Сны сирен

И я стал тянуть сильнее. Он же отталкивался коленом от пола, и мы почти вытянули его вторую руку.

– Что там у тебя? – спросил я.

– А ты как думаешь? – сказал Лоскут и хитро подмигнул. – У нее кошмар.

Я вдруг понял, что Лоскут говорит о тебе, и у меня мигом появились прямо-таки сверхчеловеческие силы. Я превратился в супермена и, сосредоточившись, одним рывком извлек из пола перепачканного Лоскута в разорванной одежде и тебя. Выглядела ты нормально, ни пылинки. Однако в глазах твоих застыл ужас.

– Что случилось? Что произошло?! – закричал я тебе в ухо.

– Не знаю… Я никогда ничего подобного не видела. Это не описать… Все так сложно… Но это было ужасно. – Ты заплакала у меня на плече. – Мне кажется, эти игры нас убьют.

– Брось. Мы переживем многих и многих… Лоскут, что с ней случилось?

– Думаю, банальный bad trip. Она задержалась и попала в нехороший пузырь. А стимуляторы только усилили восприятие, и она увидела жесткий кошмар. Из тех, что рвут сердце и сознание, а потом толком не можешь вспомнить, что тебе приснилось. Ничего, пройдет. Малость отдышимся и полетим дальше. Надо спешить. Мало времени. Кстати, а как ты нас нашел?

– Ну… у меня сначала тоже было что-то вроде bаd trip^, а потом я встретил Сикарту… Помнишь странного персонажа из сна? Индонезийца. Он мне сказал какие-то грустные вещи, и я захотел увидеть ее… Вот и оказался неподалеку. А к вам меня привел мой пес.

– Твой пес? Странно… Спрайты – субъекты сна – не помогают сновидящим. Они просто участвуют в сне. Я, кстати, не знал, что у тебя есть пес.

– Был. Шесть лет назад он умер. Он мне часто снится…

– Умерший пес… Странно вдвойне. Умершие, конечно, наблюдают здесь за нами, но им запрещено вмешиваться.

– Кем запрещено?

– Откуда я знаю! Теми же, кто не хочет, чтобы мы узнавали слишком многое. Теми, кто, наверное, придумал все это – и реал, и сны… Богом. Или ангелами. Или инопланетянами. В том-то все и дело: никто понятия не имеет, что на самом деле представляет собой наш мир! И все, что знает человечество, – лишь ничтожные доли одного процента от того, что есть на самом деле. Но НЕКТО не особо горит желанием, чтобы мы знали больше… В общем, это бесконечная тема. Но лучше искать, а не рассуждать на тему. Тогда, может, мы узнаем чуть больше… Ладно, пора идти. А где твоя собака, кстати?

Я посмотрел по сторонам. Норд исчез.

– Ушел, – пожал я плечами. – Но что-то мне подсказывает – мы его еще встретим.

Я поднял тебя за руки. Ты сразу же обняла меня.

– Это просто кошмар. Тебе надо было проснуться.

– Тогда бы я окончательно отстала от вас…

– Да ну, пусть… Мы бы тут с Лоскутом справились. Ладно, надо спешить. Ты в порядке?

– Да. Почти…

Лоскут предложил взяться крепко за руки и взлететь. Когда люди только начинают практиковать осознанные сновидения, чаще всего они используют эти возможности для того, чтобы летать во сне. Многие вообще дальше этого не идут, и отчасти правильно делают. Для них ОС – это просто легкий фан, без всяких последствий. Летать во сне нереально круто. Даже если ты боишься высоты и полетов наяву, во сне все эти страхи отступают, и ты чувствуешь такую эйфорию, что… что словами не описать. Сильнейшее впечатление. Когда мы взлетели, все твои тревоги и переживания ушли на задний план. Очень быстро мы оказались выше облаков и полетели навстречу низкому солнцу, касаясь верхних слоев густого белого пара. Твои губы расплылись в блаженной улыбке. Я улыбался тебе в ответ. Мы неслись на огромной высоте и, по идее, должны были слышать оглушительный свист в ушах, ощущать дикий холод. Но никакого дискомфорта я не испытывал. Я просто наслаждался пронизывающим меня насквозь чувством свободы…

Лоскут подал сигнал, и мы стали снижаться. Аккуратно и беззвучно, держась за руки, спланировали сквозь густой туман и оказались на цветущем сочными красками, залитом солнцем лугу. Я не удержался и повалился в траву. Окружающее было донельзя реально. Цветы источали аромат, а трава немного колола спину. Только тут я вдруг понял: это тот самый луг, что привиделся мне когда-то. А значит, мы где-то рядом со стеклянной стеной.

– Нет. Скорее всего, это не тот луг, – будто прочитав мои мысли, сказал Лоскут. – Но именно здесь находится стеклянная дверь, про которую я тебе говорил. Пошли покажу.

Я поднялся на ноги, и мы последовали за Лоскутом.

– А как ты ориентируешься там, над облаками?

– С практикой приходит. Тут вообще понимать ничего не надо. Надо чувствовать.

Пройдя метров пятьдесят по лугу, мы увидели ту самую дверь, о которой говорил Лоскут. Просто дверь из толстого стекла, стоящая посреди поля. Никаких стен вокруг. Если дверь и являлась когда-то входом, то теперь необходимость в ней пропала. Ее можно было обойти с любой стороны. Я подошел вплотную к стеклянной плите, пошарил в траве. К грунту дверь была прикручена точно такими же болтами, что и приснившаяся мне прозрачная стена.

– И что? Какой в этом смысл?

– Ты же во сне. Не ищи привычного смысла. Просто надо ее открыть.

– А что тут открывать-то? Ее же обойти можно! Лоскут, ты чего?

– Сам ты чего. Думаешь, ты первый, кто решил тупо обойти ее? Попробуй. Тут же вылетишь в реальность. Повторю: тут нет привычной логики… Короче. Ты говорил, что с разбегу. Вот и давай с разбегу. Стену с разбегу не пройдешь. На то она и стена. А дверь можно попытаться пройти.

– Грубо говоря, мы просто вышибем ее плечом, – вступила в разговор ты. – Если меня можно было выдернуть из кошмара при помощи силы, то и дверь наверняка можно высадить. Подналечь и высадить.

– Она правильно говорит. Мы должны выломать ее. Втроем. Главное – верить, что мы это сделаем, и мысленно переносить себя туда. Только «туда» – это вовсе не в то место, которое ты видишь сквозь стекло. То, что ты видишь, это всего лишь очередная степень защиты. Ты должен думать о том, что действительно находится за этой дверью.

– Так просто?! Для такой важной двери?

– Если хочешь что-то спрятать, спрячь на виду. А если хочешь что-то защитить – не перемудри с охраной, не привлекай лишнего внимания. Понимаешь?

– Ладно. Давайте уже войдем туда…

Мы отошли от двери метров на пятнадцать. И по команде Лоскута рванулись на прорыв… А уже через мгновение все втроем с воем катались по примятой траве, держась за ушибленные места. Боль была абсолютно реальная, мне стоило огромных трудов не проснуться.

– Вы не понимаете… – прошипел сквозь зубы Лоскут. – Вы пытаетесь пройти сквозь дверь в то место, которое видите за ней. А дверь ведет вовсе не туда! Так у нас ничего не выйдет. Мы просто попереломаем себе все руки и ноги… и нас выбросит в реальность.

– Но откуда я знаю, что там? Как я могу представить то, что никогда не видел?! – не понимал я.

– Представляй себе нечто неизвестное, что ты давно хочешь увидеть. Что угодно, но самое важное для тебя. Понимаешь?

– Мы же шли к Херсту? Надо представлять себе его и этот самый Сад Сирен! – добавила ты.

– Ок, ок, ок… – пробурчал я, и мы опять заняли исходную позицию.

Я действительно хотел попасть внутрь. Очень хотел. Я вспоминал, какие события меня привели сюда, к этой двери. Думал, что же такое необычное и важное ждет меня за ней. И мне стало совершенно ясно, что если я ее не открою, то все усилия напрасны. Я испугался. И я очень захотел открыть эту чертову дверь. Я заорал:

– Херст, твою мать!!! И мы побежали.

XIX. ВОЛШЕБНЫЙ ВЕЛОСИПЕД

Мне было восемь лет. Мне нравилась девочка Ира. Она была черноглазая шатенка, с косичками, закрученными в «баранки» и подвязанными белыми бантами. Для своих лет маленькая и хрупкая. Неземное существо с лисьей улыбкой и говором птички. Такие девочки нравятся всем мальчикам в первом классе. К таким всегда выстраивается очередь из желающих отнести до дома портфель. Видимо, рядом с ними очень легко чувствовать себя настоящим мужчиной. А это так приятно, особенно когда тебе всего восемь лет. Но первая любовь зачастую и самая жестокая. Я не был конкурентоспособен и по всему проигрывал своим одноклассникам. На уроке физкультуры, когда нас просили выстроиться по росту, я каждый раз устраивал драку с моим приятелем Виталиком из-за того, что никто из нас не хотел стоять последним в мальчишеском строю. Я был уверен, что выше него, что он мухлюет. Становится на носочки или надевает кроссовки на толстой подошве. Совершенно очевидно, что он думал обо мне то же самое. И потому всякий раз мы толкали друг друга и пихались локтями, стремясь занять предпоследнее место в строю. Нашу тихую потасовку (по понятным причинам, мы старались не привлекать внимания к сугубо личному спору) всегда прекращал учитель, который хладнокровно и совершенно бессистемно указывал нам наши места. Иногда я оказывался замыкающим, а иногда Виталик. Бывало, я замыкал строй целый месяц, урок за уроком, а потом физрук вдруг решал, что все-таки выше я, и ставил меня предпоследним. Эти споры за предпоследнее место класс совершенно не волновали. И, конечно, на них не обращала никакого внимания Ира. У нее были свои переживания. Она металась между Стасом, высоким и спортивным, и Юрой, крепким, сильным и очень авторитетным. Возможно, ею тоже руководили инстинкты, и в окружении таких поклонников она чувствовала себя настоящей принцессой. Что и говорить, с моего последнего места на физкультурной линейке Ира казалась недосягаемой. Любить ее было просто глупо, безрассудно и нелепо. Но я любил. Любил и мучился. Мечтал, моделировал ситуации, когда мы останемся с ней наедине, и я, не задвигаемый на задний план более популярными одноклассниками, показал бы ей коллекцию фантиков от жвачки или поведал какую-нибудь самолично придуманную историю – из тех, что в те времена любил рассказывать своим друзьям.

Мальчик я был тихий, аккуратный. Играл в шахматы, пел в хоре. Много фантазировал и увлекал других своими фантазиями. И вот тут во мне проявлялись какие-то лидерские качества, которые вспыхивали совершенно неожиданно, заставляли целую группу более рослых серьезных детей идти на поводу у моих желаний, но эти качества исчезали сразу же, как только я сталкивался с первым проявлением неподчинения. Я придумывал «карты кладов», находил «россыпи военных гильз», подглядывал у деда «конструкцию удочки, которая ловит на лампочку», создавал «тайные общества», и даже поселял у себя на чердаке «потерпевшего аварию инопланетянина». Я уводил детей со двора, заставлял рыться в груде мусора, толпами затаскивал их на чердак, где они били в кровь коленки и чихали от пыли. Конечно же, потом у меня возникали проблемы с их родителями. Конечно же, мне частенько попадало от моей бабушки, которая в большей, нежели кто-либо, степени занималась моим воспитанием. Но я не мог иначе. Мне нужны были мои пятнадцать минут славы. Ведь я рос в мире невероятных, фантастических историй. Я проглатывал их залпом за завтраком, за обедом и перед сном. Я просыпался и засыпал с книгами. И не желал мириться с тем, что мир, в котором я пребывал большую часть времени, мир, в котором я умел все, мир, где были зарыты клады, где сражались пираты, а космические корабли пронзали бескрайний космос, где каждая молекула пространства была наполнена особым смыслом и раскрашена в немыслимо яркие цвета, – я не мог смириться, что мой мир недоступен никому, кроме меня. А я мечтал хоть на мгновение приоткрыть занавес, хоть малюсенькую его часть показать школьным друзьям! И вера в то, что я делаю нечто действительно важное, придавала мне сил и наполняла мои выдумки особой притягательностью. Я без труда увлекал в свои игры половину двора… но для дамы сердца оставался человеком-невидимкой. В те унылые дни, когда приходилось плестись позади всех на уроке физкультуры, мне казалось даже, что моего места в строю вообще не существует, что оно невидимое, заколдованное, особенное – созданное для того, чтобы спрятать меня от ее глаз и не дать мне ни малейшего шанса. Я был рыцарем с далекой планеты Ретко, высадившимся на планете Кортарек, которую населяли великаны и злобные, хищные драконы. Моей миссией было добраться до королевы Иры и изменить ход истории. Без армии, без волшебных доспехов, не имея поддержки вельмож и придворных интриганов. От дальних границ страны, пешком, по ночам, в тени огромного пустынного астероида-спутника, я продвигался к своей цели наугад, даже и не зная, где именно ждет меня та самая заветная случайная встреча…

И случай не заставил себя ждать. С тех пор я знаю точно: если наметить цель и уверенно шагать к ней (причем необязательно правильным путем, верность пути – это всего лишь вопрос веры), то наверняка вам представится шанс воплотить свою мечту в реальность. А моим шансом стал ярко-оранжевый двухколесный велосипед, привезенный отцом из Польши и стилизованный под настоящий итальянский мотороллер. Стояли восьмидесятые, и подобные штуки были большой редкостью. Тем не менее то и дело у кого-то из ребят появлялась игрушка или одежка, привезенная из-за границы. Каждый из этих почти мистических предметов моментально превращал его обладателя в калифа на час, приковывая к счастливчику внимание сверстников. Помню отчетливо, что самой популярной игрой в те годы были «вкладыши»: кладешь вкладыши от жвачки друг на друга, а потом хлопком ладони пытаешься перевернуть их рисунком вверх. Самыми ценными считались вкладыши от жвачки Turbo, самыми фуфловыми – от Love is. А нереальнейше крутым предметом гардероба была американская бейсболка, а игрушкой-мечтой – робот-трансформер. В общем, мы уже во все глаза смотрели на Запад. Только Запад по-прежнему оставался практически недосягаем. Достаточно сказать, что одни и те же вкладыши от Turbo фигурировали в игровом обороте по несколько месяцев, пока не превращались в лохмотья. Ценность всего этого барахла определялась его исключительной редкостью… Стоит добавить, что детского велосипеда с пластмассовым обвесом на манер взрослого мотороллера в нашей школе не имелось ни у одного из учеников младших классов. И это был мой шанс.

Отец мой – отнюдь не представитель первой волны кооператоров. Скорее уж – честный продвинутый труженик. Золотые руки. Каким-то образом стал ездить по европейским стройкам. Помогал отстраиваться уже шагнувшим на путь рыночной экономики Варшаве и Восточному Берлину. Он работал вахтенным методом, клал кирпич в дома первых польских олигархов и бандитов и получал весьма приличные по тем временам деньги. Раз в полгода он привозил мне подарки. С мамой они уже развелись к тому времени, вместе не жили, однако со мной он был очень дружен. По крайней мере в те годы, хотя потом мы уже почти не общались. Совершенно точно, что отец скучал по мне и, как и я, ждал нашей встречи.

То была его вторая поездка в Польшу. После первой я на месяц приобрел статус миллионера, совершив прямо-таки губительное для экономики школы вливание новых Turbo и Donald Duck. Естественно, что очень скоро я проиграл все свои вкладыши и с нетерпением ждал возвращения отца.

Моим любимым писателем в то время был Владислав Крапивин. И до сих пор я считаю, что чтение его книг – это лучшее, что мне подарили те годы. С восьми и до тринадцати лет я буквально жил его повестями и романами. Все его герои, обычные, на первый взгляд, дети, но обладающие сверхчеловеческими способностями и по-настоящему взрослым характером, на долгое время стали для меня идеалом, примером, на который хотелось равняться. Если мне не изменяет память, тогда я только что проглотил шедевр «Выстрел с монитора» – про мальчика, способного к телекинезу. Из-за этого дара он стал виновником аварии, в которой пострадали люди, и жители изгнали его из города. Этот же мальчик впоследствии спас город от гибели, взглядом изменив движение огромной бомбы, посланной гигантской мортирой с борта монитора – некой речной разновидности подводной лодки. Прощенный согражданами мальчик не смог вернуться домой, он чувствовал себя чужим среди некогда родных людей и предпочел уйти в никуда вместе с помилованным командором вражеского монитора.

Шикарная сказка про честь, одиночество, предательство и выбор. А уж какое впечатление она произвела на мой неокрепший ум, даже представить невозможно. Достаточно сказать, что я окончательно уверовал, будто могу силой воли перемещать предметы. Часами я сидел на стуле в бабушкиной гостиной и пытался взглядом сдвинуть бумажную машинку, сложенную из альбомного листа. Иногда мне казалось, что получается. И тогда счастью моему не было предела. Я мечтал рассказать о своих способностях Ире. Я был уверен, что они произведут на нее неизгладимое впечатление. Да, я мог ошибаться в чем угодно. Но только не в этом.

Если вы разыщете Иру и попросите ее рассказать ту самую историю, уверен, она не задумается ни на секунду. Уверен также, что ее версия будет сильно отличаться от моей, но она не забыла ничего. И вспомнит она этот случай мгновенно, ибо такое не забывается. Саму Иру, если честно, я почти не помню. Помню только особенную ауру вокруг нее и связанную с этой девочкой шумиху. Помню свои собственные переживания и ту историю. Сейчас, когда я закрываю глаза, мне кажется, что она очень похожа на тебя. Точнее, на ту тебя, которую я видел в твоем детском альбоме. Длинноногую, с крупным ртом и лучистыми лисьими глазами. Видимо, такова особенность нашей памяти – делать петлю, смешивая образы прошлого и настоящего, дабы не перегружать мозг ненужными подробностями. Любопытно, каким помнит меня Ира? Может, я тоже рисуюсь ей в образе, сформированном детскими снимками ее нынешнего мужа?..

В тот день бабушка, поддавшись моим уговорам, вышла встречать меня к школьному двору, катя за ручку мой огненный велосипед, ряженный в граненые итало-польские доспехи.

Это был триумф.

Когда я подбежал к бабушке и отдал ей свой ранец, вскочил на велик и неторопливо поехал обратно к школьному двору, я каждой клеткой своего маленького тела ощущал собственную важность и значительность. Ко мне было приковано внимание всех детей моего и параллельных двух классов. Я не успел докатить до крыльца, как меня со всех сторон обступила детвора и засыпала вопросами: «Где сигнал?», «Сколько скоростей?» – и прочими мальчишескими благоглупостями. Девочки стояли чуть поодаль, но тоже не скрывали своего интереса к странной машине. Они перешептывались друг с дружкой, прикрываясь ладошками, и хихикали.

И тут Ирочка, на правах королевы, шагнула вперед и спросила: «А дашь покататься?» Конечно же, я ответил «да»! И уже через мгновение она крутила педали моего велосипеда-кометы, а я бежал рядом и захлебывался от переполняющей меня гордости. Я был бесконечно счастлив. И счастье мое длилось три дня. Три дня я каждый раз после школы давал Ире кататься на своем «мотороллере». Мы делали пару кругов по школьному двору. Она ехала не быстро, так что я легко мог бежать рядом. Мы даже умудрялись разговаривать друг с другом. Но этого мне было мало. Я хотел полной победы. Я хотел тотальной и безоговорочной капитуляции. Я хотел показать ей не просто заграничный велик, а мой сложный и красочный мир. Мир, где я умею все, а она вполне могла бы стать его королевой. И, переполняемый любовью и гордостью, я заявил Ире, что это не просто велосипед. Он может и летать.

Я был в ударе. Я знал, что велосипед не может летать, но я также помнил и о своих уникальных способностях перемещения предметов усилием воли и был уверен, что в критической ситуации способности многократно усилятся, как это было в случае с мальчиком из «Выстрела с монитора». И потому я врал без всякого стыда и малейшего намека на совесть. Я излучал максимальную энергию и уверенность в себе, на которую только может быть способен восьмилетний фантазер, обладатель чудо-велосипеда. Я даже наврал о секретном конструкторском решении, благодаря которому мой волшебный мопед-велосипед может отрываться от земли и парить в воздухе. Вещал я это настолько убедительно, что глаза моей собеседницы загорались все ярче и ярче. Значит, меня слушают, мне верят и, ясное дело, хотят испытать на себе необычные качества волшебной игрушки. Закончив с теорией, очаровав и почти влюбив в себя повелительницу всех моих детских фантазий за последний год, я перешел от теории к практике – я предложил Иришке сесть позади меня и, обхватив меня руками и поджав ноги, совершить прогулку по двору с обязательным подъемом в облака.

Сказано – сделано. И вот мы мчимся по серому асфальту на ярко-рыжем «мопедике». Я отчаянно кручу педали, пытаясь разогнать перегруженную механическую игрушку до «взлетной скорости». Я напрягаю всю свою силу мысли, я толкаю велосипед вверх, но он никак не отрывается от черного шершавого асфальта. И тогда я решаюсь на отчаянный шаг – я мчусь по прямой, в тупик. Маленький и странноватый аппендикс школьного двора, завершающийся довольно высоким бордюром. По мере того как скорость нашей рыжей бестии нарастает, смех Иры становится все тише и тише, и за несколько мгновений до неизбежного столкновения я явно слышу подступающее к ее горлу всхлипывание. Это придает мне сил.

Я не могу не взлететь.

Я напрягаюсь, ПРИКАЗЫВАЮ велосипеду взлететь, вкладывая в это желание всю свою волю без остатка, обхватываю раму ногами, дергаю его вверх – и мы летим!

Что бы там ни говорили потом, я точно знаю, что мы взлетели. Может быть, лишь на пару миллиметров, а может, даже на несколько сантиметров оторвались от земли. Но это было, совершенно точно тебе говорю. Никакие разбитые коленки, никакие скандалы с Ириными родителями, никакие слезы и даже всеобщий бойкот меня одноклассниками не шелохнули мою веру в тот полет. Я знаю: мы взлетели. Это так же точно, как и то, что через несколько недель на уроке физкультуры учитель переставил меня на два человека вперед. Может быть, я вырос, а может, повлиял тот полет и я научился при построении отрывать себя от земли усилием мысли и становиться немного выше.

С Ирой я больше никогда не общался, да и велосипед пришлось выкинуть – найти на него новую вилку, фару и обтекатель в Союзе оказалось невозможным. Но эта игрушка и эта история навсегда останутся внутри меня маленьким оранжевым огоньком. И мне до сих пор кажется, что я обладаю сверхъестественными способностями…

К чему я рассказал про детский велосипед? Просто если очень пожелать, можно полететь и наяву… А если очень сильно хотеть чего-то во сне, то можно и открыть стеклянную дверь, стоящую на лугу.

И сейчас, вспоминая тот наш разбег… Как я кричал: «Вильям Херст! Твою мать!» И как со слезами на глазах мы втроем неслись навстречу неприступной твердыне, понимая, что это наш Сталинград! Что назад пути нет, что надо вперед, сквозь это неподвижное стекло…

Я знал, что она не могла не открыться.

И она открылась.

Мы ввалились в другую реальность. На границе почувствовали нечто похожее на сильный удар током – нас тряхануло так, что я на мгновение забыл, где я и что я тут делаю. А когда пришел в себя, то сразу же понял: мы в Саду Сирен.

XX. САД СИРЕН

Открыв глаза, я понял, что нахожусь в Саду Сирен. Точнее, я понял это еще с закрытыми глазами, по запаху. До того как я поднял веки, я почувствовал аромат зеленых яблок и чуть сладковатый запах иланг-иланга. Эти два аромата, подумал я, могут сочетаться только в одном месте во вселенной. В Саду Сирен.

Я лежал на траве посреди уютного, аккуратного сада в восточном стиле. Идеально подстриженные газоны, сад камней, многочисленные прудики и водопадики, карликовые деревца в каменных кадках. Цветущий иланг-иланг и ветвистые яблони с огромными зелеными яблоками на ветвях. Было безветренно и тихо. Единственное, что звучало бэк-граун-дом для всей этой картины, так это шум воды в ручьях и маленьких водопадов в прудах. Несомненно, за садом ежедневно ухаживали.

Представить его размеры, лежа на траве, было невозможно. Поэтому я поднялся, подал руку тебе. Отряхнул Лоскута. На душе опять было очень спокойно. Но спокойствие это было немного другим.

Будто долго искал свой дом и наконец-то нашел. Откуда уходить совершенно не хотелось.

– Ребята, – напряженно сказал Лоскут, – шутки кончились. Нужно быть готовыми в любой момент свалить отсюда, проснуться. Ведь сюда НИКТО еще не добирался. А значит, здесь может быть что угодно.

– Послушай свое сердце. Оно когда-нибудь у тебя билось так ровно? У меня нет. А значит, опасности быть не может. Мы в идеальном месте, излучающем позитивную энергию. Я здесь всего лишь мгновение, а уже чувствую, как внутри меня что-то меняется, как я переполняюсь светом. Ты чувствуешь, что это место… как бы сказать… святое, что ли? – спросил я у тебя.

– Да, что-то такое есть… Подобное, но в меньшей степени, я чувствовала в храме в Таиланде. Энергетика тут и впрямь необычайная.

Мы побрели по стриженым газонам куда-то наугад. Долго брели. Ты ушла чуть вперед, и на какое-то время мы с Лоскутом остались наедине. Я решил расспросить у него про некоторые странности, произошедшие со мной в сонном пузыре с инопланетянами. Я честно рассказал ему, что решил нарушить ход сна и заняться сексом с похожей на тебя актрисой. Но в самый последний момент произошла подмена, и со мной оказалась совсем другая девушка.

– Ничего удивительного, – ответил Лоскут. – Понимаешь, каждый сон имеет свой сюжет. Бывают пустые пузыри, без сюжета, где ты просто наблюдатель, но это редкость. В основном сюжет – это очень важная часть сна. И все персонажи сна – спрайты – это персонажи, изначально созданные именно для этого сюжета. Это что-то вроде роботов, которые обучены вести себя согласно сценарию сна и никак иначе. А когда по каким-то причинам, чаще всего из-за хакеров (Лоскут хмыкнул), сценарий нарушается, то происходит сбой, спрайты начинают глючить и уже не могут играть дальше. Я доходчиво объясняю?

– Вполне.

– Поэтому, – продолжал Лоскут, – их меняют на тех роботов, или, правильнее сказать, персонажей, которые могут поддержать ход изменившегося сценария. Поэтому, как бы ты ни хотел, ты не можешь заняться сексом во сне с девушкой, с которой по сценарию ты должен был бегать и спасаться от преследователей. А если вдруг и займешься, то это будет означать, что такая сцена все же была в сценарии и ты просто чуть промотал события. Поверь мне, у меня большой в этом опыт.

– Могу себе представить…

Наш тихий разговор прервал шум прибоя. Пока мы шли, рокот волн становился отчетливее, а потом я почувствовал запах моря, и волосы мои зашевелил соленый ветер. Мы дошли до границы сада и оказались на вершине скалы, метрах в пятнадцати над океаном. Внизу, одна за одной, катили ровные, идеальной формы волны, они ударялись о подножие скалы и красиво рассыпались белоснежной пеной. Фантастическое зрелище.

На краю скалы стояла лавочка, вырезанная из серого камня и покрытая восточными узорами. Я провел пальцем по поверхности, оставляя темный след, лизнул палец:

– Соль… Здесь явно давно никто не сидел. Где же Херст?

– Если он заблудился, то возникает закономерный вопрос: как мы вернемся? – спросила ты. – Никто из нас не подумал вот о чем: сад настолько запутанный, что найти дорогу обратно к двери будет крайне сложно.

– Не сложно, – усмехнулся Лоскут – Обернитесь-ка.

Мы оглянулись, но ничего не увидели.

– И что?

– Ну посмотрите на траву внимательнее.

Я пригляделся и увидел среди травинок крошечные кусочки серого бетона. Того самого, которым был залит пол в гигантском ангаре.

– В отличие от вас я сразу подумал о том, как выводить отсюда вашего потерпевшего, и набрал полные карманы бетонной пыли.

– А где твоя шпага? – спросила ты.

– Очень жаль, но я ее потерял, когда вытаскивал тебя из кошмара. Впрочем, она мне пригодилась. – Лоскут хитро подмигнул. – Кстати, если у меня полные карманы мусора, это вовсе не означает, что он никогда не закончится. Поэтому предлагаю вернуться по нашим следам и двинуться в другом направлении.

Так мы и сделали. Найти в траве крошки бетона было непросто, но возможно. В принципе, Лоскут мог бы ронять их и пореже, чем одну на двадцать метров. Мы вернулись к двери и пошли в другом направлении. Уперлись в ту самую стеклянную стену, которую я уже видел однажды, только с другой стороны. Опять вернулись. Херста нигде не было.

– Может, его здесь и нет вовсе? Может, у каждого человека свой собственный Сад Сирен. И он застрял в каком-то другом? – спросила ты.

– Всяко может быть. А если так, то мы хотя бы попытались…

Но все же мы договорились пройтись еще раз и выбрали новое направление. Минут через пятнадцать мы вышли на поляну с большим каменистым прудом и статуей мифической сирены. Древнее изваяние держало рог, из которого чистой струей бил фонтан. На глади пруда покачивались кувшинки.

– Больше всего меня удивляет, что все это напоминает творение человеческих рук… – буркнул я.

Мы обогнули пруд и вышли к прямоугольной беседке из красного дерева. На гладком лакированном полу было разбросано несколько красных и фиолетовых шелковых подушек с замысловатой вышивкой. Я присел по-турецки на одну из них. Ты и Лоскут опустились рядом.