Звездный скиталец (С иллюстрациями)

Какой там к дьяволу юмор! Служить в Вооруженных Силах Стран Всеобщей Конвенции все равно, что играть в лотерею, где на десятки тысяч билетов один выигрышный.

Каждый год где-нибудь на планете вспыхивает война. Небольшая, локальная. Зато с примененном всех видов наисовременнейшего смертоносного оружия. Так что шансов уцелеть практически нет.

Симмонс допил джин и с сожалением поглядел на пустую бутылку.

— Эльсинора!

— Да.

— Одевайся.

— Уже? — в голосе ее прозвучало разочарование.

— Сходишь за выпивкой.

Ни слова не говоря, она выбралась из постели, привела себя в порядок.

— Деньги, — он кивнул в направлении утопленного в стене платяного шкафа, — в боковом кармане пиджака.

— О-о! — донеслось до него минуту спустя. — Ваша фамилия не Морган, сэр?

— Бери выше! — усмехнулся Симмонс. — Моего пра величали Крезом.

Зачем ей знать, что он сегодня снял с банковского счета все свои сбережения? Пусть воображает, что ей заблагорассудится.

— Тут только крупные.

— Возьми кредитку. Сдачу оставишь себе.

— Благодарю, сэр. Ну а если я не вернусь?

— Дело твое. Передашь с кем-нибудь виски.

Она рассмеялась. Он — даже не улыбнулся.

— Я пошла?

— Да. И поторопись, пожалуйста.

Услышав, как щелкнул за ней замок входной двери, он уткнулся лицом в ладони и закрыл глаза.

Безвыходных положений нет. Даже в самых отчаянных ситуациях всегда есть хоть какой-то шанс. Должен быть и теперь. Главное, не терять голову. Если фирма действительно организует сафари во времени — его изобретению грош цена. Допустим. Удар, конечно, что и говорить, но в конце концов ему всего тридцать лет. Отчаиваться рано. Куда сложнее другое: повестка на призывной пункт. Шансов надуть Военное Ведомство — никаких. Дезертировать? Бессмысленно: отыщут в два счета. Да, тут, кажется, ничего не светит.

Симмонс взял со стола бутылку и опрокинул над стаканом. Тоненькая струйка скользнула из горлышка и тотчас иссякла. Продолжая держать бутылку над стаканом, он угрюмо наблюдал, как скатываются по стенкам прозрачные капли. Все медленнее, реже. Вот одна маленькая поползла почему-то наискосок. Еле-еле, вот-вот остановится. А рядом — капля покрупнее скользит вертикально вниз. Внезапно, словно притянутая магнитом, маленькая капля круто изменила направление, слилась с той, что побольше и уже совсем крупная капля стремительно скользнула в стакан.

Стоп! Симмонс резко опустил бутылку на стол. «Спокойно, — сказал он себе, — не суетись. Похоже, ты нащупал тропинку. Не потеряй же ее, черт тебя возьми! Думай. Думай. Думай… Если мощность твоего времятрона недостаточна для того, чтобы прорваться сквозь силовое поле, это вовсе не означает, что там, за барьером времени, ты не сможешь с его помощью передвигаться из страны в страну и из эпохи в эпоху. Уж это-то твой времятрон осилит. А стало быть…»

Симмонс саркастически усмехнулся, представив себе, как засуетятся молодчики из «Сафари», когда Военное Ведомство возьмет их за глотку. Пусть попляшут, голубчики! Пусть попробуют отыскать его там, куда они его отправили. Легче обнаружить иголку в пустыне Сахара, чем его, Симмонса, в хаосе эпох. Им-то ведь невдомек, что он может шнырять в прошлом взад и вперед, как мышь в стоге сена!

Он расхохотался, потирая ладони.

— Я смотрю, виски уже не требуется?

Симмонс вздрогнул от неожиданности и ошалело уставился на гостью, а она тем временем опустила на стол объемистый пластиковый пакет, в котором глухо звякнуло, убрала в шкаф плащ и шляпку. Потом уверенно, как в собственном доме, принесла из кухни посуду и принялась хозяйничать у стола.

— Ресторан уже закрыт. Пришлось довольствоваться автоматами. Надеюсь, вы меня не осуждаете, Эрнст Симмонс?

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — опомнился он наконец.

— Из повестки на призывной пункт, мистер Симмонс. Она у вас в боковом кармане пиджака, рядом с бумажником. Кстати, сдачу я положила туда же.

На этот раз она играла роль добропорядочной хозяйки дома и, надо сказать, играла безупречно.

Час спустя, усталые и разомлевшие после горячего душа, они, сидя за столом, с аппетитом уписывали импровизированный ужин, — ни дать, ни взять счастливая супружеская пара.

Опустошив свою тарелку, Симмонс налил в стаканы виски, разбавил тоником и через стол потянулся за сигаретами.

Он прикурил от ее миниатюрной электронной зажигалки и пустил к потолку синеватую струйку дыма. Сытный ужин, виски, красивая женщина — все это вместе взятое настраивало на благодушный лад.

— Послушай, золотко, — Симмонс легонько похлопал ее по округлому колену. — Почему бы тебе не отправиться со мной в путешествие?

«В самом деле, почему? — подумал он. — Если все пойдет, как задумано, мне будет там чертовски скучно одному».

— Далеко? — поинтересовалась Эльсинора.

— По крайней мере, надолго.

— Жаль. — Она, казалось, была искренне огорчена.

— Почему?

— Я вам скоро надоем, мистер Симмонс. Вы человек настроения, а я, увы, так привязчива.

В этой роли он ее еще не видел.

— К тому же, вы меня совсем не знаете, мистер Симмонс, — продолжала она, стыдливо потупившись.

— Перестань паясничать, — он затянулся сигаретой и раздавил окурок в тарелке. — Я говорю вполне серьезно.

— Вы хотели сказать, «не корчи из себя дурочку», мистер Симмонс. — Она встряхнула головой, и волосы взметнулись вокруг ее лица золотистым ореолом. В упор взглянула на собеседника. — А если серьезно, — голос прозвучал как-то по-новому, глубокий, печальный. — Ты ведь и в самом деле меня не знаешь, Эрнст.

— Расскажи о себе.

— Зачем?

— Просто так.

— Когда-нибудь расскажу. А пока… — Она помолчала, словно собираясь с мыслями. — Пока я тебе одно скажу, Эрнст. Не знаю, почему, но я за тобой готова идти хоть на край света.

— А если дальше? — усмехнулся Симмонс.

— Дальше тоже.

— Прикажете понимать это как согласие?

Она опять взглянула на него испытующе, недоверчив во, молча. И он вдруг с пронзительной ясностью понял, откуда пришло к нему решение позвать ее с собой: она так же одинока и беззащитна, как и он, так же бьется в поисках выхода, молча, одними глазами умоляет о помощи, сама толком не зная, кого. А все остальное в ней — всего лишь мимикрия, защитная реакция, маска, игра.

Словно читая его мысли, Эльсинора резко толкнула пальцами и, подражая жаргону обитателей трущоб, процедила сквозь зубы:

— Заметано!

…Лежа в темноте, Сяммонс курил сигарету за сигаретой, перелистывая в памяти страницы прожитой жизни. Эльсинора, казалось, дремала, но всякий раз, когда он прикуривал, отражение трепетного огонька зажигалки металось в ее широко открытых глазах. Неожиданно для самого себя Симмонс понял, что думает о женщине рядом с необъяснимой, неизвестно откуда взявшейся нежностью.

Они расстались в половине седьмого, когда заря уже начала высвечивать восточное окно, уговорившись ветретиться к обеду в ресторане «Наварра».

После ее ухода Симмонс еще некоторое время оставался в постели, тщетно стараясь вспомнить, где и при каких обстоятельствах встретил Эльсинору. Он помнил, как, выйдя из здания Первого Национального Банка, свернул в фешенебельный бар на Главной авеню. Помнил, что народу в этот час в баре было немного, а возле стойки он устроился в полном одиночестве. Как бармен с подбритыми в ниточку усиками подал ему двойную порцию неразведенного виски, но дальше все расплывалось в тумане. Пил он натощак, выпил, по-видимому, много к не мудрено, что его так развезло. Алкогольный дурман, словно ластик, стер из его памяти все события вплоть до того момента, когда он безуспешно пытался попасть ключом в замочную скважину собственной квартиры, но тогда Эльсинора была уже рядом, она-то, собственно, и помогла ему в конце концов отпереть дверь.

Часы просигналили восемь. Обычно в это время он уже мчался, сломя голову, чтобы, трижды пересев с поезда на поезд, без четверти девять выплеснуться с людским потоком из жерла подземки у небоскреба Генеральной Дирекции Научных Исследований. Сегодня ему некуда было торопиться.

Он не спеша побрился, принял душ, надел темный в полоску выходной костюм, тщательно подобрал галстук. В девять роскошно позавтракал в старомодном кафе «Ватерлоо». В половине десятого ступил на экскалатор метрополитена, с сожалением отметив про себя, что не может припомнить, когда в последний раз так приятно проводил время, и что, начиная с этой минуты, противиться ритму города будет чистейшим безумием. И, очертя голову, ринулся вниз по экскалатору, отчаянно работал локтями, втискиваясь в вагоны поездов, сжав зубы, продирался сквозь толпы людей на пересадочных станциях, и в четверть одиннадцатого, одергивая на ходу костюм, вошел в вестибюль Генеральной Дирекции.

Час спустя, закончив все формальности, Симмонс вышел из парадного, унося в нагрудном кармане послужной список, конверт с выходным пособием и тщетно стараясь отделаться от все еще звучавшего в ушах навязчивого голоса шефа, который изъявил желание лично пожать ему руку на прощание и пожелать «достойной службы в доблестных Вооруженных Силах». Те же пожелания, слово в слово, были отпечатаны типографским способом на фирменной открытке Генеральной Дирекции, вложенной в его послужной список.

Два часа он праздно слонялся по городу, стараясь выбирать начменее оживленные улицы, заглянул в рыжий от осенней листвы муниципальный парк, поглазел на черных лебедей, невозмутимо плавающих по загаженному пруду, скормил несколько центов игорному автомату, получив взамен жевательную резинку и пачку дешевых сигарет, которые тут же выкинул в урну, и, взглянув на часы, отправился на встречу с Эльсинорой.

Ресторан «Наварра» встретил их оглушительными синкопами джаза.

— Отдельный кабинет, — бросил Симмонс метрдотелю. — И никакой музыки. Разве что Брамс. У вас есть записи Брамса?

— У нас есть все, — многозначительно заверил метрдотель, стилизованный под кастильского гранда.

— Это будет стоить бешеных денег, — шепнула Эльсинора.

— Ну и что? — Симмонс похлопал себя по нагрудному карману. — Здесь выходное пособие за пять лет безупречной службы. И мне не терпится просадить его до последнего цента.

Выражение глаз его спутницы в эту минуту можно было истолковать по-разному.

В шестом часу вечера, слегка осоловелые от стары к марочных вин, изысканных кушаний и хорошей музыки, они добрались наконец до берлоги Симмонса, не сговариваясь, улеглись в постель и уже через несколько минут спали сном праведников.

Пробуждение было ужасным: какофония свиста и воющего грохота беспеременно ворвалась в сознание, хлестнула по нервам, смяла в комок волю и смолкла, выбросив перепуганного Симмонса на позванивающий иллюзорной тишиной берег.

Придя в себя, он обнаружил, что сидит на кровати, судорожно прижимая к груди Эльсинору.

— Что это было? — испуганно спросила она.

— Ничего особенного, — он ласково провел ладонью по ее голому дрожащему плечу, изо всех сил стараясь говорить спокойно. — Сверхсветовые бомбардировщики. Где-то началась война.

— А как же?.. — она не договорила, пытливо вглядываясь в его лицо. В расширенных зрачках ее бился ужас.

— О чем ты?

— Эта повестка… Тебя, наверное, уже ищут?..

— Обойдутся. — Он встал с кровати, узкобедрый, широкоплечий, в синих плавках. — У меня еще по крайней мере сутки форы.

Часы показывали половину третьего ночи. Симмонс прошел в ванную, принял ледяной душ, докрасна растерся старинным махровым полотенцем и, надев пижаму, вернулся в комнату. Эльсинора, по-видимому, успокоилась и с интересом разглядывала «атташе».

— Что это за штука, Эрнст?

— Сейчас узнаешь.

Он усадил ее в кресло, присел напротив так, что их колени сопрокасались.

— Выслушай меня внимательно и не перебивай. Вчерашний разговор не в счет. Считай, что его не было. И учти, — я тебя не уговариваю. Сама решай, как тебе поступить.

Он посвятил ее в свой план, показал времятрон — компактный аппарат, размером и формой напоминающий средней величины чемодан, — и попытался в общих чертах обрисовать их будущее, невероятнейшим образом переплетающееся с прошлым.

— Ну, а теперь хорошенько поразмысли, прежде чем сказать да или нет.

Симмонс встал, закурил. За окном занимался рассвет. Отсюда, с высоты восьмидесятого этажа, город напоминал огромный рождественский пирог, там и сям утыканный свечами небоскребов. Ночью выпал снежок, и это еще более усиливало сходство. «Идиллия», — усмехнулся Симмонс.

Не оборачиваясь, он услышал, как зашелестела перелистываемая страница. «Читает проспект», — машинально отметил Симмонс и задумался, глядя на открывающуюся внизу панораму.

Если пойдет, как задумано, через несколько часов все будет далеко позади. Симмонс поймал себя на мысли, что ему не жаль расставаться с городом. Это скопище домов, улиц, площадей, скверов всегда было для него чужим. Даже в детстве, когда там, где теперь построили огромное противоядерное убежище, стоял их дом — розовый двухэтажный коттедж с палисадником, окруженным чугунной оградой. Тогда мирок Эрнста ограничивался тенистым зеленым пригородом, где обитали люди среднего достатка. За чертой пригорода начинались сверкающие стеклом и сталью улицы с нескончаемым потоком автомобилей и пешеходов, слепящей, оглушающей рекламой магазинов, ресторанов, кинотеатров, игорных домов.

Улицы таили в себе угрозу. Он чувствовал это и инстинктивно старался избегать всего, что было связано с городом. Туда по утрам отправлялись на работу его родители и возвращались вечером обессиленные, словно выжатые, будто город, как гигантский спрут, высасывал из них за день жизненные соки, оставляя самую малость, чтобы они могли доползти домой, отдохнуть, набраться сил и утром снова принести ему очередную лепту.

Во время учебы в Техническом Колледже Симмонс узнал город ближе. Впервые увидел трущобы, разъедаемые тайными и явными пороками. Человеческая жизнь не стоила здесь ломаного гроша.

Позднее, делая первые шаги в мире бизнеса, он с ужасающей безысходностью понял, что и в респектабельных особняках на Нейшнл-стрит, и роскошных виллах Голд-Лейк-Виллидж процветают те же нравы, правит все тот же подлый закон джунглей. Здесь не было публичных домов, не грабили и не убивали открыто, зато стены комфортабельных вилл скрывали такой изощренный разврат, какой обитателям трущоб и не снился, а уж если здесь грабили кого, то разоряли дотла, до петли, до пули в лоб или таблетки стрихнина на сон грядущий, который оборачивался вечным покоем.

И над всем этим витала ханжеская мораль, опирающаяся на десять библейских заповедей.

Растерянный и одинокий, он, как утопающий за соломинку, ухватился за прописную, как ему тогда казалось, истину: «Хочешь выжить — делай монету». Поступил на службу в Генеральную Дирекцию Научных Исследований и не без содействия своего бывшего однокурсника женился на Кэтрин — дочери одного из членов правления ГДНИ, рыжеволосой неврастенической особе с крикливо накрашенными губами и развинченной походкой певички из кабаре.

В качестве свадебного подарка тесть преподнес молодоженам роскошную квартиру в центре города, виллу в Голд-Лейк-Виллидж и только начинавший тогда входить в моду «Кадиллак» с квантовым двигателем.

Отец Кэтрин — один из биржевых воротил, отчаявшись воспитать деловую хватку у своего зятя, в приливе благодушия и родственных чувств, вызвал Симмонса на откровенность и, когда узнал, что тот всерьез намерен заняться наукой, приобрел для него квартиру в западном секторе города и оборудовал отличную лабораторию.

Однако вскоре акулы покрупнее в клочья растерзали чадолюбивого тестя, и Кэтрин, убедившись, что ее супруг звезд (а тем более денег) с неба не хватает, подала на развод. Судя по всему, она вела далеко не затворнический образ жизни. Не раз, проезжая вечером мимо своего бывшего гнездышка, Симмонс видел в окнах силуэты извивающихся в эротических танцах.

Голос Эльсиноры вернул его к действительности.

— Не возражаешь, если я включу эту штуку?

— Да. То есть нет, — спохватился Симмонс и махнул рукой. — Включай, конечно.

Он снова отвернулся к окну. Город заволакивало сизой дымкой смога. С тех пор, как он остался один, минуло пять лет. И все эти годы он, не покладая рук, трудился над своим детищем. Из смутной догадки, казалось бы, неосуществимых предположений родился аппарат, позволяющий шагнуть за пределы существующей реальности.