Открывая Итаку

Громов тихонько рассмеялся — слабым, отдаленным, как эхо, смехом:

— Ты испугался, Билль? Я только что пришел в себя…

— Как вы себя чувствуете? Хотите, я подойду к вам?

— Нет, нет, не надо! У вас и без того достаточно хлопот с вашими аппаратами. Свен и Матей ближе.

— Но оба молчат!

Матею удалось разорвать сжимавшее ему горло железное кольцо.

— Астроном на своем посту! — прошептал он. — Посмотрим, что со Свеном.

— Ну, раз вы пришли в себя, — облегченно вздохнул Громов, — значит, все в порядке.

На земле, во время специальных испытаний, Ларсон лучше всех переносил резкое ускорение. Теперь он лежал неподвижно, с крупными каплями испарины на лбу. Выхватив из сумки с набором медицинских принадлежностей ланцет, Билль лихорадочными движениями разрезал эластичную крилоновую ткань костюма и приложил ухо к груди инженера. Сердце билось чуть слышно, как крылья бабочки, но все же билось.

III

На этом этапе путешествия, роль пилота сводилась скорее к наблюдению за бесперебойной работой аппаратов. Его мастерство должно было проявиться позже, во время сложных маневров «примарсиения», когда разрешение комплекта внутренних и внешних факторов нельзя будет оставить на усмотрение одного лишь электронного мозга.

При всем этом ни пилот, ни остальные члены экипажа не оставались в «долче фар ниенте». Из-за недостатка места, не позволявшего взять на борт всех необходимых специалистов, экипажу пришлось освоить за короткое время знания, для приобретения которых обычно нужны годы. Естественно, что учение продолжалось и на корабле. Так, например, Матей, доктор астрономических наук, пополнял свои знания по ботанике, главным образом по полярной и пустынной флоре, развивающейся в условиях, до некоторой степени сходных с теми, которые, как предполагалось, существуют на Марсе. Прежде чем стать специалистом по связи на больших расстояниях, Ларсон изучал медицину. Поэтому ему было поручено наблюдение за состоянием здоровья его товарищей по полету. А профессор Громов — признанный авторитет в области строительства космических кораблей — заставил полки своего стенного шкафа трактатами по минералогии, над которыми он просиживал по целым дням.

Настоятельные требования долгого совместного обитания повели и к специализации в других областях. Прежде чем покинуть землю, они решили, что приготовлять пищу будут поочередно. Они даже прошли краткий курс кулинарного искусства. Но каждое искусство требует хотя бы незначительной доли таланта, и неудачи его товарищей убедили Матея в необходимости взять на себя обязанности повара. В продуктах питания, вернее, в определенных продуктах питания, недостатка не было. В кладовых космического корабля хранились горы банок с консервами, облученными гамма-лучами, чтобы сохранить как можно дольше свои питательные свойства; витаминные таблетки; синтетические белки и концентраты различных необходимых организму веществ. Культуры водорослей и овощей быстро произрастали в чанах гидропонической установки, щедро вскармливаемые минеральными солями, и единственный кок корабля старался составлять из них как можно более разнообразное меню. Надо признать, что ограниченность сортиментов сырья не позволяла ему дать волю фантазии, которую он, однако, широко использовал на миниатюрном экране «кинокибера» космического корабля.

* * *

Споры о тотальном кинематографе были в большой моде еще недавно, точнее — до появления нового, поразительного спектакля, получившего название кибернетического кинематографа — Кинокибера.

Так как речь идет о совсем недавнем изобретении и для того, чтобы несколько умерить преувеличения, вкравшиеся в некоторые, так называемые популярные статьи, мы позволим себе привести краткое описание кинокибера, тем более что он сыграл известную роль в происшедшей на борту «Альбатроса» драме. Идея «сотрудничества» между зрителями и кибернетическим комплексом, проводимая рядом чрезмерно восторженных журналистов, не имеет никакой реальной основы. Кинокибер есть усовершенствованная машина и только. Его совершенно новая особенность заключается в том, что зрители являются в одно и то же время и авторами сценария, и режиссерами, и художниками-декораторами, и действующими лицами. Удобно усевшись в кресле, они руководят поступками «созданного» ими персонажа, которому они же предоставляют текст. Спектакль может быть прерван и возобновлен по желанию, так как кибернетический комплекс сохраняет его запись в цепях своей памяти. А так как зрители не знают, что кроется позади каждого персонажа, то действие долгое время развертывается под знаком непредвиденности и неограниченной в пространстве и во времени фантазии.

Кинокибер находится в экспериментальной стадии и пройдет еще достаточно времени, пока он сможет быть предоставлен в распоряжение широкой публике. Однако космопсихологи настояли на том, чтобы «Альбатрос» был оснащен одним из первых подобных аппаратов. «Полет на Марс не похож на другие, предпринятые до сих пор полеты, — говорили они. — Длительное блуждание в безднах космоса может породить состояние постоянной тревоги или, напротив, инертность нервных процессов, благодаря снижению тонуса коры мозга. В обоих случаях, кинокибер является незаменимым средством. Он предоставляет космонавтам полнейший и всесторонний активный отдых».

И действительно, космонавты проводили значительную часть своего свободного времени перед экраном.

Они долгое время колебались, прежде чем послать первый импульс к ансамблям молетронных элементов, чувствуя себя не в состоянии придумать ни какую-нибудь банальную повесть, ни авантюру с каскадами неожиданных происшествий.

Наконец Матею показалось, что он нашел выход из положения. Он набросал фон из красноватого песка. Кто-то тотчас же пересек пустыню уходящим за горизонтом каналом. Кто-то третий затемнил небо и снабдил его двумя хрустальными лунами.

Аппарат был испытан в присутствии экипажа немедленно после его установки, но специалисты довольствовались тем, что представили себе несколько отдельных статичных элементов — человека, дом, цветок… Теперь иллюзия жизни была полная. Пески переняли рассеянное освещение от спутников Марса. На дне канала блестела стекловидная струйка воды, а звуковая память кибернетического комплекса, стимулируемая чьей-то мыслью, подчеркивала молчание отдаленным шелестом ветра. Затем появился первый персонаж.

Автоматические межпланетные станции и радиозонды не смогли дать категорический ответ на вопрос: существует ли на Марсе жизнь? Впрочем, именно в этом и заключалось главное задание международной экспедиции. И все же, марсианин медленно приближался к каналу, как бы плавая над песками. Это было человекообразное существо среднего роста, с треугольным лицом, на котором сверкали два огромных, похожих на золотые лепестки глаза. Его узкая грудь была перехвачена поперек шарфом, покрытым сотнями сверкающих всеми цветами радуги вышивок. Он медленно приближался, и его пальцы бегали по вышивкам, полня воздух мелодичным, чуть тоскливым рокотом.

Присутствие марсианина делало пустыню еще более безотрадной. Матей энергично реагировал. На небе появилась колонна пламени, и космический корабль, весьма похожий на «Альбатрос», опустился недалеко от канала. Металлическая дверца открылась, и… кто-то опередил астронома. На пороге появился стройный силуэт.

«Это дело Свена, — подумал Матей. — Он не может обойтись без женщин, а так как он подозревал, что нам это не придет в голову… Он даже не одел ее в костюм космонавта!»

С досады он немедленно проецировал на экране задуманный им персонаж. Это был Старый волк межпланетных пространств, мудрый и осторожный, который втянул космонавтку назад, в ракету, и подал ей костюм. Однако она отрицательно покачала головой («Упрямец Свен!») и глубоко вдохнула насыщенный неведомыми ароматами воздух.

С минуту оба землянина выжидали в нерешимости, но на пороге не появился больше никто. Третий член этой экспедиции не был еще задуман. Или, быть может, последний персонаж и не должен был быть членом экспедиции…

Лифт перенес их на красноватую почву. С противоположного берега канала марсианин бесстрастно смотрел на них. Только его пальцы быстрее забегали по разноцветным вышивкам, да в их меланхолический рокот вкралась нотка изумления.

Девушка улыбнулась ему. Улыбнулся и он своим странным беззубым ртом.

— Вы похожи на персонаж из одной книги, — обратился к нему вместо приветствия Старый волк межпланетных пространств.

И спектакль прервался по причине метеорологической тревоги.

* * *

— Шах! — неуверенно произнес Матей, как бы испуганный перспективой неожиданной победы. А так как он обладал в большой дозе способностью подтрунивать над самим собой, то немедленно сравнил себя с васюкинским шахматистом, которому не верилось, что он обыграл «гроссмейстера» Остапа Бендера.

Ларсон ждал хода, уставившись в пустоту. На его заросшем недельной бородой лице нельзя было прочесть ничего, кроме усталости и безразличия. Вглядевшись в него внимательней. Матей заметил, что волосы инженера, — его красивые светлые волосы, раньше сверкавшие, как золотой шлем, приобрели тускло-серый оттенок.

— Шах! — повторил Матей, повысив голос.

Ларсон вздрогнул и перевел взгляд на шахматную доску, на которой фигуры были прикреплены, как насекомые в инсектарии. Он быстро понял, что мат неизбежен. Вяло пожав руку Митею, расстегнул пояс, привязывавший его к креслу, и поплыл, загребая руками по воздуху, к двери.

Глядя на него, Матей без всякой радости думал об одержанной победе. Ему казалось, что поражение Ларсона — первое поражение за все время игры с ним — имеет тревожное значение.

Свен Ларсон с головокружительной быстротой поднялся по ступеням официального признания, завоевав за один только год звание международного мастера. Одним из его успехов была и его победа с рекордным числом очков на сеансе одновременной игры, организованном Евровидением. Матею припомнилась фотография, на которой стройная итальянка с бюстом Лоллобриджиды вручала лавровый венок победителю. Венок, символические листья которого были заменены чрезвычайно художественно скрученными банкнотами.

Оставив в стороне подобные сомнительные демонстрации, нельзя было не признать, что Ларсон, действительно, был выдающимся шахматистом. Специалисты хвалили его за упорство и осмотрительность, предсказывая ему блестящее будущее. Какой-то журналист написал даже, что если марсиане играют в шахматы («а осмысленные существа должны играть в шахматы, независимо от того, с какой планеты они происходят!»), то население земного шара будет представлено с честью.

Не обладая теоретическими знаниями и силой игры, которыми обладал швед, Матей нередко сражался с ним в свободные от подготовки к космическим полетам часы. Ему удалось урвать у Ларсона две или три ничьих, и он чувствовал бы себя совершенно счастливым, не будь лукавства Билля Рамзейя, который утверждал, подмигивая профессору, что эти мелкие удовлетворения суть подарок Ларсона, не желающего «отбить у Матея вкуса к игре».

На космическом корабле положение изумительным образом изменилось. Поединки дебютов Ларсон выигрывал благодаря тому рефлексу, который дает основательное знание техники славных вариантов, но в середине игры он терялся и бывал вынужден делать серьезные усилия, чтобы сохранить равенство в конце партий. А теперь…

Посмотрев на прикрепленные в степе часы, Матей поднялся. Наступил момент, когда он должен был сменить Рамзейя на посту управления.

IV

— Не пойму я, что с Ларсоном… — задумчиво произнес Громов.

— Отложим вопросы на другой раз! — перебил его Билль. — Извините меня, профессор, но теперь следует принять срочные меры. Иначе будет слишком поздно!

Они замолчали, не без тревоги вспомнив о вещах, которым раньше не придавали значения. Странное поведение Ларсона должно бы было привлечь их внимание гораздо раньше.

Как известно, экипаж «Альбатроса» состоял из добровольцев, отобранных из числа лучших космонавтов Международного центра космических исследований. Следовало ожидать, что каждый из них поставит на службу успеха экспедиции все свои способности. Но Ларсон выполнял свои обязанности нехотя, после чего уходил на свою койку, поворачивался лицом к стене и по целым часам лежал в каком-то странном оцепенении. Один только кинокибер выводил его из этого состояния.

Профессор Громов искал объяснения:

— Быть может, он хуже нас переносит свободное падение…

— Это Ларсон-то? — удивился Матей. — Он, который был самым выносливым во все время тренировок? Первый человек, проведший две недели в орбитальной лаборатории?

— Не забывай о шоке, перенесенном им при взлете! — вмешивался Билль.

— И о том обстоятельстве, что мы вот уже два месяца как находимся в космосе, — подхватил профессор, почесывая подбородок.

На следующий же день в их повседневную программу были введены упражнения, назначением которых было усовершенствовать приспособляемость к жизни в условиях невесомости. Фактически, это были первые космонавтические игры, даже если их земной образец мог быть легко распознан.

Первая игра представляла собой нечто вроде плавания в воздухе. Космонавты выстраивались в ряд на одном конце кабины, затем, загребая воздух руками, пускались вплавь к ее противоположному концу. Стройный и подвижный, Билль всегда первым приходил к «финишу».

Вторая игра — нечто вроде вольной борьбы — также требовала скорее ловкости, чем силы. Начав бороться на середине кабины, участники этой игры старались заставить противника коснуться одной из стен. В этом соревновании их поразил Громов, не забывший еще подвигов своего детства, проведенного на берегу Дона.

К сожалению, и эти игры не оказали на Ларсона никакого воздействия. После нескольких неохотно выполненных упражнений он вдруг вышел из себя: «В детство вы, что ли, впали?!»

С этого момента Ларсон категорически отказался от участия в играх и стал уединяться еще более явно, чем прежде.

Было решено привлечь инженера к занятиям, могущим вырвать его из сетей мрачных мыслей.

Матей заявил, что он вынужден более серьезно заняться изучением небесных явлений. «Приборы показывают, что бомбардировка космическими излучениями усилилась, и что произошли изменения в составе спектра светил из созвездия Лебедя», — объяснил он, в заключение, попросил Ларсона заменить его по уходу за гидропонической аппаратурой.

Спустя некоторое время, профессор начал жаловаться на зрение.

— И не удивительно! — фыркнул Ларсон. — Сидите весь день, уткнувшись носом в книги!

— По-твоему, лучше лежать, уткнувшись носом в подушки? — огрызнулся Билль.

Он готов был добавить к этим словам и другое, но Матей остановил его знаком. Хирургия не всегда является наиболее показанным методом лечения…

Чтобы выполнить свой план исследований, профессор попросил Билля читать ему вслух, хотя бы час-два в день. Но как раз в это время пилот был занят проверкой двигателей, так что чтение легло на обязанности Ларсона, который попытался было возражать, но, будучи занят менее других, в конце концов был вынужден склонить знамя.

* * *

Четвертый персонаж не замедлил вылезть из сферического космического корабля. Он прилетел из планетной системы Сириуса с заданием изучить высшие формы жизни в солнечной системе. Случай с самого начала столкнул его с остальными персонажами, но он этому не обрадовался, потому что не умел радоваться: он был роботом.

После нескольких бесплодных попыток, Матей отказался от намерения разгадать, кем были, в действительности, эти персонажи. Он понял, что их противоречивые действия и тирады были продиктованы элементарными правилами игры, в которую играл и он, — кстати сказать, все более умело, — так как прелесть кинокибера состояла, между прочим, и в возможности предоставить действующим лицам и некоторую свободу действий, согласно с логикой каждого происшествия. Так, Старый волк межпланетных пространств восторгался остатками марсианской цивилизации, которые ему показал трубадур с золотыми глазами, влюбился в космонавтку и поспорил с роботом по вопросу превосходства их цивилизаций. Он попытался было даже обучить их игре в шахматы в надежде, что Ларсон, в конце концов, выдаст себя. Однако марсианин только помахал в воздухе своими длинными пальцами и начал рассказывать новую историю о тех временах, когда планета была покрыта лесами и городами; космонавтка заявила, что предпочитает вязать, а робот, выслушав его с холодной вежливостью, сообщил, что его реле бесполезности не пропустило к его электронной памяти ничего из сказанного Матеем.

Тем временем «Альбатрос» продолжал свой путь к Марсу.

На большой карте межпланетного пространства светящаяся точка, указывавшая положение космического корабля, незаметно перемещалась, следуя намеченному ярко-красной полосой пути. Время тянулось мучительно медленно. Сквозь иллюминаторы, сделанные из боразона — вещества, более твердого, чем алмаз, и до того прозрачного, что создавалось впечатление, будто его и вовсе нет, — мерцали неподвижные светила, напоминавшие созвездия драгоценных камней на черной бархатной подушке ювелира. Обманчивая синь воздушного океана исчезла. Вокруг них царил густой, давящий, ощутимый мрак, — также океан, но океан, в водах которого острова были рассеяны до непостижимых уму далей. Космонавтам казалось, что вокруг них все неподвижно, что и сами они застыли навеки в какой-то точке, освобожденной от благотворной тирании законов вселенной…

Создатель «Альбатроса», профессор Громов, долгое время искал для него наиболее прочную броню. В конце концов, он остановил свой выбор на сплаве кадмия и бериллия, расплавленном под вакуумом и отлитом в аргонной атмосфере. Этот сплав, наложенный пластами, должен был выдержать град ударов мелких частиц. Что касается более крупных частиц, то профессор и его исследовательский коллектив выбрали наиболее простое решение. Корпус космического корабля был усеян антеннами радара, сигнализирующими его электронному мозгу о приближении этих частиц, что определяло легкое отклонение от маршрута, позволяющее избежать встречи с ними. При проведенных на земле испытаниях, механизмы работали безупречно. Все же теперь, перед решающей проверкой, в сердце космонавтов закрался страх: детекционные аппараты предупреждали о неизбежной встрече с роем метеоритов, а так как размеры «Альбатроса» не позволяли ему уклониться от этой встречи, то ему предстояло выполнить настоящий танец со сложными фигурами между крупными частицами, в то же время подвергаясь и бомбардировке мелкими.

Накануне этой встречи Ларсон еще раз удивил их. Он был спокойнее всех, вел себя непринужденно, улыбался. Таким они видели его только на земле. Можно было бы сказать, что приближение опасности совершенно преобразило его.

— Что с ним случилось? — удивился Матей, следя глазами за силуэтом инженера, направлявшегося, посвистывая, к кабинке управления. — Если бы на борту были спиртные напитки…

— Да разве же их нет? — запальчиво перебил его Билль. — Ключи от бортовой аптечки всегда у него в кармане!

— Вы заходите слишком далеко, ребята! — вмешался в разговор Громов, недовольно покачав головой. — Это похоже на зависть!

— Но, профессор, скажите сами, разве его поведение естественно?

— Быть может, быть мужественным означает уметь преодолевать в себе страх.

Билль хотел было что-то ответить, но этому помешало возвращение Ларсона, напомнившего им, что пора открыть кинокибер.

— Откладывать некогда. Через два часа…

Через два часа им предстояла встреча с роем метеоритов.

Спектакль начался в атмосфере легкого беспокойства: марсианин больше извивался, космонавтка говорила больше обычного, Старый волк межпланетных пространств то и дело посматривал на часы… Один только робот невозмутимо, тяжелыми шагами, прохаживался по экрану, доставая из поврежденного космического корабля какие-то странные предметы.

— Что ты делаешь? — спросила его космонавтка.

— Хочу сохранить в памяти ваши лица. Все обернулись к нему.

— Почему именно теперь? — удивился Волк межпланетных пространств.

— Потому что только теперь все вы стали самими собой.

— Не понимаю, — прошептал марсианин, поглаживая звучные вышивки.

— Отлично понимаешь!

Это был голос Ларсона. Инженер снял с себя колпак психопреобразователя и теперь рассматривал его с вызывающим видом.

— Что на тебя напало, Свен? — хмуро спросил его пилот.

— Ничего особенного, Билль: жить хочу. Слава, за которой мы гоняемся, обходится слишком дорого!

Ларсон нажал на находящиеся на поручнях его кресла кнопки. Высвободившись из объятия эластических поясов, он быстро взлетел к потолку вниз головой.

— Что с вами, Свен? Что вы собираетесь сделать? — забеспокоился профессор.

— То, что следовало сделать уже давно, — ответил инженер, направляясь к двери. — Мы долетели до конечной точки и теперь поворачиваем назад. Если кто-нибудь желает, может слезть…

Почти в тот же миг, придя в себя, Билль и Матей набросились на него, но наблюдавший за ними исподтишка швед сделал пол-оборота в воздухе и вытащил правую руку из кармана. Раздался выстрел. Билль побледнел и зажал рукой правое плечо. С минуту Матей колебался. Этого было достаточно для того, чтобы швед успел захлопнуть дверь снаружи. Матей бросился к кнопке управления маленького серводвигателя, но механизм не хотел его слушаться. Дверь была блокирована. Все трое оказались пленниками инженера.

* * *

— Нет смысла пускаться в сложные объяснения! — воскликнул пилот, раздраженный не столько спором, сколько болью в плече. — Трусы всегда были и будут!

— Вы слишком упрощаете, Билль, — возразил, покачивая головой, Громов.

— Если бы наш полет можно было проследить на экранах телевизора, — вмешался Матей из своего угла, — то Ларсон остался бы тем же, каким он был. Его смелость, — если она у него вообще была, — питалась светом прожекторов и фотовспышек, восхищением, которое он читал в глазах окружающих.

— Боюсь, что тебе некому будет поведать эти тонкости, — проворчал Билль.

Некоторое время они молчали. Потом Матей промолвил:

— Есть одна возможность помешать ему… Профессор и пилот встрепенулись. До сих пор они тщетно ломали себе головы в поисках выхода из положения. Чтобы проложить себе путь через металлическую дверь, им понадобился бы аппарат автогенной сварки или взрывчатка, а под рукой у них не было даже молотка или долота.