Сны сирен

Мне пришло в голову проверить свою связь с реальностью. Я попытался услышать музыку, играющую где-то далеко-далеко, где спали наши тела. Но ничего не услышал, и мне стало не по себе. Лоскут, кажется, догадался, в чем дело, и тоже проверил прочность «нити Ариадны». По его испуганному лицу стало ясно, что и он ничего не слышит.

– Это плохо… Очень, очень плохо… – забормотал Лоскут.

Ты тоже поняла, в чем дело, но отсутствие «нити» на тебя не произвело столь сильного впечатления. У тебя была своя логика:

– Даже если мы потеряли связь с действительностью, мы можем просто сидеть в этой беседке, пока не проснемся ТАМ. Мы спим уже очень долго, пора бы и очухиваться. Так что ничего страшного.

– Ну, во-первых, ты понятия не имеешь, сколько мы спим на самом деле. Может, час, а может, и все десять. Времени ЗДЕСЬ нет. А во-вторых, мы понятия не имеем, проснемся ли вообще… А вдруг застрянем тут, как этот ваш Херст?

– Чушь… Мы просто выйдем через ту же дверь, что и зашли. А потом проснемся.

– Очень хочется верить…

– Не спорьте, – вмешался я. – Разве вы не чувствуете, что, пока мы здесь, нас переполняет энергия? Мне кажется, что здесь… как бы это сказать… здесь все абсолютное. Мы попали в Абсолют. И лично я никуда отсюда не спешу. Прислушайтесь, что происходит у вас внутри! Это же потрясающе!

А внутри меня разливалось море тепла. Не знаю, как объяснить. Меня словно подключили к вселенскому каналу, и прямо в тело, через темечко вливался поток пока размытых, пока неявных знаний. Не что-то конкретное, не про строение мироздания, и мне вовсе не открывались какие-то космические тайны… Просто я чувствовал, что внутри меня появляется нечто, что можно назвать знанием, пока не превратившимся в информацию. Словно в меня загружались какие-то файлы, но прочесть их можно, лишь получив ключи к паролям. Непередаваемое ощущение. Я посмотрел на Лоскута. Он совершенно не понимал, о чем я говорю. Возможно, его чувство тревоги блокировало поток энергии.

– Все. Уходим, – вдруг сказал Лоскут. – Иначе будет слишком поздно.

– Ок. Ты тут главный, не спорю… Но мы должны сделать еще одну, последнюю попытку найти Херста.

– И каким образом?

– Может, облетим сад?

– Ты что, так и не понял? – заорал Лоскут. – Ты не можешь здесь летать! Ты не можешь отсюда переместиться в другой пузырь! ТЫ ЗДЕСЬ ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ! Ты, я, она – мы тут совсем как в реальности! И это очень опасно!

Лоскуту и в самом деле было страшно. Возможно, он знал что-то, чего не знали мы. Но в таком случае ему давно надо было с нами этим поделиться…

Понимая, что Лоскут – опытнейший проводник в этом мире и испугать его чертовски сложно, я тоже почувствовал беспокойство. Мы решили вернуться к двери, и если по пути не встретим следов пребывания здесь Херста, то уберемся домой ни с чем…

Мы пошли по саду, выискивая цементные крошки. Это было совсем не сложно – в аккуратной, совершенно стерильной зеленой траве они казались настолько инородными предметами, что глаз тут же примечал их, и мы шли по этим вешкам, как Ганс и Гретель по хлебным крошкам.

Эх, надо было вспоминать сказки раньше, и не только этот гениальный способ, но и то, как ему можно противодействовать. Мы шли и шли, а двери все не было. И в какой-то момент мне вдруг показалось, что мы уже пятый раз проходим мимо одного и того же сада камней, но я не стал говорить об этом. Но когда мы опять миновали каменную беседку со здоровенной горгульей на крыше, ты не выдержала и сказала вслух то, о чем мы думали последние минут пятнадцать (если, конечно, здесь существует время с его часами и минутами). Ты произнесла всего два слова, но нам с Лоскутом тут же стало плохо. Ничего конкретного вроде, но этими словами емко и точно ты описала наше положение… Ясно, что крошки каким-то образом переместились и теперь лежат вовсе не там, где их оставлял Лоскут. Более того: очень было похоже на то, что кто-то или что-то специально запутывает нас, уводит в сторону от двери. И еще одно: мы понятия не имеем, в какой точке сада находимся. И все это мигом стало понятно только из двух слов. Ты остановилась напротив этой долбаной беседки, погладила пальцем едва заметную царапину на мху, которую сама оставила, проходя мимо беседки в последний раз, потом сунула руки в карманы и, сильно ссутулившись, произнесла на выдохе:

– Полный …дец.

И тогда Он пришел к нам.

XXI. НЕ ЗОВИ ЕГО – ПРИДЕТ

Я присел на корточки и нашарил в траве кусочек цемента. Ничего особенного на первый взгляд я не заметил. Но, приглядевшись пристальнее, я увидел микроскопическое существо, вцепившееся в крошку с нижней стороны. Оно было похоже на песчаного краба – из тех, что заставляют песок дышать миллионами воздушных пузырьков, вырывая бесчисленные норки на практически всех тропических пляжах мира. Но эта мелкая фиговина отличалась от краба тем, что у нее… было человеческое лицо, настолько маленькое, что разглядеть его гримасы можно было лишь под увеличительным стеклом. Хотя и без всяких приборов было понятно: оно весьма недовольно тем, что его обнаружили…

Зверски захотелось курить. Все отдал бы за сигариллу COHIBA. Необходимо было ощутить во рту горький вкус табака, словно это помогло бы осознать и принять происходящее. Но табака, разумеется, не было.

Я встал, подошел к тебе и Лоскуту, протянул вам крошку. Вы не сразу, но все же углядели маленького вредителя. Ясно как день: он и еще несколько тысяч сородичей сломали нашу простую систему ориентирования. И ясно – зачем.

– Неорганики… – выдохнул Лоскут.

– Кто? – спросила ты.

– Представители неорганической формы жизни. Один из бесчисленных их видов. Они живут во всех пузырях, обычные сновидящие видят их крайне редко, поскольку слишком увлечены сюжетом и не рассматривают мелкие детали. А неоргаников здесь пруд пруди. И, конечно же, они не очень рады таким, как мы…

Я щелбаном стряхнул с цементного кусочка краба-террориста. Тот с тихим свистом разлетелся в мелкую пыльцу.

– Не самая лучшая реакция на случившееся. – Лоскут неодобрительно покачал головой.

– Предлагаю идти наугад. В любую сторону. Выйдем либо к морю, либо к стене. Рано или поздно найдутся ориентиры, которые приведут нас к двери. – Ты старалась не терять самообладания. Я почувствовал гордость за тебя. Лоскуту стоило бы поучиться такой выдержке.

И мы отправились в очередной поход. Не знаю, сколько шли, но ноги у меня уже гудели от усталости. Сад и впрямь был бескрайний. Мы проходили мимо прудов и беседок, цветников и альпийских горок, пальмовых рощ и причудливо подстриженных кустарников. Шли, шли, шли… Пока наконец не уперлись в стеклянную стену. Я предложил пройти немного вдоль стены, а потом двинуться обратно в глубь сада. Прочесать местность, иначе говоря. И мы опять шли, шли, шли… И, наверное, рано или поздно добрались бы до моря, если бы не очередной fuck up: неожиданно начало темнеть.

В Саду Сирен темнело отнюдь не постепенно. Просто кто-то повернул выключатель с диммером, и за несколько секунд свет погас. Стало темно, как в тропическом лесу ночью. Разве что на небе светили очень странные, совершенно незнакомые созвездия, с обычным земным ночным небосводом не имеющие ничего общего.

– Жалко, что я не увлекался астрономией, – пробормотал Лоскут. – Возможно, мы сейчас смотрим на небо, которое видно с какой-нибудь далекой планеты. А продвинутый астроном на нашем месте смог бы определить, где он находится, и сделать сейчас главное открытие своей жизни… А мы… мы понятия не имеем, что делать дальше. Бессмыслица какая-то. – Лоскут сначала присел, а потом и вовсе растянулся на траве, уставившись на небо. – Предлагаю переждать. В такой темноте мы ничего не найдем.

Он был прав, и мы тоже улеглись.

Где-то неподалеку в темноте журчал ручей. У меня пересохло в горле, и я предложил тебе прогуляться со мной до воды. Я понятия не имел, можно ли во сне утолить жажду, но пить хотелось вполне натурально. Пройдя на звук метров пятнадцать, мы вышли к небольшому пруду. Вода в нем искрилась от мириадов отражений звезд. Красиво. Так красиво, что дух захватывало. Я опустился на колени и зачерпнул воду ладонью. Вода была холодная, сладковатая. Но не как сахар, а как серебряная вода. Как в детстве, в роднике на даче…

– Смотри! – прошептала ты. – Смотри, рыбки! Золотые!

– Угу… золотые. – Пусть там водятся золотые караси, меня это абсолютно не интересовало.

Я напился, мы постояли еще немного у воды и пошли обратно.

– Интересно, а можно ли заснуть во сне? А то, по-моему, я очень хочу спать. И вообще, если честно, я очень устала… – сказала ты, когда мы вернулись к Лоскуту.

– Можно, наверное. Ведь бывают же сны про то, как ты спишь и тебе что-то снится… Но не думаю, что это наш случай. Ощущение усталости совершенно понятно. Ведь на самом деле мы нормально не спим уже двое суток, если не больше… К тому же, мне кажется, лучше не рисковать. Мы понятия не имеем, что может случиться в этом двойном сне.

– А что может случиться здесь, ты знаешь? Нет? Вот и я про то же. Ты как хочешь, а я буду спать. Ночью положено спать нормальным людям. Даже если это ночь в Саду Сирен. – Ты повернулась на бок, обняла меня и сразу погрузилась в самый настоящий мирный сон.

Я же лежал и долго не мог заснуть. Я вспоминал детство. Вкус той самой серебряной воды. И почему-то вспомнились те самые золотые рыбки, которых я ненавидел до сих пор. Именно золотые рыбки казались мне символом уничтожения веры в чудо. И вовсе не случайно именно они населяли местные пруды.

XXII. ЗОЛОТАЯ РЫБКА

Я лежал на траве и смотрел в небо. На чужие звезды. И думал о том, что все здесь напоминает сказку из детства. А еще я прекрасно сознавал, что все сказки обман. Разводка. Как наперстки, «кукла»… и как золотая рыбка, которую придумал Пушкин. А потому толком в золотую рыбку никто никогда не верил. Все знали, что Пушкин мастак сказки писать, и всерьез его история никем не воспринималась. Однако есть в детстве странный период, когда веришь во все. И в золотую рыбку тоже. Уж не знаю, во сколько лет начинается этот период. Наверное, у каждого по-разному. Но у всех перед тем, как ты пойдешь в школу. И особенно ты веришь в этих самых рыбок, если дед зовет по утрам на рыбалку, будит ни свет ни заря, грубовато потрепав по кудрявым волосам своей огромной, как тогда казалось, рукой. И вот ты нехотя натягиваешь заношенные старшей сестрой спортивные болоньевые штаны и, даже не плеснув в лицо водой, потирая заспанные глаза, спотыкаясь, плетешься за дедом. Выходишь из домика, спускаешься вниз по деревянной лестнице, по тропинке пересекаешь сад – и вот вы уже на пруду. Ты садишься на корточки и дышишь на ладошки, а дед насаживает червя сначала на крючок своей удочки, а потом и твоей.

– На вот, следи, – говорит дед и дает мне тоненькое бамбуковое удилище.

Пластмассовый розовый поплавок пристраивается у хилого ростка камыша и, совсем как я, замирает в полудреме.

Восьмидесятые. Дача. Сад. Маленький двухэтажный домик – хранилище старой мебели, лопат, мотыг, удочек, рассады. Вокруг участка заросли малины и черной смородины. Мы с сестрой могли часами пастись в малиннике, выбирая самые сладкие и спелые ягоды. Нас нередко ругали за то, что мы ели их немытыми, да и животы у нас, случалось, потом болели. Но все равно большего кайфа, чем рыскать по кустам, полным всякой мелкой живности, и, как охотник, выискивать огромные рубиновые ягоды, тогда невозможно было себе представить. В малиннике жили маленькие неприметные мыши и огромные яркие пауки. Мыши при моем появлении с тихим писком исчезали в норках размером не больше, чем след на земле от моей детской удочки, а пауки угрожающе поднимали передние лапки и смотрели на меня своими многочисленными умными глазами. Пауки плели сказочно красивую паутину. Наткнувшись на такой шедевр, я мог застрять подле минут на двадцать, разглядывая причудливый узор и блестящие капли росы, по ошибке попавшиеся в ловушку. Когда я смотрел на паутину, мое маленькое сердце наполнялось ощущением нереальности всего происходящего. Я даже зажмуривался от этого…

Волшебное было время. Наш огромный сад вообще являлся самым загадочным, самым мифическим местом в моей жизни. За каждым поворотом извилистой тропинки меня поджидали удивительные находки. Надо было только научиться понимать этот мир, и мир открывался перед тобой. Лежа в траве и грызя зеленое яблоко, я мог наблюдать за двумя ужами, греющимися на солнце. Или следить за полетом огромной пестрой бабочки, двигаясь за ней маленькими перебежками – так, чтобы не отставать от нее, но и не спугнуть. Я залезал на дерево и, притаившись на раздвоенной ветке, разглядывал семейку воробьев, устроивших себе гнездо в трещине стены нашего дачного домика. Каждый миг был наполнен особым смыслом. Мне казалось, что я понимал бабочек, птиц, змей и жуков. Их мир был настолько ясным и простым, а главное, настолько и неоспоримо сказочным, что существование в дачном пруду золотых рыбок вообще не вызывало у меня никакого сомнения. Да. Заявляю со всей ответственностью: в нашем пруду водились золотые рыбки. И я, сидя на корточках на мостках, построенных специально для купания и рыбалки, терпеливо ждал, когда одна из них попробует на вкус мой маленький рыболовный крючок с наживкой.

Золотых рыбок в пруд завез мой дед. Это были декоративные караси, родом, кажется, из Китая и неплохо прижившиеся в наших широтах. Дед ценил качество жизни. И, частенько бывая в загранпоездках, в Европе и Азии, приобрел некий буржуазный шарм. И рыбалку дед очень любил, поэтому в нашем пруду появились красивые иностранные рыбы – золотые караси и зеркальные карпы. Прекрасно помню одно такое утро. Дед стоит на краю мостка в серой с зелеными восточными узорами рубашке и серых шортах с карманами. В одной руке сжимает длинную телескопическую удочку, другой держится за металлические поручни мостка. Сейчас мне кажется, что дед очень похож на Марчелло Мастрояни. Немного сутулый, с такой же, как у великого итальянца, непослушной шевелюрой. Большой нос, проницательные глаза. Вполне объяснимое сходство – в роду по дедушкиной линии у нас были греки, и средиземноморские черты во внешности моих родственников никого не удивляли. Но тогда, в далеком восемьдесят третьем, я понятия не имел, кто такой Мастрояни. Затаив дыхание, я глядел, как ловко дед забрасывает свою длинную удочку. Как, перелетая через плешивенький островок камышей, его сине-белый поплавок аккуратно приводняется между двух черных коряг, в самое, как мне казалось тогда, «рыбное место». Моя удочка туда не доставала. И я, горестно вздыхая, посматривал на мой покосившийся поплавок. А вокруг разгорался день. Неторопливо, чтобы я мог заметить каждый его шажок навстречу мне, увидеть каждый его зажигающийся лучик. Водомерки уже расчерчивали водную гладь лапками-коньками, оставляя следы, которые вскоре превратятся в обычную дневную рябь. Птицы начинали распевку, но так аккуратно и так осторожно, прислушиваясь друг к другу, что им удавалось сохранять гармонию. Муравьи выползали на тропинки. Их становилось все больше, и в их движениях угадывалось все больше смысла. И вот уже самый удачливый тащит в муравейник маленькую зазевавшуюся личинку капустницы. Воздух прохладен. За ночь он остыл, а у солнца, осторожно пробивавшегося сквозь листву окружившего пруд сада, пока не хватает силенок прогреть его.

Я сидел на корточках, смотрел то на ленивый поплавок, то на свои торчащие из плетеных серых сандалий белые замерзшие пальцы. Эх… сандалии. Я их ненавидел. То ли потому, что мои длинные пальцы так и норовили вылезти наружу и больно удариться об угол холодильника, то ли потому, что мне они казались слишком похожими на девчачьи босоножки. При каждом удобном случае я терял одну из сандалий в надежде, что купят, наконец, нормальную обувь – кроссовки. Но кроссовки были в то время дефицитом, стоили дорого, а нога у меня росла стремительными темпами, и покупать кроссовки никто не собирался. И вот я сидел на мостку, наблюдал за философским процессом рыбной ловли и мечтал, что вот-вот поймаю золотую рыбку. Если я найду с ней общий язык, она выполнит мои три, а то и пять желаний… Но золотая рыбка не клевала. Золотых рыбок ловил дед. Раз в десять минут его поплавок, подергавшись мгновение, рывком уходил на глубину. Дед резко дергал удилище и тянул на поверхность очередного карася или карпа. Золотой оказывалась примерно каждая пятая рыбка. Я тихо злился и по новой забрасывал свою дурацкую бамбуковую удочку. Помню, что я буквально молился, как мантру твердил: «Попадись, попадись, попадись, попадись, попадись». Мне очень нужна была именно моя золотая рыбка. С дедовским уловом вести переговоры было крайне опасно. Во-первых, дед. Он обладал неприкасаемым авторитетом, и посягать на его добычу у меня и мысли не возникало. Во-вторых, что-либо гарантировать чудным существам в обмен на исполнение моих желаний было бессмысленно – все, что оказывалось у нас в ведре, прямой дорогой направлялось на кухню, к бабушке, которая без колебаний превращала карасей в пищу – пальчики оближешь. В ее руках золотистую окраску приобретали даже обычные серые караси, но и те и другие после жарки уже не могли выполнять желания… Странно: ни деду, ни бабушке почему-то эти чудеса были совершенно не интересы. Однако я себе не забивал голову этими вопросами. Наверное, думал я, они просто не понимают, как можно о чем-то говорить с рыбами. Наверное, в их возрасте это уже не получается. И поэтому очередная золотая рыбка, пойманная дедом, отправлялась на кухню дожидаться обеда. А я продолжал медитировать над поплавком, который, сжалившись надо мной, иногда боязливо вздрагивал, плыл в сторону, потом немного погружался в воду и вдруг резко уходил на глубину. Как «в омут с головой». Будто «была не была». «Авось». Но не «авось». Моя приманка оказалась с сюрпризом, да и я не зря почти час стучал зубами на краю деревянного помоста. Я сильно дергал удилище в сторону и чувствовал, как там, на другом конце лески, трепыхается, упирается живое существо. Отчаянно борется со мной и совсем не хочет оказываться на поверхности пруда. Дрожащий от возбуждения, замерзший, с синими губами и горящими глазами, я вытягивал из воды серого карасика. Тот факт, что он оказывался вовсе не золотым, конечно, огорчал меня, но ни с чем не сравнимое ощущение победы заглушало чувство обиды на несправедливость этого мира. Аккуратно отцепив карася от крючка, я бросал его в синее пластмассовое ведерко, где уже плавало несколько пойманных дедом рыбок. Эдакое чувство собственности заставляло меня подмечать особенности своей рыбки. Каждый раз, косясь на ведро, я мгновенно выделял из общей массы МОЮ добычу. Она была мельче, но явно шустрее и активнее. В то время как дедовские жирные караси, тупо упершись в стенку носами, ожидали неминуемой участи, мой гордый карасик нарезал по ведру круги, расталкивая других, иногда сильно бился о стенки ведра. Случалось, что, повинуясь неясному позыву, я доставал из ведра своих рыбок и отпускал их в пруд. Я ничего не говорил, просто вдруг ни с того ни с сего запускал руку в ведерко, выуживал оттуда дергающееся серое тельце и бросал его с размаху подальше в воду. Ошалев от полета и удара о водную гладь, рыбка какое-то время кружила по поверхности, но потом, оправившись от пережитого, уходила на глубину, чтобы в следующем году, став большой и ленивой, попасться на крючок деда.

Так проходил день за днем. Каждое утро по выходным мы с дедом шли на рыбалку. И сидели у воды, пока не становилось жарко. Улова с лихвой хватало на обед, а иногда оставалось и на ужин. Моя доля в улове тоже присутствовала, и я чувствовал себя полезным членом дачного сообщества. И только одно огорчало – золотые рыбки упорно не хотели ловиться на мой крючок. Помню, после очередной рыбалки, чуть не плача, я признался бабушке: золотые караси на мой крючок не клюют. Бабушка заулыбалась и ответила, что поймаю я еще своих золотых рыбок, причем никак не меньше ведра. Это обещание меня не успокоило. Я не в шутку переживал, что золотые рыбки, возможно, попадаются только взрослым, которые не умеют правильно с ними обходиться. А вдруг и я вырасту – и забуду, о чем хотел попросить у волшебного существа? Опасения подкреплялись жизнью. Никто из удачливых рыбаков не спешил ни сказочно богатеть, ни приобретать суперспособности. Да и мира во всем мире, которого наверняка кто-то должен был пожелать, тоже не прибавлялось. Сомневаться в рыбках было глупо. И мой детский мозг пришел к совершенно логичному заключению: взрослым рыбы желания не исполняют, а детям не ловятся. Это неправильно. И нужно с этим что-то делать. Что именно, я пока не знал, зато прекрасно понимал, что именно я должен уничтожить такую несправедливость.

Летом восемьдесят третьего золотая рыбка мне так и не попалась. По воде уже поплыли первые желтоватые листья, а в моем ведерке по-прежнему трепыхались только серые караси. Пригодные разве что только для «жарехи» с картошкой. Осенью на рыбалку мы выбирались все реже. Да и рыба ловилась крайне неохотно. Мы с дедом стояли на мостку и очень похоже морщились. На нем была зеленая брезентовая куртка, спортивные болоньевые штаны и кожаные спортивные туфли, а я надел синее трико, олимпийку с надписью «Олимпиада-80» и кеды-вьетнамки. Удочки мы уже свернули, положив рядышком на берегу, – аккуратный тубус дедовской телескопической громилы и моя тонкая, неказистая бамбуковая палочка. В лицо дул холодный октябрьский ветер. Сплюнув в воду, дед обиженно пожал плечами и сказал: «Ну что, пошли, рыбалки в этом году больше не будет». Грустные и поникшие, мы брели по саду, потом мыли руки в холодной воде из умывальника и садились за стол никогда не терявшей оптимизма бабушки – в осени она не видела ничего трагичного. На обед нас ждала вкуснейшая жареная картошка с грибами и лучком. Дед выпивал водки, потом крутил ручки привезенного из Италии черного, отделанного деревом приемника, ловил музыку, но попадались только новостные программы. Дед фыркал и наливал еще стопочку. А я сидел у окна и смотрел, как огромная бабочка бьется в ловушке между оконными рамами. Судьба ее была предрешена. Весной я обнаружу ее мертвой и совершенно высохшей. Я мог бы выпустить ее, но это было нечестно по отношению к саду, цветам и рыбалке. Такова суть осени – лето должно умереть.

Мы покидали дачу. Я ехал домой, смотрел в заднее стекло автомобиля на ползущую из-под него дорогу. Было грустно. Но по возвращении в город дача забывалась. Меня отрывал от земли и кружил вихрь других детских проблем. Я погружался в книжки, играл с друзьями во дворе, по первому снегу делал вылазки в овраг, катался на санках. В общем, вел обычную жизнь. Настолько насыщенную, что про золотых рыбок даже не вспоминал.

А через год я поймал свою золотую рыбку. Случилось это буднично и почему-то не вызвало у меня бури восторга. Больше всех радовалась бабушка. Она предложила мне карася не жарить, а пустить в огромный бак. «Может, он исполнит твое желание, и ты его выпустишь», – подмигнув, сказала мне она.

– Глупости. Это просто рыба, – ответил я. Конечно же, за год я повзрослел и свои же мысли о волшебной природе рыбок теперь казались мне детскими фантазиями. Я прекрасно понимал, что это выдумка Пушкина и его старой няни. И, значит, рыба – это всего лишь рыба. А я просто вырос и стал более умелым рыбаком. К тому же родители купили мне новую удочку, подлиннее. С ее помощью я забрасывал поплавок гораздо дальше, туда, где ловилась более осторожная крупная рыба.

Бабушка, немного расстроенная моим ответом, решила, что, видимо, так оно и должно быть. Короче, своего первого золотого карася я съел. С картошкой. Было очень вкусно.

…Шло время. Наши совместные с дедом рыбалки становились все реже. Не знаю почему. Как-то так получилось. Потом пришла пора летних пионерских лагерей, куда меня ссылали практически на все каникулы. Маме удавалось пристроить меня в младшую группу, хотя я был на год-два моложе своих товарищей. И рыбалки с дедом прекратились совсем. В августе восемьдесят седьмого я вернулся из лагеря, не дождавшись окончания третьей смены. Меня забрали на похороны дедушки… Помню, было очень грустно. Даже не грустно, а пронзительно больно. Потому что я сознавал: из жизни ушло что-то очень важное. Конечно же, я толком не понимал, что такое смерть. Для меня это было нечто абстрактное, далекое, но даже тогда, маленький и глупый, я совершенно точно знал: деда я больше не увижу. Никогда-никогда.

Спустя неделю после похорон мы выехали всей семьей на дачу. Я сидел на кухне, разглядывал засохшие останки бабочек между оконными рамами, потом оглянулся и увидел дедовскую телескопическую удочку:

– Бабуль, можно я возьму ее?

– Бери, конечно…

– Завтра пойду половлю. Разбуди меня пораньше, пожалуйста…

И вот я стоял на мостку, на том же месте, где обычно стоял дед. И забрасывал, почти как он, в то самое место свою приманку. Подумалось вдруг: а что, если мои детские фантазии о волшебстве золотых рыбок вовсе не такие уж и бредовые? По крайней мере – хоть какой-то шанс. Мне очень хотелось верить. Хотелось вернуть деда. И я вновь, как когда-то, читал мантру над поплавком: «Попадись, попадись, попадись, попадись, дура, чего тебе стоит?! Попадись!» Но каждый раз, когда поплавок уходил под воду и я тянул добычу на поверхность, на крючке меня поджидало жестокое разочарование – головастый, жадный, глубоко заглатывающий наживку полосатый окунь. Золотой рыбки не было… Становилось жарко, солнце пекло, и даже окуни перестали попадаться, а я стоял на мостку и твердил себе под нос: «Попадись, попадись, попадись, ну пожалуйста, попадись… мне надо… очень надо…» Но золотые караси в пруду больше не водились. За три года вокруг него разрослось немало новых дачных участков. К концу лета дачники осушали пруд, использовавшийся для полива огородов, почти до дна, подземные ключи и дожди не успевали наполнить его, поэтому к нему протянули водопровод из Волги. Вместе с речной водой в пруд попала икра окуней и щук, которые меньше чем за год пожрали мальков и икру всех золотых карасей и зеркальных карпов. Так что, сколько бы я ни забрасывал дедушкину удочку, шансов поймать чудом уцелевшую золотую рыбку не осталось.

Я выпустил пойманных окуней обратно в пруд. Большинство поплыли белыми животами вверх – слишком глубоко они заглатывали крючок и слишком много времени провели в тесном ведре на солнцепеке. Дохлые окуни будто сбились в косяк и медленно, гонимые легким ветерком, дрейфовали в сторону камышей. А я сел на корточки, натянул капюшон, закрыл глаза и попытался представить, что ничего не изменилось. Представить не получалось. Золотых рыбок в пруду больше не было…

XXIII. СОН В СНЕ

– Мы все живем понравившимися образами. Тупо копируем их. Примеряем на себя как одежду. Что-то подходит и остается на нас надолго, а что-то – навсегда. Мы смотрим фильмы, читаем книги, слушаем музыку и вдруг – вот оно! Это мое! Ты выхватываешь это нечто и прямиком в сердце – бац! Тебе кажется, что эта вещь буквально создана для тебя, эта мелодия трогает твою душу, потому что написана для тебя, для этого вот момента, или вот этот герой такой же, как ты. Он так же мыслит, так же действует (ты-то уверен, что ты поступишь так же при других обстоятельствах). В общем, ты хватаешь частицу информации и прижимаешь к себе, уверенный в том, что она дополняет твою личность, подчеркивает твою индивидуальность. Но ты и понятия не имеешь, что на самом деле ты только что изменился. ТЫ СТАЛ ДРУГИМ. Ты – это уже вовсе не ты. Эта музыка, этот фильм, этот книжный герой были неким ключом, который запустил программу к хранящейся внутри тебя информации, и начался процесс изменения. Ты становишься другим. Потому что так должно быть. А если бы кто-то не написал эту мелодию-ключ? То программа бы не запустилась. А значит, весь замысел насмарку. Поэтому люди, которые пишут все эти вот ключи, очень важны для НАС. Потому что без них не будет ИГРЫ.

– Это слишком сложно для меня, Сикарту! Сам посуди, еще вчера я понятия не имел о мире снов, а сегодня ты рассказываешь мне о какой-то глобальной игре, в которую кто-то там играет. И мы в ней вроде фигур на шахматной доске… Выходит, я просто пешка?

– Ну… – Сикарту поправил волосы и наклонился к огню. Лицо его осветилось. Лицо нависло надо мной. Оно было так близко, что я разглядел поры на коже. – Представь себе шахматы, в которые не просто играют по общепринятым правилам, но, в зависимости от хода игры, постепенно меняют и сами шахматы, и эти правила. И играешь ты не на плоскости, а на бесчисленном количестве плоскостей и с бесчисленным количеством постоянных изменений. Однако ты все равно должен просчитывать каждый ход. Это вполне возможно. Вот тебе и ответ. Ты не пешка. Но мог ею быть. Или можешь ею стать, если так задумано ИГРОКОМ.

– Кем?! – У меня начинает кружиться голова от этой эзотерической путаницы.

– Если б ты узнал всю правду, ты бы не смог жить. Просто закончил бы свое существование. Тебе и так повезло. Ведь ты сейчас в Саду Сирен. – Сикарту усмехнулся. – Или где ты сейчас на самом деле? А?

Он еще ближе наклонился ко мне. Я даже почувствовал его запах. Не человека и не зверя – какой-то другой аромат, скорее растительный, незнакомый. Любой в этом случае отодвинулся бы от собеседника, но я не стал. Между нашими лицами было сантиметров двадцать. Справа горел костер. Пламя было ярким и высоким, но тепла не давало. Зато очень хорошо освещало нас. Сикарту сидел по-турецки. Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Я думал, что Сикарту сейчас скажет что-то очень важное. А он, похоже, просто издевался. Поэтому молчание нарушил я сам:

– Так что же, ты хочешь сказать, что мы вовсе не в Саду Сирен?

– Что ты… Я всего лишь хочу сказать, что ты сам понятия не имеешь, где находишься. А главное, ты совсем забыл, зачем ты здесь.

– Я здесь, чтобы спасти Херста.

– Так чего ж ты расселся? Думаешь, что так можно кого-то спасти?

– Но я не знаю куда идти! И мы очень устали.

– Это же сон. Ты не можешь устать. Тебе это снится. Вставай и ищи то, зачем ты сюда явился!

– Где искать? Вокруг полная темнота!

– Куда… Иди в Сад Сирен. Ты же шел туда. Разве нет?

– Но мы же и так в Саду Сирен!

Сикарту встал, обошел костер и исчез из виду. Лишь изредка я видел, как пламя бликует на его блестящей смуглой коже… А потом он появился у меня за спиной. Я резко обернулся. Сикарту наклонился ко мне и сказал:

– Все не так, как кажется. И растворился в темноте.

Все не так, как кажется… Все не так, как кажется… Долбаные загадки снов! Что я должен сделать, чтобы хоть как-то приблизиться к тому, зачем я пришел? И нужно ли мне то, зачем я пришел? Тебе когда-нибудь хотелось проснуться во сне? Очень сильно? Так, что все… Достал этот сон, а проснуться все равно не можешь и устало смотришь на меняющиеся образы, наблюдаешь за надоевшим сюжетом…

Как-то мы с тобой, по ошибке можно сказать, съели какую-то омерзительную кислоту. Нас прикололи «друзья», с которыми мы больше не общаемся. Принесли на домашнюю вечеринку белый порошок, сказали, что это продвинутая форма «спидов», мы и повелись. Делать было нечего – суббота, вечер, домашняя обстановка. Решили попробовать и поболтать, слушая музыку. Однако через какое-то время я понял, что нас ждут несколько часов совсем иного «веселья». Первым недобрым симптомом было то, что у меня перед глазами начали сливаться рисунки на обоях. Они сначала лишь мирно «дышали», но вскоре забились в истерических конвульсиях. И вот в конвульсиях уже бьется все – узоры на шторах, следы прохожих на первом снегу за окном, фотографии и строчки текста в глянцевых журналах. Было очень неприятно, хотелось сбежать от этого кошмара. Но бежать было некуда. Ты, помнится, наорала на наших придурков – «друзей», они пребывали в том же измененном состоянии и, в отличие от нас, получали от этого явное удовольствие. Они хихикали в ответ и показывали пальцем на расцветающую гигантскими узорами-цветами большую тарелку, висевшую на стене в кухне. Тарелка действительно выглядела чудовищно. Я купил ее в Стамбуле. С обратной стороны размещались подпись автора и приписочка «Напс! made». Если б создатель этого чуда увидел свое творение сейчас, он наверняка бы наделал в штаны. Причудливые восточные узоры стали объемными живыми цветами и стремительно вырастали до небывалых размеров. Еще чуть-чуть, и они поглотят кухню, размазав нас по стенам. Нужно было что-то делать, но делать было нечего, поэтому я взял тебя за руку и увел в гостиную. Мы упали в кресло, я предложил переждать. Рано или поздно глюк закончится, и мы вернемся в реальность. И вот мы сидели, прижавшись друг к другу, а вокруг нас бурлил тропический лес из невиданных растений, в которые превратились все предметы в комнате, имеющие узоры.

Когда ты ждешь окончания трипа и очень не хочешь свалиться в бед-трип, есть только один способ выдержать: нужно найти среди этого агрессивного безумия что-нибудь успокаивающее и родное. Нечто, насквозь пронизанное позитивом. Я поразмыслил мгновение и двинулся, перешагивая через извивающуюся, поднимающуюся к коленям растительность, в спальню, снял там с гвоздя, принес в зал и поставил прямо перед креслом большую, напечатанную на пенокартоне фотографию, что подарила мне когда-то на день рождения наша хорошая подруга-фотограф. Снимок, который она сделала в Латинской Америке. Мне он сразу понравился. В нем было нечто волшебно-домашнее. Множество синих лодок, связанных между собой. Не меньше сотни, а то и все полторы. И один-единственный человек, обходя лодки, смотрит, все ли с ними в порядке. Вроде ничего особенного, просто лодки и просто рыбак. Но я увидел в фотографии важный смысл. Эти лодки… они были ДОМА. И у лодок был человек, который о них заботится. Большая дружная семья, и все ее существование наполнено смыслом… В общем, не нужно быть профессиональным психологом в области лодок, чтобы понять: в душе у этих суденышек царят мир и гармония. Автор снимка выставила эту фотографию на благотворительной выставке-аукционе и назначила запредельную стартовую цену. Я честно хотел купить, но, признаться, у меня не было такой суммы. В итоге лодки ушли кому-то другому. Естественно, тот, другой, пребывал в полнейшей уверенности, что это единственный экземпляр. После аукциона я подошел к подруге и, вздохнув, сказал: мне очень-очень понравились «Лодки», как жаль, что они ушли кому-то, да и вообще жаль, что ушли, хотя, конечно же, я рад, ведь деньги пойдут на помощь детишкам, больным раком, но все же… есть в этих «Лодках» что-то такое… что-то МОЕ… Подруга улыбнулась и ничего не ответила. А потом, несколько месяцев спустя, придя ко мне на день рождения, принесла большой сверток, развернув который я увидел те самые лодки. Она просила никому не говорить, но сейчас не тот момент, сейчас можно, – негатив «Лодок» она не уничтожила. Поэтому распечатала мне второй экземпляр. Так у нас в спальне появилась эта фотография. Иногда, когда мне было грустно или плохо, я садился напротив и смотрел на нее, и мне реально становилось легче. И в тот день, когда мы съели проклятую кислоту, а потом, раздраженные, помятые, дрожащие, жались друг к другу, пережидая, меня спасли «Лодки». Я принес их и поставил на стул напротив. А сам сел к тебе в кресло и сказал: «Смотри! Будем считать, что у нас новый телевизор!» И мы уставились на фотографию. И фотография ожила. По воде побежали мелкие волны, мужчина привязал одну из лодок, перешагнул в другую, проверил, нет ли течи, переступил в следующую. Вокруг безумными красками бурлила растительная галлюциногенная жизнь, шевелилась, ползла, давила на сознание, а там незнакомый рыбак излучал абсолютную уверенность в том, что все будет хорошо. Он просто делал свое дело, и лодки, понимая это, мирно и спокойно покачивались на волнах. Мы жались друг к другу и наблюдали за ним. Нам стало очень покойно – так же, как и этим лодкам. Мы поняли, что скоро все закончится и все будет хорошо.

Как же мне не хватало сейчас этой картины. Маленького мгновения чужой жизни, дающего ощущение мира внутри… Я сидел у костра и видел сон во сне. Я чувствовал себя отражением в зеркале, которое отражается в зеркале, отражающемся в зеркале… и так до бесконечности, и не понять уже, где же истинный я. Мне стало нестерпимо грустно. Кажется, я даже заплакал и… проснулся.

XXIV. ИГРЫ РАЗУМА

– Чертова хрень! – орал Лоскут. – Проклятая чертова хрень! Я не хочу, чтобы было так!

Лоскут лежал в нескольких метрах от меня и голосил что есть мочи. Мне стало не по себе. Я подбежал к нему. Лоскут лежал на том самом диване, в нашем зале, где мы оставили его, накрыв одеялом. Ему снился кошмар! Лицо хакера было безмятежным, и только рот, как взбесившийся мегафон, беспрерывно извергал потоки брани, причем с безумной артикуляцией, Лоскуту не свойственной. На шум из спальни прибежала и ты.

– Надо его разбудить! – Ты начала тормошить Лоскута за плечи. Но тот не реагировал и продолжал вопить что было сил.

Я бросился на кухню, принес стакан воды и выплеснул на голову Лоскуту, но он не отреагировал. Ты трясла его за плечи и пыталась успокоить, говорила на ухо что-то утешительное. Я присел рядом на кровать и уставился в пол. Несмотря на вопящего Лоскута, мне стало очень легко от того, что мы вернулись. Как камень с сердца упал. Я погладил тебя по голове. И буркнул Лоскуту: «Да заткнись ты! Мы вернулись! Просыпайся!»

Орать Лоскут вдруг прекратил, но разбудить его все равно не получалось. Мы переглянулись и решили позавтракать на кухне, подождать, когда он очнется. Я приготовил чай, а ты заглянула в холодильник и состряпала нехитрые бутерброды с колбасой. Положила их на тарелку и села рядом. Грустно сказала:

– Я уже думала, что мы никогда не вернемся.

– Да, мне тоже на мгновение стало страшно. Знаешь, ну и черт с ним, с этим Вильямом Херстом. Мы вроде как пытались его спасти, верно? Но Сад Сирен… Он нам не позволил. Вот и все, да? Вообще-то странное место…

– Еще бы. Это же сон. Лоскут проснется, как ты думаешь? Мне страшно…

– Очень хочется в это верить. На фиг нам в квартире нужен хакер в коме, который орет благим матом и комментирует то, что с ним происходит по ту сторону реальности.

Ты грустно улыбнулась:

– Думаю, это вопрос времени. Рано или поздно его, как и нас, выбросит сюда.

Я собрался отпить чая, но вспомнил, что мы понятия не имеем, сколько времени проспали. И побежал в зал к компьютеру. Включил календарь. Оказалось, проспали мы ни много ни мало двадцать шесть часов!

– Жесть! Хотя – а чего я ждал? Ведь изначально ясно было, что примерно так и будет! Ты только посмотри на часы!

Ты вошла в зал, держа в руках две чашки.