Помоги проекту - поделись книгой:
«Дорогой профессор…
— Али Надир! — воскликнул Николай Петрович.
— …диктую эти строки в машине, едущей на аэропорт. Я еще болен, и только совсем необычное дело заставило меня выйти из дому. Это открытие Проки. Не время и не место объяснять, в чем дело. Я уверен, что вас это увлечет так же сильно, как меня. Жду подтверждения. До свидания».
Щелчок, и магнитофон остановился.
— Хорошо, товарищ Прока, — согласился профессор. — Мы дадим вам амфоры. Только эта загадочность…
— Тут ничего нет загадочного. Если вы вспомните, как работали древние гончары…
«Древние гончары»… Игорь представил рисунок с исключительно ясными контурами: гончар вертит ногой круг и формует глину тонкой и заостренной деревянной палочкой. Вокруг люди с флейтами, арфами и кимвалами. Точно! Ну и что же?
— Я вспомнил, но все равно не вижу связи, — признался и профессор.
С явным сожалением Прока начал расходовать фразы, которых ему хватило бы на целый день:
— Гончар и окружающие разговаривали или пели во время работы. Звуковые колебания передавались палочке, которая переносила их на свежую глину. А я их воспроизвожу.
Увидев, что аудитория ждет, чистосердечно удивился:
— Вас интересует и способ?
Специалист схватился за голову и в отчаянии обернулся к остальным:
— Этот человек сведет меня с ума! Только послушайте, о чем он спрашивает!
Прока вздохнул и покорно согласился стать более многословным.
— Хорошо… В действительности, я физик… Электроник. Эта идея возникла у меня внезапно. Я был в отпуске и… может быть, вы были в Истрии?
— Я там работал, — подтвердил профессор.
— А метод, метод? — настаивал специалист.
— Очень простой. Небольшой кибернетический комплекс с самоуправлением устанавливает скорость вращения сосуда во время его формовки. Затем иголка вставляется в углубления, нанесенные вибрирующей палочкой. Фильтры улавливают шумы, усилители усиливают голоса или музыкальные звуки. Это не совсем высокая точность, но и первые фонографы тоже были не безупречны. Впрочем…
Прока снова включил магнитофон. Послышались шумы, затем повторяющийся слабый скрип.
— Круг гончара не смазан, — комментировал инженер.
Скрип покрывали неясные голоса, смех, звуки арфы и флейты. Профессор и Игорь смотрели еще скептически. Затем резко повернулись к аппарату: отчетливый голос завел какой-то монотонный напев. Египтяне также внимательно прислушивались.
— Будто коптский язык! — воскликнул специалист. — Не понимаю, однако, некоторых слов.
— Не понимаете, потому что это древний египетский язык периода средневекового Египта, примерно за два тысячелетия до нашей эры.
— Али Надир был такого же мнения, — сказал Прока, остановив магнитофон. — После того, как доверил мне сосуд…
— Чего же мы ждем, товарищ профессор! — сказал Игорь изменившимся от волнения голосом.
— Пусть товарищ Прока установит аппараты.
— Что устанавливать? — засмеялся инженер. — Стоит только открыть чемодан и поставить амфору на пластинку археофона.
— Археофон, — повторил специалист. — Красиво!.. Звуки древности… «Звуки прошлого»…
— Голос прошлого, — пробормотал Игорь, глядя на храм одетый в золото и серебро.
— Начали! — решил профессор.
Игорь не мог заснуть. В его ушах настойчиво звучали слова, которые археофон сумел извлечь из глины, обработанной одиннадцать тысячелетий назад. Это были слова с причудливыми звуками, которые напоминали иногда берберские и кельтские. Профессор на лету опознал группы фонем, встречающиеся в языке гуанчей и записанные испанцами:
Прока зарегистрировал все, что смог, и улетел в Каир, вместе со специалистом по магнитным определениям. Игорь подумал о том, какую бурю вызовут эти записи повсюду. Может быть, наконец, ученые всего мира начнут совместно штурм самой волнующей загадки в истории человечества.
Веки у Игоря были налиты свинцом. Он услышал какой-то шорох, и тень скользнула по его лицу. Прохладная струя проникла в кабину вертолета одновременно со струйкой ароматного дыма.
Ему удалось открыть глаза. Профессора уже не было рядом с ним. Он вышел, оставив в кресле открытую книгу. Игорь взял ее и стал разбирать при слабом свете луны ее заглавие: «Критий». И фразы диалога Платона, выученные когда-то наизусть, стали слетать с его губ, как звуки песни.
«Они одели бронзой стену внешнего пояса укреплений, оловом — стену второго пояса, а тот, что окружал саму крепость, — орикалком, металлом с отблеском огня».
Он поднялся с раскладного кресла, набросил пиджак на плечи и спустился по лестнице вертолета. Пошел к раскопкам, шепча: «Посредине возвышался храм Клито и Посейдону… Вся внешняя сторона была одета в серебро… Стены, колонны, пол покрыты слоновой костью. Там виднелись золотые статуи и в особенности одна, изображающая божество, стоящее во весь рост на колеснице, которую тянет шестерка крылатых коней; статуя эта была так велика, что доставала головой до сводов храма, а вокруг нее сотня нереид на дельфинах… высший закон, первые из них выгравированы на колонне из орикалка, воздвигнутой посредине острова в храме Посейдона».
Он увидел профессора, сидящего на внутренней стене. Хотел что-то сказать ему, обнять… Остановился, молчаливый и неподвижный.
На западе, за Геркулесовой колонной, в глубине Атлантического океана, спал континент, который связывал когда-то нитями той же цивилизации Нил и Перуанские Анды, Мексику и. Иберийский полуостров. А здесь лучи Луны освещали стены и храм Посейдона, возведенные изгнанниками, для которых Атлантида была не легендой, а родиной, потерянной «в один день, в одну роковую ночь».
Люди и звезды[3]
I
Пресс-конференция была длинная и скучная. Захваченные врасплох поспешным отлетом «Альбатроса», репортеры лихорадочно рылись в старых подшивках газет, в поисках необычайных вопросов для интервью, которое должно было состояться во второй половине того же дня. Правда, энтузиазм их коллег старшего поколения мог бы предложить им достаточно ресурсов: но так как эта мысль пришла в голову им всем, то вопросы походили один на другой, как две одинаковые ракеты.
Сухощавый англичанин, беспрестанно смахивавший с лацкана пиджака воображаемые пылинки, старался быть оригинальным.
— Как вы разрешите вопрос личной гигиены? Думаю, что запаса воды едва хватит для питания.
— Господин Гаррис может не беспокоиться, — ответил Матей Чинку. — С помощью ультразвукового душа, мы предстанем перед марсианами в культурном виде.
— Ультразвуковой душ?..
— Вот именно. При определенном числе колебаний в секунду, все нечистоты исчезают.
А так как Гаррис казался не вполне убежденным, то Билль сунул ему под нос свои безупречно чистые руки:
— Эффект утреннего душа. Лучше любого английского мыла!
Укорительный взгляд профессора заставил Билля воздержаться от вмешательства во второй «инцидент», происшедший на пресс-конференции. Зато на пути к Вене он не выдержал:
— Ну и тип же, однако, этот безбородый!.. Готов поклясться, что он занимается «Уголком рыболова-любителя» и что его прислали сюда исключительно потому, что остальные в отпуску.
«Безбородый» — молодой репортер малоизвестной французской газеты — вступил в спор с профессором Громовым по вопросу атомных двигателей. Вернувшись к устаревшим аргументам, имевшим хождение более двадцати лет назад, он утверждал, что «подобные двигатели опасны» и что «ученым следовало бы лучше заняться усовершенствованием классических моторов».
— Катаракта, — пробормотал профессор, поправляя на носу очки. А так как журналистам во что бы то ни стало хотелось узнать, что он этим хотел сказать, то он пояснил им с иронической улыбкой в уголке губ: — В конце прошлого века один из собратьев моего уважаемого оппонента посетил Универсальную выставку. В то время много шума наделали новые лампы накала… Знаете, что написал о них этот журналист? Передам вам его текст дословно, стоит запомнить: «Необходимо воспротивиться распространению этого изобретения, могущего стать первоисточником бесчисленных неприятностей, как, например, катаракты. Напротив, мы всецело заинтересованы в том, чтобы поддержать единственную усовершенствованную систему: освещение керосиновой лампой…»
Под взрыв общего хохота, безбородый поспешил скрыться. Воспользовавшись этим моментом, Ларсон шепнул стоявшим рядом с ним на трибуне коллегам:
— А не съездить ли нам в Вену? Сегодня вечером премьера балета «Влюбленный робот».
— А билеты вы взяли? — скептически спросил Матей.
— Билеты? Вы недооцениваете меня, молодой человек! Дирекция театра предоставляет в распоряжение «Покорителей космоса» ложу!
— Дирекция или госпожа директор? — вмешался Билль.
— Вероятно, ты связался с ней по видеотелефону… чтобы легче ее убедить, — вошел в игру Матей.
— Перестаньте говорить глупости! — отмахнулся Ларсон. Однако за этим протестом угадывалась удовлетворенная гордость.
Не отвечая на вопрос, Ларсон пристально глядел на еще не поднявшийся занавес. Желая привлечь его внимание, Матей дотронулся до его руки. И ощутил под тонким сукном дрожь напряженных мышц.
— Свен, что с тобой?
— Что? — встрепенулся инженер. — А, ничего! Думы разные.
Сконфузясь без всякого основания, Матей собрался было завязать нейтральный разговор, когда ему на выручку пришел тяжелый шорох подымавшегося занавеса.
Поглощенный тем, что происходило на сцене, он вскоре забыл и о Ларсоне и об остальных.
К железному остову были прикреплены тонкие золотые, серебряные и платиновые листки, тускло поблескивающие в заливавшем зал рассеянном свете. И вдруг где-то слева вспыхнул луч прожектора. Как бы пробужденные его ярким светом, листки начали мелко дрожать, ударяясь друг о друга, и весь остов с металлическим шелестом наклонился в его сторону…
Матей почувствовал необходимость услышать свой голос:
— Остроумный трюк. Фотоэлемент…
— Ерунда! — оборвал его Билль. — Нечто в том же духе я уже видел на Бродвее. Не стоит тратить на это времени, даже бесплатно!
— Во всяком случае, это не вполне подходящее зрелище для тех, кто желает поразвлечься, — пробормотал Громов, старающийся, как всегда, никого не обидеть.
Ларсон не пытался извиниться за свою неудачную затею. Казалось, этот металлический кошмар взволновал его больше, чем других. Лицо его вдруг исказилось; резко поднявшись со своего места, он вышел из ложи. После минутного колебания остальные последовали его примеру. В этот последний проводимый на земле вечер они должны были оставаться вместе.
Ларсон ждал их в кулуаре, нервно покуривая пахнувшую свежим медом сигару. Лицо у него было такое мрачное, что Билль со своей обычной непосредственностью предложил:
— А не съездить ли нам в Пратер?..
Вагонетка стремительно мчалась вниз по покатому спуску «горки». Навстречу ей стремительно неслось ее отражение в пруду. Михай вцепился руками в спинку переднего сидения. «Теперь!» Отражение разлетелось вдребезги и исчезло. Скользя по металлическим рельсам, вагонетка рассекала воду заостренным носом. Сидя на скалах, среди воды, влюбленная пара дружески кивала космонавтам шаровидными касками. Чуть дальше, в отведенном для них уголке, дети играли в горелки, оседлав маленькие подводные мотороллеры…
Прежде чем войти в бар-автомат, профессор оглянулся на пруд, в который как раз погружалась другая вагонетка.
— Ускорение намного меньшее, чем на вращающемся кресле, и все же у меня захватило дух, — сказал он.
— И у меня тоже, — признался Матей. — Вероятно, потому, что здесь мы на «гражданском положении».
Окинув их скучающим взглядом, Ларсон вошел в бар. Когда они догнали его, он уже сидел за кубическим столом, посереди которого сверкала клавиатура автоматического распределителя.
— Что пьем? — спросил Билль.
— Я слышал, что выпущен в продажу новый коктейль: клубника, ананас и кокосовое молоко, — подсказал Матей.
— Оставь ты меня в покое со своими новшествами! — вспылил Ларсон. — Сегодня я хочу рюмку «проперголя»!
С этими словами он нажал на клавиш. Окошко открылось, и на столе появился меленевый флакон с жидкостью, отливавшей чудесным фиолетовым цветом.
— Одну только рюмку, Свен, — негромко произнес профессор. — Мы вылетаем завтра ночью.
II
Космический корабль ждал их, нацелившись носом в звезды. Его стройный остов — сочетание продолговатых и округлых линий — обладал странной, почти одухотворенной красотой вещей, в которые люди вкладывают свои мечты.
При виде его, Матея охватило уже испытанное им чувство, в котором, если бы не боязнь иронических замечаний товарищей, он признался бы им, поглаживая кончиками пальцев сверкающую обшивку аппарата. Совладав с собой, Матей поднялся на платформу лифта и окинул прощальным взглядом опаловое небо, здания космодрома, почтовые и пассажирские ракеты… Он вдруг осознал, что покидает все эти и другие, еще более близкие ему места надолго, быть может, навсегда. До сих пор он непрестанно жил миражем этого дерзновенного полета. Все более трудные испытания, которым их подвергали, тысячи исписанных схемами, формулами и уравнениями страниц, — все это заслонил теперь образ стремительно взлетающего в небо в вихре пламени «Альбатроса». А теперь, в момент расставания, он был не в силах оторвать свой взор от красот, на которые раньше смотрел с равнодушием привычки.
Мегафоны снова выкрикнули свой повелительный призыв: «Просим всех покинуть пусковую площадку! Последний электробус отходит через пять минут!» Как бы желая придать больший вес словам, лучи прожекторов, перестав мести землю, сконцентрировались на группе людей, над которой господствовала высокая фигура Свена Ларсона. Здесь были и не решавшиеся расстаться со своей «добычей» репортеры, и поклонницы космонавтов с охапками цветов в руках…
Инженер еще раз улыбнулся перед телесъемочными аппаратами «Терравидения», вырвался из толпы окружавших его охотников за автографами и направился к лифту. На губах его играла улыбка. Правда, механическая, резко контрастировавшая с затуманившим его лицо выражением беспокойства.
«Ничего, пройдет у него это, — подумал Матей. — Времени у нас достаточно».
Лифт бесшумно остановился. Со стороны березовой рощи донеслось чуть ощутимое дуновение ветерка. Полной грудью вдохнув его, Матей переступил порог, пытаясь совладать с дрожью губ.
Сдавленный антигравитационным комбинезоном, Матей чувствовал себя бессильным, как куколка шелковичного червя в своей колыбели. Руки, ноги и все его тело были раздавлены нарастающей тяжестью ускорения. Каждый вздох требовал болезненного усилия.
Над ним, как в тумане, плавали циферблаты. Сначала он было подумал, что это дым от тлеющего где-то в утробе космического корабля пожара. Он хотел закричать, но не смог издать ни единого звука. Он был не в состоянии даже вращать глазами в орбитах.
Он уже было почти потерял сознание, когда вибрация гигантского снаряда вдруг изменила свой ритм и давящая на него тяжесть начала уменьшаться. Через несколько секунд мотор замолк. Все еще одурманенный, Матей услышал голос пилота:
— Мистер Громов!
— …
— Профессор! Почему вы не отвечаете?
Поделиться книгой: