Помоги проекту - поделись книгой:
Газу чаще нет. А если и привозят, то в драку. Кто сильнее, наглее, тот и с газом. Часто воруют и газовые баллоны. Местная власть практически ныне уже никак не защищает, ничем не помогает старикам. Да и старики ее и не знают. И знать не хотят. Мол, жулики они все. Потому и воров не вылавливают. Воровство! Вот основная беда для стариков.
Другая беда: каждый пожилой человек в деревне ныне лечится сам, пьет таблетки те, которые ему в аптеке подскажут (как обычно, придя домой, он все рекомендации забывает) или полуграмотный фельдшер, к которому тоже надо топать (да и не в каждой деревне он есть), а чаще старики сами выбирают: какие таблетки пить и сколько при том или ином недуге. А тут еще одна напасть: деноминация денег. Слово это они, конечно, слышали, но выговорить не могут. Вред же для стариков эта денежная реформа огромный наносит. Никто из них (с кем я общался) не может разобраться в соответствии старых денег к новым или наоборот. А это и на руку прежде всего торгашам, молодым родственникам.
Я привез по заказу стариков им лекарства, кое-что из утвари. Спросили они меня: “Сколько это все стоит?” Я по привычке назвал сумму в старых деньгах, а потом в новых. Так они мне принесли кучку бумажных, металлических денег и проговорили: “Набирай-ка, милок, столько, сколько нужно за товар”. А я и говорю им: “Так сами отсчитайте?” “Не понимаем мы в новых деньгах ничего”, - ответили мне старики.
Страшное явление и другое в деревне: сыновья и дочери буквально грабят своих пенсионеров-родителей. Приезжают и забирают (бывает и силком, угрожая) почти всю пенсию. На хлеб только оставляют. И некому пожаловаться. Да и как жаловаться на свое кровное дитя?! К тому же понимают старики: такую жизнь их детям устроили нынешние правители.
В деревню я езжу теперь все реже и реже. Безработным стал. В эту поездку остановился у моей третьей мамы. Живет она одна в своем разваливающемся домике. Подъехал я в аккурат к обеду. Обрадовалась она, как всегда, моему приезду. Для стариков гость, общение - это самый лучший подарок. Пахучие щи прямо из печки меня быстро согрели. Разговорились. Правда, я, как всегда, слушал в основном, а Надежда Михайловна мне рассказывала, рассказывала о жизни села. Невеселые новости услышал я и в этот раз, порой даже жуткие. Домик ее у дороги. И все чаще она, глядя в окно, видит, как по этой дороге на кладбище в последний путь провожают умершего (а нередко уже и убитого или самоубийцу, отравленного, замерзшего, погибшего от нужды). “Так за последние два месяца, - говорит Надежда Михайловна, - покойников двадцать пронесли”. И начала мне перечислять пофамильно. Мол, помнишь такую-то или такого-то?.. Некоторых я вспоминал, других хорошо знал. Сердце заныло от боли. “Как мухи, дохнут люди”, - добавила она.
С детьми ей повезло: трудяги, смекалистые. Не занимаются вымогательством у нее денег. Сама им отдает, накопив немного. Да и как не помочь, когда дети за свой тяжкий труд не получают зарплату из-за местного криминального начальства. Зять, хоть и фермер, и дела у него неплохо идут, а тоже постоянно без денег. Вырастил в прошлом году хороший урожай зерновых, гречихи. Выгоднее было продать этот урожай в других областях, республиках. Ох, как деньги нужны были в хозяйстве! Да вот беда: запрещают местные власти вывозить фермерам свою продукцию, велят продавать ее на нужды области. Естественно, и цены сами диктуют. А они разорительные. И все-таки пришлось продать своим. Куда деваться? Так беда еще и в том, что вместо денег за урожай дали товар, который и продать-то почти невозможно. Вот так местные чиновники-грабители и добивают “неоперившихся” фермеров. Глядя и слыша о мытарствах детей своих (а у них свои дети), Надежда Михайловна порой последние свои денежные крохи отдает детям, внукам. Ведь нередко у них нет денег даже и на хлеб.
Побыв часа три у Надежды Михайловны, я подался к другим знакомым старикам снести и им гостинцы.
К старикам сейчас редко кто приезжает, заходит. Бывает, что человек умирает оттого, что не смог затопить печь, а значит, остался без горячей пищи, чая. Или не оказалось под рукой нужного лекарства. А то от головокружения упал прямо дома, зашибся, да так и пролежал, умирая, несколько дней на полу. Если бы кто-то оказался в эту минуту рядом, помог, то отступила бы смерть еще на несколько лет. Пишу эти строки, а перед глазами мелькают наши русские убогие деревни. И в этот момент умирают от одиночества, горьких переживаний и разочарований, от безысходности, некормленые, немытые, бессильные наши старики.
Леонид БОБРОВ
Ульяновская область
КОЗЬЯ МОРДА
НА СЕВЕРЕ ОБЛАСТИ, В ЛЕСАХ жила старуха, запущенная, ветхая, давно не мытая. У нее была коза.
А в соседней деревне у сорокалетнего мужика Макарова было четверо голодных детей.
Однажды он “поймал козу за бороду, чтобы не кричала, взял подмышку и пошел домой”.
Бабка со странной для этих мест фамилией Гримашевич - неопрятная, презренная, старая, заметила и принялась вопить: “Вор ты, Макаров! Не тобой рощена коза - отдай!”
Самолюбие мужика не выдержало таких оскорблений. Он в сердцах бросил козу и поднял с земли палку.
Козу бы зарезал - детей накормил. Бабку палкой убил - тринадцать лет получил.
…А денек был зимний, морозный - чудесный денек.
Старуха лежала у своего дома мертвая. Коза блеяла в безопасном отдалении от похитителя, а сам он, пьяный и страшно злой на вековуху, поскрипывая резиновыми сапогами по снегу, уходил в сторону своего жилища.
Ночью бабку Гримашевич слегка поглодали крысы. Назавтра ее обнаружили и заявили в милицию, а козу застали соседи в хлеву.
Бабка Гримашевич родилась аж в 1906 году. И прошедшим летом выглядела по описаниям любознательной корреспондентки “Кировской искры” так:
“…Передо мной большой в четыре окна деревянный дом. Я стою возле него в нерешительности и раздумье: может ли быть в нем кто живой? Уж очень похож на заброшенный, каких сотни в окрестных деревнях. На крыше зияют дыры, окна заложены тряпьем. Наконец отваживаюсь войти в эту халупу.
На гнилых ступенях крыльца пасутся три цыпленка. От дверей не осталось и помина. Сенцы приспособлены под хлев для козы.
Не без страха я потянула тяжелую дверь и вошла в избу. Громко поздоровалась. На мой голос из кучи тряпья, лежащего грудой на железной кровати, с трудом выбралась старая женщина. По всему чувствовалось, что она очень давно не мылась. Это была Федора Степановна Гримашевич.
На улице стояла жара, а в доме темно и сыро. Свет едва проникал сквозь стекла, густо засиженные мухами, которые носились по дому роем.
Печь посредине, дощатый стол - вот и вся обстановка. Через худую крышу и провалившуюся потолочину видно небо. Соседи рассказывали, что когда идет дождь, то он “идет” и в доме бабки Федоры. И она, чтобы укрыться от сырости, залезает под стол.
Стены дома голы. Пазы усижены клопами. С потолка грязными гирляндами свисают обои. На полу прямо у меня под ногами лежит дохлая мышь, а желтая кошка лениво перекатывает ее с места на место.
Мало кто помнит сейчас в Петрушине, когда и откуда прибилась в деревню эта женщина. Говорят, что пришла пешком еще в 30-е годы. Держала скотину, огород. Никого знать не желала. Жила сама по себе, без семьи. Лишь на 88-м году жизни, когда совсем занемогла, администрация стала давать ей пенсию”…
Немногим отличалось от бытия отшельницы и жилище ее убийцы, “акт о состоянии” которого был составлен вскоре для передачи его детей в детдом.
“Отопление - печное. Печь находится в аварийном состоянии. Основная дымовая труба разрушена, - читаем в акте. - А дополнительная металлическая выведена в форточку. Температура воздуха в помещении 9 градусов. Дети спят на общей кровати в верхней одежде… Рацион питания семьи состоит из картошки и перловой крупы с добавлением комбикорма… Двое детей из четырех - инвалиды детства”.
Вот в этот “дом” и вернулся Макаров после убийства. Жена тоже заорала - он и ее пригрозился убить. Лег спать и проснулся уже в наручниках, что защелкнул на нем молодой лейтенант, который исполнял должность чуть больше года, и ему не наскучило еще тщательно собирать свидетельские показания. Для обвинения Макарова в “покушении на тайное хищение чужого имущества (кражу козы) и умышленном убийстве с целью сокрытия данного преступления” достаточно было и показаний ближайших соседей Гримашевич. Но лейтенант зашел еще к местному фермеру-богатею (по меркам современной деревни). Подозреваемый Макаров летом батрачил на этого кулака, и Киреев (так звали фермера) до сих пор с ним не расплатился. Оправдывался неурожаем, хотя совсем недавно получил приличную ссуду в Агробанке.
Затем следователь зашел к артельному крестьянину Фомину, вместе с которым два дня назад подозреваемый ловил рыбу. Полведра окуней унес тогда Макаров, и в течение суток его семейство было сыто. Он бы и чаще рыбачил, да не имел снастей. А в собственном подворье у него даже собаки не водилось.
Он есть самая настоящая беднота деревенская, заморочная и безнадежная. Дурной, беспутный человек. И в тюрьме ему - шестерить и опускаться до скончания долгого срока.
А единственное наследство убитой старухи, то самое “имущество”, на которое покусился Макаров, до сих пор жует сено в хлеву соседей.
Андрей БОВИН
Кировская область
ГОРИТЕ ВЫ ОГНЕМ!
Крутые в деревне и городе разные. Да и сама мокруха - тоже. В деревне убивают простой палкой, называемой батогом. Или ночью поджигают дом - пускают петуха, как водится со времен приручения огня. Никаких тебе динамитов или пистолетов с глушителями. Обильно льется кровушка в селах “на почве семейных отношений”.
…Над деревней Егово на Рождество сияли звезды. Дома стояли в синем свете глубокой ночи. Уже отгуляла деревня и спала. И лишь Сергей Белозеров легкой тенью скользнул между сугробов прочь от дома отчима и спрятался за амбаром.
Сквозь щели между досок просвечивало странно яркое освещение сеней, внутри сруба раскалялось, как в ядерном реакторе. Вдруг словно кровлю приподняло легким бесшумным взрывом, из-под застрехи дунуло дымом, белыми в ночи струями и клубами, как из-под крышки кастрюли с кипящим борщом. Огонь быстро проел тонкие доски обшивки над дверями. Доски сначала сделались розовыми, потом раскалились углеподобно, и струя огня кинулась к снегу на крыши. Было видно, как за минуту толстый слой снега просел. Проталины зачернели, и шифер стал стрелять оглушительно, на всю деревню.
Вокруг дома сделалось неестественно светло, как на съемочной площадке. Одну оконную раму в передке вышибло тоже, могло показаться, распирающим жаром, если бы вслед за ней не выскочила по инерции голая нога: раму выбили изнутри. И затем из этого пробоя показалась голая задница. Баба неуклюже сползала, и, только встав на цоколь, оправила сорочку перед тем, как прыгнуть в сугроб. Охватила себя руками то ли от ужаса, то ли от мороза, затряслась и завыла.
Прятавшийся за амбаром Белозеров злорадно наслаждался происходящим, будто подглядывал в туалете, торопливо, жадно курил и сплевывал.
Вслед за бабой из окна в трусах и пиджаке на голое тело, вылез мужик и, видимо, поранил ногу стеклом, запрыгал на одной.
Это зрелище Белозерова восхитило, он тонко, похотливо заржал в своем укрытии.
Голые мужик с бабой топтались возле горящего дома, о чем-то спорили. Наконец баба убежала по скользкой дороге к соседним домам, а мужик, обогнув дом, приблизился к огню так, чтобы согреться.
Дым валил уже и из разбитого окна - видать, прогорела и бревенчатая стена в сенях.
Стали набегать соседи из темного конца деревни. Толпились, махали руками, кричали, ужасались.
Как безумный, радовался только Белозеров в своей засаде.
Радовался собственноручно сотворенному позору своей матери, той самой бабы, нагишом спасавшейся из горящего дома. Радовался “утрате имущества” отчима, согревающегося у грандиозного костра.
Этой ночью он сотворил возмездие над неверной матерью и сделал нищим отчима.
Еще несколько часов назад он пытался высказать им свое презрение, доказать их неправоту. Сидел за столом с ними в этом доме, пил и наливался яростью мщения за родного отца, который год перед тем лежал парализованный, а мать уже тогда бегала к этому… Она предала отца еще живого и немощного. А потом “расписалась” с этим… через неделю после похорон любимого им бати. Сука.
Сидя у них в гостях, он видел, как она раскраснелась и похорошела, как ласково поглядывала на нового мужа. И вдруг, ни слова не говоря, с размаху ударил в бесстыжее лицо матери своим увесистым кулаком.
Мать свалилась со стула, завопила: “Не тронь его, Вася!” - схватила нового мужа, повисла на его ногах, и содеявший сие непотребие парень удалился нетронутый. Отчим лишь обозвал его говнюком и наказал больше у него не появляться.
Белозеров прогулялся до кладбища, до могилки незабвенного бати, опять вскипятил там себя мщением и вернулся в дом отчима. И опять приложился к позорной материнской “харе”. А женщина снова гирей повисла на втором своем муже, не позволила отплатить за обиду единственному сыночку. А зря. Врезать бы пару раз борцу за “отцовскую честь”, глядишь, отрезвел бы “Сереженька”, не побежал домой за канистрой бензина, не облил бы сени, не поджег. Хотя, конечно, кончил бы свой век все равно плохо.
…От разгоревшегося пожара он уполз между амбаром и бань незамеченный. Сморенный усталостью, заснул в осиротевшем родном, нетопленом доме.
Утром пришел с повинной к участковому. Оформили ему “явку”. Обещали “за активную помощь следствию” дать минимум. Но на суде он опять сорвался - плюнул в мать, подбежавшую к решетке.
Не плюнул бы - тремя годами отделался. Плюнул - получил семь.
И - “не жди меня, мама, хорошего сына”…
Вадим КОРНЕЕВ
Архангельская область
ЛЕГЧЕ ОТРАВИТЬ…
У МЕНЯ ДВА ГОДА НАЗАД умерла жена. Живем теперь мы вдвоем с сыном в трехкомнатной квартире. Я - вдовец, да сын разведенный. С ним, с пьяницей, кто жить станет? На три комнаты у нас один стол на кухне, три расшатанных стула, две железные кровати, платяной шкаф без дверцы, да барахла чуть. Все-все пропил сын! Пока жена моя была жива, следила за вещами, а я-то не услежу.
Я - инвалид второй группы Отечественной войны. Лежу на кровати, слышу шум. Пока подымусь, протез пристегну, выйду - уже швейной машинки нет! Потом - телевизор, потом и вся мебель. Телефон пропил, я новый купил. Он и этот пропил. Тогда я опять купил, и Надьке, соседке, отнес. Надо, беру его и звоню.
Я под миллион пенсию получаю. Как получу, сын отымет, пропьет. Потом я стал закапывать часть. Переложу в баночку с крышкой, закрою ее и закопаю где-нибудь по пути домой. Так все равно догадался, выследил, потом идет после меня, выкапывает.
Я на фронте воевал, на мину наступил, ногу по колено оторвало. Верите, ни одной слезинки не капнуло из глаз. Пятьдесят лет не плакал! А сейчас научился. Сижу или стою, или домой иду - плачу, слезы одна другую догоняют, остановиться не могу, хоть и стыдно перед людьми.
Еще заразной болезнью заболел, легкими. Подолгу лечиться приходится, лежать в больнице. Отпрошусь домой помыться, приду, а там сын всегда пьяный, угрожает мне. Бывает, в дверь войду, а он вместо “здравствуй” говорит:
- А, явился! Опять бутылку один выпил? Я тебя, старикан, насквозь вижу!
Я не отказываюсь, что сам грешу по этой части. Курить не курю, откуда и болезнь взялась? А сын курит, но не болеет. А вот выпить иной раз выпью. Фронт вспоминаю, молодость, Шуру, жену мою, как потом его, Борьку, родили, как праздники праздновали вместе - жизнь была! И для чего я жену пережил?.. Сижу, вспоминаю, плачу…
Ну вот, теперь о том, что рассказать хотел. Жил я так с ним, мучился два года. А потом, слышь, как кол в голову вонзили: сам не помираю, мучаясь, живу, а тут еще Борька житья не дает, хоть голову в петлю - и конец! Дай, думаю, я сам его отравлю. Таблетки от болезни нам очень сильные дают, сам видел, как собака от нескольких таблеток сдохла.
И стал действовать: наэкономил этих таблеток, домой отпросился, как обычно, на выходные. Приехал, купил бутылку водки. Помылся, говорю сыну:
- Не буду ждать понедельника, что-то плохо чувствую себя, уеду сегодня обратно.
- Ну, давай, поезжай, - говорит.
Вот я эту бутылку открыл в туалете, половину сам выпил, а в оставшиеся полбутылки высыпал все таблетки, что в кармане были. Потряс несколько раз для верности и на кухне поставил ее незаметно за ситцевой занавеской на подоконнике. Стол рядом с окном стоит. Вижу - эту бутылку через занавеску на свет видно, даже видно, сколько водки в ней осталось. “Ну, - думаю, - эту бутылку пополам с тобой, Борька, выпьем. Я свою половину принял, а это - тебе!”
Верите, нет: перекрестился на красный угол несколько раз:
- Прости меня, Господи, что родному сыну отраву даю, нет ни житья с ним, ни сладу. Господи, прости меня, грешного!
И вышел вон, поехал в больницу.
Вот снова неделя прошла, от него звонков не было. Пятница подходит. У меня всю неделю холод внутри сидел. Врач говорит:
- Что-то ты, Тимофеич, бледный какой-то. Может, не пускать тебя домой?
- Нет, - говорю, уж вы меня обязательно пустите, что-то сын всю неделю не звонил, не случилось ли чего?
- Ну, тогда поезжай, проверь!
Подхожу к дому, а в квартиру заходить боюсь. Иду к Надьке.
- Надь, - говорю, - что-то ноет мое сердце, боюсь сегодня в дом заходить - уж не случилось ли чего с Борькой.
- Да, - отвечает, - я его тоже несколько дней не видела. А что может случиться?
- Да мало ли! На тебе ключ, иди открой.
Она пошла, я сзади. Отпирает дверь: тихо! Я принюхался: вдруг пахнет уже? Но нет, только куревом прет несвежим.
Надька - в комнату, я - за ней.
- Вона, лежит, - говорит она, - пьяный небось!
- Борька, проснись!
Не шевельнулся. У меня внутри все дрожит, и вся грудь в холоде: надо же, сына отравил! И лежит так, как когда маленький был, всегда лежал: на правом боку, колени к животу прижал.
Надька дальше пошла, а я не могу, в дверях как приклеился.
- Борис, вставай!
У самой голос дрожит, заволновалась. Потрогала:
- Батюшки, лоб холодный!
У меня холод под колени сполз, еле держусь, вот-вот грохнусь.
- Боря, сынок, вставай, - шепчу шепотом.
Вдруг как сядет быстро.
- А, батя, это ты? Надюха, а ты чего такая белая? Да что вы на меня уставились? Трезвый я, трезвый! Всю неделю не пил. Не на что, да и неохота чего-то! Отсыпался. Потому и тебе не звонил.
Я скорее на кухню. Гляжу: батюшки мои светы, вон она стоит, как стояла, я ее с порога увидел, через занавеску даже видно, что не пустая. Я скорей схватил ее - и в раковину! Руки дрожат, сам думаю: как же так, не увидел всю неделю, пока меня не было. Она же видна была - как нарисованная - через занавеску. Где только он мои початые бутылки не находил, а тут на самом виду не увидел! Может, думаю, что помолился за неправедное дело?
Не ведаю, не знаю я ничего про это, но пережил немало! Сын-то пить продолжает, что с него! А я иной раз посмотрю на него - вдруг как волной обдаст: будто это я спас его. Верите, нет, вроде хотел его отравить, убить, а кажется, что будто от смерти спас.
Что ж, думаю, знать, доля моя такая: жить - мучиться, и умирать - мучиться!
Поделиться книгой: