поискать! И это ему почти пятьдесят лет! Воображаю, каким он был в двадцать…

— Привычка, борода — басит бригад-иерарх, о. Павел. — Это значит, что я еще жив.

О. Павел, неунывающий бородач с огромным, немощным из-за контузии телом, яркими, блестящими глазами и добреньким, слащавым лицом все время стремится стать «душой» нашей палаты. Ему неймется к каждому из нас подобрать собственный «ключик». Запас его знаний огромен, а настырность — просто безгранична.

С Ихоллайненом о. Павел беседует об охоте, о коровах, о рыбалке, о масле… С Моресьевым, летчиком-истребителем, — о войне, о взглядах на новое в применении танков и авиации. Со мной… Вот со мной ему общаться не очень удается. Не слишком мне все это интересно. Ну, про семью поговорить, конечно, каждому приятно… Только не мне. Не будет у меня больше семьи. Теперь у меня вместо пушки другой ночной кошмар. Снится, будто ложусь я с Любой в постель, а она от меня отшатывается и на лице у нее — брезгливость пополам с жалостью… Так что про семью разговор не выйдет.

А про что другое — извините, господин бригад-иерарх. Я хоть и моложе Вас, а читал не меньше, если не больше, мир повидал, на людей посмотрел да и себя показал… Так что очаровывайте, батюшка, примитивов!

Моресьев одно время тоже уходил в себя. Этому парню здорово не повезло. В бою с японцами был сбит, не дотянул до своего аэродрома и рухнул в заснеженную тайгу. Хе-112 — очень хороший самолет, но, к сожалению, он не может защитить своего пилота от удара о верхушки деревьев. И все же быстрокрылая птичка сделала все, что смогла. При ударе пилота вышвырнуло из кабины, и ударило об дерево. Алексей Моресьев пришел в себя со сломанными ногами. Рядом догорал его истребитель. Полдня поручик ждал, что его будут искать, но, видимо, те, кто видел падение самолета и последовавшие за ним взрыв и пожар, решили, что Алексей погиб. А он выжил и девять дней полз с раздробленными, обмороженными ногами. Когда его подобрал казачий патруль, он уже плохо помнил, кто он такой, но точно знал, что аэродром находится на северо-северо-западе.

Его доставили в госпиталь обеспамятевшего от боли и голода, но страстно желающего снова вернуться в строй и расквитаться с тем, кто его сбил. Правда, сперва, после ампутации ступней обеих ног, он всерьез собирался покончить с собой. Но о. Павел где-то добыл газетную статью о поручике Карповиче, лишившемся во время Первой войны ноги и все равно вернувшемся в строй. Он подсунул Алексею эту статью, и теперь наш Моресьев одержим идеей вернуться в свой полк и снова летать, не взирая на отсутствие ног.

Ничего не могу сказать: тут о. Павел на высоте. Молодец, парня, считай, с того света вытянул. А что касается меня, то я кончать с собой не собираюсь. Я не забеременевшая гимназистка! Сейчас меня волнует только одно: хоть бы с Японией и «доброй, старой Англией» не успели закончить до того, как я выйду из госпиталя. Я очень хочу поквитаться с гордыми самураями и спесивыми джентльменами. Вы сделали из меня чудовище, господа? Ну, я вам тоже устрою козью морду!..

… — Соратник, — голос отца Павла отрывает меня от размышлений, — соратник, будьте так добры, посмотрите, в прессе сегодня есть что-нибудь интересное? Глаза что-то устали…

— Давайте, батюшка, взгляну.

— Ну-с, посмотрим. Почитаем, полюбопытствуем… «Министр по делам национальностей И. В. Джугашвили отметил, что еще слабо ведется работа с родственными народами Кавказа…». «…Министр военной промышленности Л. П. Берия указал на недопустимость срыва Госзаказа и отметил, что руководителям предприятий надо шире перенимать опыт ударников труда, таких как Стаханов, Верещагин, Ялтыс-нойон…». Так-с, а тут что? «…С большим воодушевлением встретили кадеты прибытие Первого секретаря Всероссийского Корниловского Союза Молодежи Константина Родзаевского, обратившегося к собранию с краткой речью. В своем выступлении соратник Родзаевский подчеркнул…», — ну, это не интересно. Вот: «Войска Кавказского фронта прорвали турецкие позиции под Трабзоном, и к полудню 13-ого февраля полностью овладели городом». Вот это — важно. Еще что-нибудь? А, это — ерунда: «Указ Народного Веча России. За выдающиеся заслуги в борьбе с врагами Отечества и проявленные при этом мужество и героизм присвоить подполковнику Соколову…» ЧТО?!! «…присвоить подполковнику Соколову В. Л. звание Героя России и наградить Орденом Святого Георгия Победоносца 3-й степени…»

— Что там, сыне, что интересного пишут?

Я еще не верю своим глазам. Да нет, это не меня, это другой Соколов. Ну вот, я же понимаю: «Командуя латным полком дружинной дивизии „Князь Пожарский“, подполковник Соколов… своими умелыми действиями обеспечил успех штурма Бэйпина… принял личное участие в отражении контратаки британских войск… не взирая на ранение и ожоги спасал членов своего экипажа…» Я?! Нет, ПРАВДА, Я?!!!

— Сыне, что замолчал?

Поворачиваюсь к о. Павлу. На меня чуть лукаво смотрят блестящие глаза. Понизив голос, бригад-иерарх говорит:

— Дурачок. Кто ж от героя откажется. Не видом своим, но сердцем победы даются…

Откуда он знает? Я ведь ни с кем не делился…

— Отче, Вы и правда верите, что она… сможет забыть о моей внешности?

— Сыне, я, конечно, мало знаю о браке, но много знаю о людях. — Он придвигается ко мне поближе и с заговорщеским видом шепчет: — Теперь, соратник, тебе думать надобно о том, как семью свою сохранить и на искушения не поддаться. Отбою у тебя от поклонниц не будет, ибо ведают дщери Евины, что шрамы да увечья боевые чаще всего у героев встречаются. А на героев женский пол падок, сыне, ой падок…

Мне стыдно. На самом деле стыдно. Я считал его «добреньким», а он…

Майор Макс Шрамм. Владивосток. Апрель 1940 года

«Хирю», «Хосё», «Акаги», «Кага», «Сорю», «Рюдзё»… Шесть авианосцев, все полностью укомплектованные самолётами, заправленные под завязку. Ещё шесть линкоров, двадцать четыре крейсера, куча эсминцев и транспортников, несущих пятьдесят тысяч пехоты. Замысел адмирала Исироку Ямамото был прост, как всё гениальное: авиация внезапным налётом давит береговую артиллерию, а так же немногие суда Тихоокеанского флота, линкоры и крейсера обеспечивают артиллерийскую поддержку. Эсминцы и транспортники прорываются к берегу и высаживают десант. Затем наземные силы захватывают Владивосток, уничтожая всю на своём пути, после этого прорываются к Георгиевску-на-Амуре, чтобы уничтожить находящиеся там авиазаводы Хейнкеля. Завершается эта авантюра прорывом к линии фронта в Монголии или Маньчжурии, смотря по обстоятельствам. Таков был замысел Японского генерального штаба. Я когда с ним ознакомился, долго у виска пальцем крутил, поскольку большего идиотизма в жизни не видел. На месте Микадо я бы давно мириться начал, на что он рассчитывает, интересно? Потом уже узнали, на что: на фанатизм, на выучку, на беспрекословное подчинение. Огромный конвой вышел с острова Хоккайдо и взял курс на Владивосток, в наших сводках его окрестили «Токийским Экспрессом». Такого флота империя Восходящего Солнца ещё не собирала за всю свою историю — все силы были брошены на реализацию этого бредового плана. О чём говорить, если оба суперлинкора, оберегавшиеся ранее как зеница ока, были тоже включены в этот рейс смертников? В конце февраля я сдал своё подразделение прибывшему командиру, полковнику Ровнину, Андрею Никаноровичу, а сам убыл на новое место службы, на секретный аэродром возле Владивостока, специально построенный для выполнения миссии по разгрому «Экспресса». Как ни странно, разведка на этот раз сработала чётко, хотя такую армаду и спрятать было просто невозможно. Поэтому мы имели все данные по составу данного соединения вовремя, кроме того, нашим шифровальщикам, удалось расколоть их код «Джей-Эйч — 25», а радиопеленгационная служба нашего Союза считалась лучшей в мире, отчего на столе генерала Врангеля оказались все необходимые нам сведения, включая маршрут следования и списочный состав соединения. Более того, нашим шпионам несмотря на все усилия японской контрразведки удалось прицепить радиомаяки на все авианосцы противника, благодаря чему можно было использовать новейшую систему самонаведения ракет и не подвергать экипажи ненужному риску. Атака на «Токийский Экспресс» была спланирована следующим образом: когда суда конвоя будут находится в определённом месте, примерно на равном расстоянии от Японии и Владивостока, с торпедных катеров на воздушной подушке «Л-11», тоже нашей новейшей разработке, будут запущены ракеты по авианосцам, чтобы обезопасить самолёты, которые начнут атаку конвоя через десять минут после первых ракет. Самолёты будут добивать авианосцы, после чего атаковать линкоры и крейсера. Для этой цели будут задействованы все дальние тяжёлые «Ме-264», под плоскости которых подвесят ещё две ракеты. Когда же тяжёлые суда будут выведены из строя, в дело вступят бомбардировщики, целью которых станут эсминцы и транспортные суда. Ко времени ухода бомбардировщиков вернуться наши «одиннадцатые», перезаряженные на плавбазе, и будут добивать уцелевшие суда. Так как многие уцелеют, решено было использовать ещё одну новинку, а именно новейшие пикирующие бомбардировщики «ПЕ-2», оборудованные реактивными снарядами «РС-132», тоже новой разработкой. Разгром планировалось завершить к темноте. А для того чтобы японцы не могли вызвать подкрепление с берега, решено было задействовать гидроавиацию, снабжённую мощнейшей аппаратурой глушения радиоволн. Что и говорить, продумано было всё. Теперь оставалось ждать только часа «Ч» — начала атаки… Двадцать восьмого апреля нас подняли по тревоге — настало время. Видимо, самураи решили преподнести подарок Микадо ко дню его рождения, который был двадцать девятого числа, порадовать уничтожением крупнейшей русской военной базы на Дальнем Востоке…

* * *

…Огромные столбы чёрного дыма было видно издалека — катера на воздушной подушке успешно выполнили свою часть работы, все шесть имеющихся у Японии действующих авианосцев выбрасывали грязное пламя, представляя из себя миниатюрные вулканы. Возле них суетились вспомогательные суда, пытающиеся потушить огонь и снимающие команды и экипажи самолётов. Завидев нас (трудно не заметить такого гиганта в безоблачном небе) они открыли заградительный огонь. Но я не собирался вести свою машину в зону действия их снарядов. Немного довернув машину и нацелив её на огромную тушу «Ямато» вжал кнопку пуска обоих самолётов-снарядов. Гром их заработавших двигателей на мгновение перекрыл рёв всех четырёх штатных моторов. Пульсирующее пламя вырвалось из труб и понесло почти полторы тонны взрывчатки прямо на линкор, через мгновение два огненных фонтана ударили из главной рубки корабля, было видно, как на мгновение море вокруг словно вскипело от града обломков. Следом выпустили свои ракеты и остальные восемьдесят самолётов. Едва мы отвернули, обходя резко уменьшившийся зенитный огонь и поворачивая на базу, как нам навстречу, но ниже прошли сотни тактических «Хейнкелей». Для этой операции были отозвана почти вся фронтовая бомбардировочная авиация, все шестьсот пятьдесят семь машин, а уже на подходе я заметил в воздухе вторую волну, состоящую из «Пешек»… Едва замерли лопасти пропеллера, как нас облепили бойцы наземных служб. Несмотря на то, что я уже сотни раз видел их в действии, неизменная чёткость и продуманность их действий всегда поражала меня. Вот и в этот раз они облепили наш верный «Мессер», подвешивая новые ракеты, пополняя запасы топлива, воздуха, различных технических жидкостей. К нам в кабину заглянул начальник смены и проорал мне в ухо, что нам вместо обычных бомб подвесили контейнеры с зажигательной смесью, так как с «Пе-2» доложили, что очень много тонущих судов, надобность в ракетах миновала, но тем не менее их оставили. Кивнув, что понял, я дождался когда погаснет лампочка, сигнализирующая о разгерметизации кабины и запустил моторы. Мой второй вылет за сегодня, наверное, будет и третий… ну и пусть, главное, ЭТИХ побольше утопить.

Ходзуми Футира. Лётчик морской авиации

… «Я взглянул в сторону левого борта и увидел три вражеских самолета, в крутом пике идущих прямо на наш корабль. Они летели прямо на меня! Инстинктивно я упал на палубу и пополз за щит управления. Сначала я услышал ужасающий рев их моторов и затем страшный взрыв. Прямое попадание! Вслед за ослепительной вспышкой раздался новый взрыв. Волной горячего воздуха меня отбросило далеко в сторону. Еще один взрыв, но уже менее сильный. Самолёт, очевидно, упал в воду рядом с авианосцем. Лай автоматов неожиданно смолк, и наступила необыкновенная тишина. Я поднялся и взглянул в небо, русских самолетов уже не было… Оглядевшись, я был потрясен разрушениями, произведенными за считанные секунды: в полетной палубе, как раз позади центрального люка лифта, зияла огромная дыра. Сам лифт скручен, как полоска фольги. Искореженные листы палубной обшивки причудливо свернулись. Самолеты горели, охваченные густым черным дымом. Пламя разрасталось все сильнее и сильнее».

Адмирал Исироку Ямамото. Командующий «Токийским Экспрессом»

… «Мы с офицерами штаба находились в боевой рубке „Акаги“, первого нашего тяжёлого авианосца.

В императорском флоте было только два таких красавца, не имеющих себе равных в мире: спущенный на воду в 1925 году и модернизированный в 1939-ом, в настоящий момент он имел следующие технические данные: водоизмещение стандартное 36 500 т, полное — 41 300 т, 4 турбозубчатых агрегата мощностью 133 тыс. л. с., скорость хода 31,2 узла. Длина наибольшая — 260,7 м, ширина — 31,8, ширина полетной палубы — 30,5, среднее углубление — 8,7 м. Вооружение: 6 203-мм орудий, 12 127-мм орудий, 28 малокалиберных зенитных автоматов, 91 самолет, 3 катапульты. Это был грозный корабль. Был… Истошный вопль вперёдсмотрящего „Воздух!“ был слышен, наверное, даже в машинном отделении. Неимоверной силы удар бросил нас на пол, тут же грянул ещё один взрыв, уже слабее, но последствия его были намного ужаснее — направленный взрыв пробил подводный борт, и струя огня ударила прямо по цистернам, где хранилось авиационное топливо. Мгновенно пламя охватило техническую палубу и море огня хлынуло в нижние помещения, вспыхнула паника, матросы и лётчики пытались спастись от ужасной смерти и выбраться наружу, возникла страшная давка, в ходе которой многие были растоптаны обезумевшими товарищами по оружию. Но едкий дым от горящего бензина быстро прекратил сутолоку в проёмах переборок, превратив их в мертвецов. Мы не ожидали такого внезапного удара, поэтому корабль шёл по походному, люки в водонепроницаемых переборках были не задраены, а когда вспыхнул пожар, оказалось, что никто не осмеливается спуститься в тот ад, в который превратились нижние палубы. Положение усугубилось тем, что через шесть минут взорвалась первая торпеда на складе боеприпасов, до которого добрался огонь, а потом начали рваться остальные. Это означало, что судьба вынесла свой приговор нашему кораблю, даже если корпус и останется на плаву и наши американские друзья не перестанут нам помогать после такого разгрома, восстановить „Акаги“ мы просто не сможем. Командир корабля, адмирал Нагумо, приказал радисту вызвать спасательное судно из хвоста конвоя, но испуганный до полусмерти радист через мгновение доложил, что не может ни с кем связаться, так как на всех волнах слышны непонятные помехи. Тогда мы решили выйти на палубу и попытаться спастись самостоятельно. И мы вышли, чтобы увидеть за пределами зенитного огня каравана огромные даже отсюда самолёты противника, выпускающие из-под крыльев ещё десятки самолётов неизвестной нам модели устремляющиеся на нас. Из хвостов их вырывалось пламя, с ужасающей скоростью они неслись к нам и врезались в наши суда, страшной силы взрывы гремели не переставая, вскрикнул и упал с рассечённой головой адмирал Микава, огромный осколок на моих глазах разрубил пробегающего мимо нас матроса пополам. Тут же тяжёлый удар в спину бросил меня на развороченную взрывами палубу с такой силой, что я на мгновение потерял сознание. Через сколько времени я пришёл в себя — не знаю, но застал начало следующего акта дьявольской пьесы разыгранной русскими. Сотни бомбардировщиков проплывали над нами, сбрасывая тысячи бомб, казалось, что море кипит, оглохшие от непрерывных взрывов мы пытались объясниться знаками, не слыша друг друга. Летящие осколки казались железным дождём смерти, вся палуба была красной от крови, иногда сквозь грохот разрывов прорывались жуткие вопли сгорающих заживо людей, а когда мне удалось подползти к борту, картина, открывшаяся внизу заставила меня отшатнуться назад. Люди, пытающиеся спастись, и те кого сбросило в воду попадали под винты ещё идущих кораблей и превращались в мелко нарубленные куски тел, вся вода была красной от крови… Едва стихли разрывы бомб, сброшенные первой волной самолётов, как в дело вступили другие — такого я не видел никогда: один за другим врезались в изувеченные борта гигантские огненные стрелы, превращая металл в искорёженные скрученные куски, окутанные огнём, мне казалось, что никто кроме меня не уцелел, и в этот момент я с ужасом понял, что наш „Акаги“ начинает крениться на правый борт. О, Великая Аматерасу! За что ты так возненавидела нас, своих верных сыновей?! За что, хочу я тебя спросить?!! Дай же мне ответ! И словно в ответ на мои проклятия вспыхнуло само море, с рёвом, с гулом, с адским шипением. Мгновенно стало нечем дышать, мои лёгкие разрывались от раскалённого воздуха, тщетно стараясь насытить тело хоть каплей кислорода. Рядом со мной с нечеловеческими криками промчалось объятое пламенем существо, отдалённо напоминающее человека, его кожа пузырилась, клочьями обнажая мясо и кости, казалось невероятным что ЭТО ещё могло двигаться. От очередного взрыва на меня брызнули капли расплавленного металла, всё, что происходило, было выше моих сил. На мгновение мне показалось, что все демоны ада свирепствуют вокруг, празднуя и ликуя от тысяч и тысяч смертей. Никогда ничего подобного я не мог себе даже представить в самых страшных кошмарах. Нетвёрдой рукой я потянулся к поясу, ища свой меч, чтобы покончить с собой, но тщетно — от невыносимого жара его заклинило в обгорелых ножнах, а рядом от огня шипела и пузырилась кровь, обильно покрывающая то, что раньше было палубой. Наконец очередной взрыв сбросил меня в воду, на моё счастье зарывающийся в воду, тонущий авианосец уже миновал стену пылающей воды и я оказался на чистом пространстве. Но едва моё тело всплыло на поверхность, как рядом с шумом рухнул кусок мачты, прямо в гущу тонущих, увлекая их на дно… На моё счастье, рядом плавал пробковый матрас. Хотя и посечённый осколками, тем не менее он помог мне выжить до тех пор, пока не подошли русские суда и не подобрали меня, послужив примером милосердия. Опознав по оставшимся лохмотьям моей одежды что я не простой матрос, меня отделили от остальных, а затем, выяснив моё имя, погрузили в подошедшую летающую лодку. Так я оказался здесь, господин генерал. Благодарю вас за спасение и прошу о единственной милости — позвольте мне совершить сеппуку. Адмирал, потерявший ТАКОЙ флот не достоин жизни…»

Фриц Штейнбаум. Флаинг-Капитан. Англия. 1940 год

Уже месяц, как я стал папашей! Новые ощущения, новые чувства. Какое это всё-таки счастье держать на руках маленький тёплый комочек, ощущая в нём своё продолжение! Просто непередаваемо! И волшебно! Я не могу выразить того счастья, ощущаемого мной каждый раз, когда беру свою Марту на руки. Конечно, пришлось повоевать с Машей за имя. Она хотела назвать дочь Сарой, в честь своей матери, а я — как свою. Долго спорили, наконец пришли к компромиссу: Сара Марта Штейнбаум. Два имени, как и разрешается в Англии. Так что все довольны. И я, и жена. Вообще в семейной жизни у меня всё нормально, и даже очень. Мария — прирождённая мамаша. Постоянно хлопочет над дочерью и всё-время занята. Иногда даже слишком, на мой взгляд, но я не обижаюсь — она подарила мне такое чудо! А вот другие наши дела — не очень… Прежде всего, с нашими товарищами из III Интернационала. Они считают, что последнее время я отдалился от них и предаю интересы Мировой Революции и угнетённого пролетариата. Может, они и правы. Мне уже не хочется строить светлое будущее, отказывая себе в маленьких и больших радостях жизни. У меня есть дочь, и я хочу для неё нормальной счастливой, а главное — мирной жизни. В должности заместителя командира крыла у меня очень приличное жалованье, позволяющее снимать нам с женой неплохую квартиру в Лондоне, хорошо одеваться, а Маше — заниматься дочерью. Не забивая себе голову поисками подработки лишнего пенса, чтобы содержать семью. Да и супруга моя после родов отошла от дел в Штабе Интернационала. На первом месте теперь семья. Интересно за ней наблюдать, когда она хлопочет по дому или планирует семейный бюджет. Настоящая наседка, в смысле — домохозяйка. Иногда я задаю себе вопрос — может, именно в этом её призвание, да и моё тоже? Время покажет. Если бы так было всегда, я бы отдал очень многое. Да и что я знаю? С ранней юности я занимался только революцией. И только войной. Десять лет непрерывной войны, крови, насилия. В конце концов, от этого просто устаёшь… Сейчас же у меня есть отличная профессия, которая прокормит нас в обозримом будущем, есть перспектива, появилась какая-то более близкая мне цель в жизни. Вот если бы только не надвигающаяся война… Страшно становится. Новый Тройственный Союз растёр Польшу, словно подошва плевок на асфальте. Тысячи танков и самолётов раскатали их в блин. Если откровенно, то иногда ощущал гордость за моих соотечественников, так лихо давших по зубам обнаглевших в конец, если уж быть честным самим с собой, поляков. Всё-таки голос крови многое значит, чтобы там не говорили. Не знаю, может даже я бы и попробовал вернуться назад в Германию, но Маша и ребёнок… Слишком хорошо я знаю, что их там ждёт! Либо лагерь, либо РКП. А это для них смерть. Хотя Марии даже и РКП не светит, как члену коммунистической партии. Лагерь или монастырь. Нет! Лучше уж какая-нибудь нейтральная страна, без всяких коммунистических и тем более, фашистских завихрений. Где можно было бы спокойно жить и работать. Не боясь того, что в один прекрасный день тебе в затылок всадит пулю товарищ из ЧК, или постучит в дверь отец-наказатель. Нет. Видно не судьба мне и моей семье испытать покой. Впрочем, я по натуре фаталист. Что будет, то и будет. Как сложится — если есть кто наверху, разберётся. Ладно. Между тем Британия усиленно готовится к войне. В срочном порядке разрабатываются новое оружие, все военные заводы работают на полную мощность, в три смены. К сожалению, не хватает сырья, а то бы оборона была намного крепче, и мы бы всыпали «наци» как следует. Но сказывается то, что мы практически потеряли все колонии, несмотря на то, что официального объявления войны не было. Все думали, что Англия и Франция вступятся за несчастную Польшу, но ужасающий разгром наших частей в Китае отрезвил политиков. Ещё хорошо, что Союзники не стали поднимать шума по поводу участия наших войск в китайских боях, и не полезли в драку. Впрочем, время работает на них. По слухам, на территории Польши развёрнуто колоссальное строительство новых предприятий, и они нуждаются в покое. Но что будет, когда они закончат? Бр-р-ррр. Даже мурашки по коже. Японцы терпят поражение за поражением. Они уже полностью выбиты из Китая и Маньчжурии. Сами Острова подвергаются невиданным бомбёжкам. Каждый день по радио объявляют о налётах. Русские части пока не начинают высадку десанта, им достаточно того, что выбили самураев из Китая. Теперь японская промышленность сама задохнётся от недостатка сырья. Нам недавно показывали русскую хронику в Коминтерне, жутковато стало. Особенно, когда на экране появились бронированные двухбашенные чудища в съёмках польской кампании. Кстати, в нашем одиннадцатом крыле уже полно сбежавших поляков. Хотя пилоты из них ещё те, летают по старинке. Любой из моих испанских учеников разделал бы их асов в две секунды. А что уж говорить о японских пилотах, с которыми я познакомился в Китае. Что это? Почему все смотрят в небо? Сирены воздушной тревоги не было, да и войны никто не объявлял… Высоко-высоко, в сияющей голубизне, медленно проплывала чёрная точка, оставляя за собой полосы белой инверсии. Вот из-за горизонта появились шесть «спитфайров». Они, надрывая моторы, упрямо ползли вверх, но бесполезно: нарушитель был намного выше. Не меньше шестнадцати тысяч метров. А у наших потолок — одиннадцать… На душе вдруг стало противно. Добрались. Сплюнув от злости, я заспешил домой, чтобы немного отойти от увиденного. А там меня ждала вторая новость, не менее «приятная». Королевство Швеция только что добровольно вступила в Новый Тройственный Союз. Это было началом конца. Через неделю Союзные войска вторглись в Норвегию. Затем — в Голландию и Бельгию. Ни Британия, ни Франция не могли оставаться в стороне от столь наглого вызова и объявили официальную войну Союзу. Ответным шагом со стороны фашистских государств стало объявление полной блокады Метрополии. Нашу же часть перебросили в срочном порядке во Францию, на помощь нашим союзникам-французам.

Майор Макс Шрамм. Отпускник

После разгрома «Токийского Экспресса» я получил в награду звание «Героя России» от Воеводы. А тут и очередной отпуск подошёл и решил его провести в своё удовольствие. Поскольку у меня скопилась довольно внушительная сумма денег, то я решил немного озаботиться своим будущим, как и полагается каждому добропорядочному подданному Рейха. Часть денег я отправил своим родственникам в Рейх, дяде и тёте, а сам решил немного попутешествовать по Союзу. Из Владивостока я первым же рейсом вылетел в Москву, на огромной летающей лодке «Дорнье». Летели мы долго, я когда сел в своё кресло, сразу одеяло достал, накрылся им и уснул. Проспал до самого Байкала, где мы промежуточную посадку делали для дозаправки. Проснулся — тишина. Пассажиров никого в салоне нет, слышно через открытую дверь как вода о борт плещет… посмотрел я на часы — сообразил, что к чему. И решил кофе попросить. Поднялся, костюм поправил (я в гражданской одежде летел), расчёской по волосам махнул и потопал к пилотской кабине, где стюардессы должны находиться. Поднялся по лесенке, за стойкой буфетной ни души, ну и решил я сам о себе озаботиться по фронтовой привычке. Ковёр толстый, ступаю неслышно. Тут мне вроде плач чей-то тихий послышался. Подошёл я вплотную, заглянул за стойку — сидит на крохотном стульчике стюардесса и плачет, маленькая такая, хрупкая, как статуэтка, волосы длинные, пшеничные из-под шляпки форменной вьются, сразу мне Анна моя вспомнилась… Постучал я тут пальцем по поверхности, вскочила та, платочек из кармана униформы извлекла и глаза свои зелёные вытерла аккуратно, потом извинилась, спросила, чего мне. Ну, я кофе попросил, девушка заказ приняла, и пока она его варила, я за столик присел, стал в иллюминатор любоваться. Байкал же озеро огромное, недаром русские поют: «Славное море, священный Байкал…» Поставила она мне чашку на стол, бисквиты принесла, сижу я, пью, значит, на воду поглядываю, и так мне тоскливо стало, Анаи перед глазами как живая стоит. Тут голоса послышались, пассажиры явились, я допил, вниз спустился, только перед отходом на девочку посмотрел, а она на меня глядит, и оторваться не может. Минут через десять моторы взревели, самолёт наш по волне брюхом поколотил, и поднялись мы в небо. Летим. Народу немного оказалось, война ведь. А поскольку я днём выспался, то остался в темноте один бодрствующий. Просидел где-то с час, машина ровно идёт, пропеллеры в свете луны взблёскивают. Тут меня рука за плечо слегка тронула, и шепчет кто-то на ухо:

— Вам плохо?

— Нет, — отвечаю, — просто спать не хочется…

Тут я эту стюардессу из-за стойки узнал и в ответ:

— Если вы не заняты, может, посидите со мной, у меня и кресло рядом свободно…

Помолчала она чуточку, подумала, потом села всё-таки и спрашивает, каким ветром меня на Восток занесло?

Объяснил я, что воевал на Восточном фронте, доброволец из Рейха, и тут девочка меня и спрашивает:

— А вы не можете мне сказать, есть у вас «Закон о продлении рода»?

Не понял я вначале, решить спросить, что за закон такой хитрый… Оказалось, что принято в России следующее: мужчины обязаны до двадцати пяти лет жениться, а женщины до двадцати трёх замуж выйти. Если же этого не происходит, то партийная ячейка района назначает ослушникам семейную пару принудительно. А если кто не согласен, то либо лагерь, для мужчин, для женщин же заменитель мужа. То есть назначенный партийный функционер с ней спит до тех пор, пока та не забеременеет и не родит, потом опять и опять. Прямо в деторождающую машину превращают. Вот Светлана и попала в подобную ситуацию: приглянулась она кому-то в парткоме, жениха её быстро в армию призвали, и погиб он ещё во время первых инцидентов с японцами. Ей вчера двадцать три исполнилось, и знает она, что данный партийный товарищ к ней сразу после возвращения из рейса заявится, был запрос на самолёт из парткома: действительно ли она на борту находиться. Поэтому и плакала она там, за стойкой… Смотрю, она носом вновь зашмыгала… Эх, думаю, мне без Анаи уже счастья не будет, а помочь человеку могу, глядишь, зачтётся мне на этом свете доброе дело… А девочка моя поднялась и к себе убежала, в буфет… До конца полёта… Завтрак мне другая стюардесса принесла, перекусил я, и через час мы на посадку зашли… Сели на Москве-реке, там специально устроили гидродром. Реку расширили и выпрямили для него. Нам катер подали, и стоим как раз напротив Храма Христа-Спасителя. Пошли мы на выход — гляжу, Светлана стоит, всех провожает, как положено, а глаза у самой распухшие от слёз, ни на кого не смотрит, и тут словно толкнул меня кто-то, остановился я, за руку её взял и говорю:

— Замуж за меня пойдёшь?

Замерла она от неожиданности, потом вспыхнула вся, покраснела и тихонько в ответ:

— Пойду.

И руку свою не убирает. Повернулся я — сзади пилот стоит, о челюсть отвисшую запнуться можно, ну я ему сразу:

— Передай в компанию, что Света больше не работает. Замуж выходит. Всё.

И помог ей в катер сойти. Сели мы рядышком, прижалась она ко мне плечиком, вся дрожит, а я ей шепчу, мол не бойся, всё нормально будет. Только катер наш к берегу подвалил, я сразу в Храм Христа Спасителя. Завёл её, на лавочку посадил, а сам к батюшке, взял его за жабры. Жени нас немедля, и всё тут. Тот подёргался немного, но я его быстро уговорил, и он обряд провёл и в книгу нас записал, как законным браком сочетавшихся. Потом попросил немного подождать, пока он свидетельство выпишет. Дождались, взяли мы свидетельство, вышли на улицу. Солнышко сияет… Взял я извозчика и жену спрашиваю, куда тебя отвезти? Бояться тебе теперь нечего, вряд ли он осмелится теперь приставать, а я тебя отвезу и сам где-нибудь в гостинице остановлюсь, а завтра вместе в партком сходим. А супруга как вцепилась в меня! Что ты, мол, с ума сошёл?! У меня и заночуешь, а то быстро нас в оборот возьмут… И права она оказалась ведь! Только мы приехали, а жила она недалеко совсем, минут десять на таксомоторе ехали, не успел я чемодан свой поставить и переодеться в форму, чтобы сразу с неприятностями закончить, как звонок в дверь. Пошла половина моя дверь открывать, пока я в комнате туалет свой заканчивал, и слышу я голос такой противный, гнусавый:

— Да плевать мне, что замуж ты там вышла, или что? Будешь со мной всё-равно спать, и никуда не денешься! А хахаля твоего я завтра же на фронт упеку, в самое пекло…

Тут я и появился… При полном параде и наградах заслуженных: кресты всех государств Союза горят, терновый венец с мечом Героя России сверкает. Оба они и замерли на месте, Светлана-то меня за обычного поручика пехотного посчитала, не подумала, что я лётчиком могу оказаться, да ещё в таких чинах и с целым иконостасом на груди. Гад этот, со здоровенными мохнатыми бровями, почуял, что теперь ему конец настал — от него даже запахло… Я маузер свой верный из кобуры вынул, поставил его в ту стойку, что у монахов из охранных дивизий столько раз видел, и супруге своей:

— Вызывай немедленно Апостолов Веры, военный патруль и в посольство позвони наше, германское…

По полной программе этого козла обработали, за всё он получил, полностью. Пока я всех ждал, так все сапоги об него оббил, а когда все прибыли, обвинил его в склонению к сожительству жены офицера и злоупотреблению служебным положением, за это по русскому закону полагалась торжественная кастрация и лагерь особого содержания. А слово героя Союза весило намного больше воплей какой-то тыловой крысы…

Закончил я разборки с этим гнусом, вернулись мы в квартиру. Тут я её взглядом наконец, внимательно окинул. Ну что сказать, скромненько моя супруга живёт. Даже очень скромненько: две комнатки крохотные, кухонька маленькая, правда, чистенько, но чистота какая-то такая, что сразу понимаешь — редко здесь хозяева бывают. Мебель скромненькая, абажурчик цветной висит, правда, телефон есть… Супруга моя села на стул и платочек в руках теребит, всё в себя прийти не может от событий бурных. Сами посудите, сколько всего с ней за день случилось: и замуж вышла, и с недругом своим рассчиталась, и всё такое, вроде визита властей и святого патруля. Думала, что за простого иностранца вышла, а у неё лётчик оказался. Да ещё в таких чинах… Ну, я ей тихонько говорю, мол, кофе у тебя найдётся? Подхватилась тут Света, и на кухоньку свою крохотную бегом, слышу, посудой загремела, вдруг дзынь, что-то разбилось, и ойканье такое, а потом плач. Я вбегаю — она прямо на полу сидит и у чашки рыдает, разрядка наступила. Взял я её за руки, поднял с паркета осторожно, к себе прижал бережно. А она мне в грудь уткнулась и плачет навзрыд, и стоим мы вдвоём обнявшись: она мне китель парадный слезами орошает, а я всякую ерунду бормочу и по головке соломенной глажу, успокаиваю. Наконец, выплакалась она, глаза свои подняла и на меня смотрит, даже улыбается сквозь слёзы. Понял я что кризис миновал, разрядка наступила, и ей значит: мол, не расстраивайся ты из-за чашки своей, а раз не получается у тебя сейчас, то переоденься во что-нибудь, и поедем в город, надо кольца купить обручальные, да так, ещё кое-чего в дорогу, я хочу родственников своих навестить, уже сколько не видел их. Побежала супруга моя себя в порядок приводить, слышу, вода зашумела, потом дверца гардероба хлопнула, одежда шуршит, а себе на кухне сижу и в окно смотрю, на панораму любуюсь. Наконец, вернулась моя супруга, одета скромненько, конечно, но видно, что лучшее платье на ней… Вышли мы из подъезда — соседи её во двор высыпали, смотрят во все глаза, таращатся. А она так вежливо: знакомьтесь, это муж мой, Макс. Михаил, по-русски. Я голову в поклоне склонил вежливо, раскланялся со всеми и супругу под ручку и на улицу, такси ловить, ну, это не проблема в Москве, тут же какой-то «Опель» остановился. Мы в него загрузились и в ювелирный салон, там кольца себе подобрали, потом велел я таксисту нас в лучший женский салон отвезти, тот моментально нас примчал, расплатился я с ним и Свету туда отправил, чтобы выбрала себе наряды новые, а то не дай бог, придётся куда на приём идти, а придётся точно, уж фатер мой приёмный, Адольф Гитлер, точно захочет на неё посмотреть, а сам в автосалон отправился. Что через дорогу вывеской маячил. Там мне предложили неплохой выбор различных машин: были роскошные «Майбахи» и «Хорьхи», вальяжные «Мерседесы», утилитарные «Фольсвагены» и «Опели» всех классов, от скромного «Кадета» до роскошного «Адмирала». Кроме наших немецких машин глаз радовали спортивные «Руссо-Балты», нижегородские вездеходы, ярославские и волжские лимузины. Почти весь день я провёл на площадке, заставленной множеством разных машин, сопровождаемый приказчиком, который угадав во мне истинного покупателя вился вокруг меня как юла, стараясь угадать мои желания, благо супруга моя в такое место, куда я её отправил впервые в жизни попала и раньше, чем стемнеет я её не ждал. Наконец я выбрал себе большой трёхосный нижегородский «АНГ-21», обладающий великолепной проходимостью и неплохой скоростью, внёс деньги, и пока автомобиль готовили, расположился в кафе при салоне, попивая кофе с великолепными пирожными, полагающимися каждому посетителю салона. Наконец мне вручили ключи и документы на машину, и я потихоньку выехал, стараясь не особо напрягать новый мотор до окончания обкатки. «АНГ» был просто чудесен! Я получал настоящее наслаждение от управления этим чудом на колёсах и, когда моя жена вышла из дверей салона, то я усадил её в роскошный кожаный салон, а мальчик загрузил все коробки в огромный багажник. Мы ехали домой молча, чувствовалось напряжение, охватившее мою новоиспечённую супругу. Светлана волновалась, и понятно почему: как никак, брачная ночь предстояла. Да ещё с абсолютно незнакомым мужчиной… но я своих прав на неё предъявлять не стал, естественно, попросил мне в гостиной на диванчике постелить, и легли мы в разных комнатах… Утром я проснулся от запахов — супруга моя поднялась ранёхонько и на кухне завтрак готовит. Я тоже из-под одеяла вылез, оделся в пижаму. И в ванную пошлёпал, пока побрился, умылся, себя в порядок привёл — зовёт, готово всё. Ну, притопал я, сели, едим. Она молчит, на меня не смотрит, глаза в скатерть уставила. Я жую, нахваливаю, нахватался я в части русских привычек. Поели, она посуду мыть, а я переоделся и говорю, мол, надо по делам мне съездить, не против, если она одна останется, без меня? Кивнула супруга головой, ну я в машину, и на биржу поехал. Теперь вот придётся жильё новое покупать, квартирка у Светы больно маленькая… Приезжаю я в контору по недвижимости, которую мне политуполномоченный наш Ююкин рекомендовал, жду своей очереди. А передо мной сидит дама средних лет, в трауре. Посидели, вдруг она достаёт из ридикюля пачку сигарет дамских и обращается ко мне:

— Господин офицер, у вас огня не найдётся?

Щёлкнул я зажигалкой, а фрау меня и спрашивает опять:

— Извините за назойливость, господин офицер, но я вот вижу, что форма у вас германской армии, а награды и наши, русские, и ваши. Судя по-всему, вы — боевой офицер?

— Лётчик я, фрау, — отвечаю, — на Восточном фронте воевал, сейчас в отпуске. А вы что здесь делаете? Если не секрет, конечно?

Разговорились мы с ней, и выяснилось, что приехала она из Малороссии. Муж у неё пограничник был, тоже офицер, погиб как раз на Сунгари, в самом начале войны. Детей у них не было, и будучи в Москве, где вдова пенсию оформляла, решила она своё хозяйство продать, усадьба у неё и земля, потому что не может одна там жить больше, слишком многое ей о муже напоминает. Показала она мне все документы, планы при ней были, разрешение губернского комитета партийного на продажу, понравилось мне, и договорились мы, что сейчас всё здесь оформим, покупку в смысле, а потом я приеду и деньги ей заплачу, а не понравиться, то купчую верну. Так и решили. Дождались своей очереди, принял нас клерк, ну, я рекомендательное письмо ему на стол положил, тот прочитал, убежал за хозяином, тот, оказывается, Ююкину моему родственником доводился… Изложил я суть дела, выложили мы бумаги на стол, хозяин их проверил. Позвонил куда-то, головой покивал и купчую, и всё, что нужно оформил. Вышли мы с дамой из конторы, я её на вокзал отвёз, а сам домой к жене поехал. Там я об имении и сказал, а так же, что завтра я еду, на машине, а потом её вызову, чтобы хозяйничала, пока я воевать буду… Ночевал я опять на диванчике, а утром раненько, Света ещё спала, в порядок себя тихонько привёл и уехал. Утро выдалось просто великолепным, небо было чистым, без единой тучки. Мощный мотор мягко заурчал, накануне ещё раз проверенный механиками мастерской, бак был полон, как и запасная канистра. Наконец я выжал сцепление, включил передачу и мой «двадцать первый» мягко тронулся с места… Вскоре под колёсами моего автомобиля шуршал новенький асфальт суперсовременной дороги, широченное четырёхполосное шоссе быстро убегало под капот, чтобы появиться сзади. Иногда навстречу мне попадались здоровенные тупоносые «Блитцы» и огромные пятитонные ярославские тягачи, легковых машин было мало. Дорожные полицейские внимательными взглядами провожали мой автомобиль, но останавливать не рисковали — дипломатические номера и маленькие флажки Рейха на крыльях, полученные в посольстве накануне, надёжно защищали меня от их придирок. Часто навстречу проносились рейсовые автобусы, битком забитые местными жителями, спешащими в город, а несколько раз меня обогнали такие же путешественники, едущие в попутном направлении. А я… я наоборот, не особо торопился, наслаждаясь неспешной поездкой и ласковым весенним солнцем, не было никакой стрельбы, никакого противника, никто не хотел сжечь мой самолёт, всё было просто здорово! Из портативного «Телефункена», входящего в штатное оборудование машины раздавалась приятная классическая мелодия, я просто наслаждался жизнью. Уже к вечеру я миновал Курск и остановился на отдых в небольшом придорожном отеле, сняв на ночь одноместный номер. Плотно позавтракав утром, чтобы поменьше отвлекаться в пути на еду я тронулся дальше, желая поскорее насладиться процессом путешествия. Автомобиль вёл себя безупречно, но я остановился в каком-то селе у придорожного рынка, желая помыть уже немного запылённую машину. Едва я вышел, как меня облепили местные жители, наперебой предлагая домашние продукты и свежее молоко, и пока четверо мальчишек драили кузов «АНГ», я наслаждался тёплыми пирожками с повидлом, запивая парным молоком. Расплатившись, я двинулся дальше. Наконец приехал, спросил у прислуги хозяина. Выходит мне навстречу фрау моя знакомая, в трауре вся по-прежнему. Увидела меня, обрадовалась. Сразу за стол усадила, напоила чаем, а потом мы в банк местный поехали, где я с ней рассчитался и назад в усадьбу привёз, стала она вещички собирать, а я обратно в город собрался, надо было ещё кучу дел сделать. Узнал я, где тут местная партийная ячейка находится, и на полном газу туда. Захожу в здание в парадном мундире, награды сияют. Местные все повскакивали, глаза вылупили, а я раз, и к главному в кабинет без очереди. Там сидит свой товарищ, видно, что бывший фронтовик. Я ему честь отдал и говорю, мол так и так, партайгеноссе, случайно я здесь поместье приобрёл, вот теперь жить здесь буду вместе с супругой своей, надо бы теперь бумаги оформить. Посмотрел на меня капитан, на награды мои, понравился я ему видать, а особенно то, что ордена мои и русские, и наши, германские. Спросил только, откуда я здесь появился. Я скрывать не стал, так и так, в отпуске, мол, скоро уеду на службу, а место моё — на Восточном фронте. И документы ему показал. Тот как увидел что я фронтовик, да ещё личность везде известная, быстро на все кнопки нажал, всё, что надо, оформил без всяких проволочек, расстались мы друзьями. Нет, молодцы всё-таки русские товарищи! Я и осмотреться не успел, они этим же вечером толпу евреев с поляками из соседнего лагеря пригнали, там же не только земли, там ещё и усадьба была: особняк здоровенный, на три этажа с постройками, и мне быстренько порядок навели, за так, просто как фронтовому товарищу. И электричество протянули, и вычистили всё, и связь мне наладили. Пришлось в ресторане местном ужин организовывать, представляться, так сказать. После ужина я сразу дяде Курту позвонил, велел бросать всё и сюда мчаться первым же самолётом. Дядюшка не подвёл, вечером следующего дня я его уже встречал на губернском аэродроме, а партайгеноссе мне за этот день ещё земли подогнали, у них тут её много свободной было… Едем с дядюшкой, я ему окрестности показываю, уже мои земли начались, а тот всё понять не может, какого дьявола я его сюда вытащил и что он в России забыл. Наконец на территорию поместья въехали, я его в дом завожу, а он всё осматривается, хозяев высматривает, наконец шепчет мне:

— Макс, объясни ты мне, что мы тут делаем?

Тут меня как прорвало, посмотрел я на его физиономию испуганную и говорю в ответ:

— Вообще-то, дорогой мой дядюшка, это МОЁ хозяйство.

Тот вообще поплыл, ошарашено так осмотрелся и переспрашивает:

— Вот это всё?

— Да, — отвечаю ему, и скорее стакан водки как противошоковое протягиваю. Хлопнул дядечка мой. Кусочком сала закусил, потом сел на стул, осмотрелся и мне в ответ:

— А земли к этому фольварку сколько прилагается и какая она, эта земля?

Ну, я ему в ответ, мол утром посмотришь, а сейчас давай отдыхать, вставать-то рано придётся, дел у нас уйма, а у меня времени всего ничего осталось, и пошли мы спать заваливаться. Едва рассвело — дядюшка уже обутый, одетый рядом с койкой стоит и от нетерпения даже приплясывает, даже завтракать не стал. Мы в ресторанчике по дороге перехватили малость, и поехали. Полдня колесили, бедный дядя поверить не мог своим глазам, что его любимый племянник такое поместье отхватил, почитай, почти три тысячи гектаров пашен. Да его тирольские земли ни в какое сравнение с этим чернозёмом не идут. Приехали мы обратно в усадьбу, сели возле карты наших земель, дядюшка меня вопросами засыпал, что, да как, да чего тут, какие соседи, где силу рабочую набрать, что спросом пользуется. Недолго думая погрузил я его в машину и опять в Комитет, взял начальника в охапку, тоже погрузил и повёз их обоих в ресторан, а потом только успевал их речи друг другу переводить, но оба знакомством вижу, довольны остались. Предыдущий помещик больше своими болячками занимался да к смерти готовился, а план поставок сельхозпродукции государству никто не отменял, вот они и нашлись, два человека, которые друг другу помочь могут. Начальник-то уже не одно взыскание схлопотал за то, что такие земли впустую простаивают. Пожали они друг другу руки с дядей и расстались друзьями, сам же с дядюшкой в усадьбу. Я пошёл кофе пить, а дядя на телефон сел и давай тётушке названивать. Дозвонился, слышу только: «Земля! Чудо! Грандиозно! Продавай Баумволю! Срочно! Поезд!..» Через два часа он ко мне присоединился, весь сияет как новенький пфеннинг. Ещё бы… Утром мы ещё раз в город смотались, я ему там переводчика нанял и отправил в банк на такси, а сам поехал по его поручениям: технику заказывать и в РКП насчёт рабочей силы. Словом, дел: выше крыши… и время меня поджимает, едва успел супруге своей позвонить и сюда её вытребовать. Так что летал я эти дни быстрее реактивного «Мессера», но успел дядюшке помочь со всем. Он у меня молодец, долго резину не тянул и не раздумывал: свою усадьбу продал, тётушку к нам вытребовал, организовать успел и посевную, и рабочих на работы. Наконец я в город отправился, жену свою встречать, и дядя со мной увязался — тётушка моя тоже нынче приезжает, и ему встречать надо. Ну, думаю, будет вам обоим сюрприз… Приезжаем на вокзал, как раз к тётиному поезду успели, только к вагону подошли — навстречу сундуки плывут, и ноги из под них в знакомых тирольских чулках виднеются, всё ясно: тётя Лизхен как в голодные земли собралась, вещами нагрузилась, будто китайский кули, довелось мне их видеть в Маньчжурии не мало. Ну, ладно, грузим мы вещи в машину, тут опять колокол и гудок, я на часы трофейные глядь — моя дражайшая половина прибывает… ну, темп резко сбавил. Всё-равно родственнички мои на меня внимания не обращают, собой заняты: дядя как из пулемёта трещит, всё усадьбу взахлёб описывает, рассказать всё не может, а я на народ идущий с платформы смотрю, Светлану высматриваю… смотрю — идёт, словно королева плывёт по перрону… Ну я дядю локтем толканул, на неё показываю:

— Как, нравится?

Он не понял, переспрашивает:

— Кто?

— Да вон та дама, в шляпке и зелёном платье.

Прищурился, посмотрел, тётушка тут выскочила:

— Симпатичная, мне нравится…

— Ну, говорю, мне тоже нравится. Жениться что ли?

Тут у обоих глаза на лоб полезли, от изумления, дядюшка первый в себя пришёл, платочком лоб вспотевший промокнул:

— Ну и шуточки у тебя племянничек…

И тётя Лизхен следом:

— Не пойдёт такая за тебя, слишком красивая…

Тут уж я не выдержал, рассмеялся и к Светлане бегом, подбежал, она остановилась, улыбается, ну я её в щёчку чмокнул, под ручку взял, кольцо из кармана вынул и на палец одел, подвожу к своим и так, небрежно:

— Дорогие мои дядя Карл и тётя Лизхен, познакомьтесь с вашей невесткой и моей женой Светланой…

И половина моя так в книксене присела:

— Светлана…