— Прекрасно, о Ильдерим! — согласился маг. — Я готов уступить тебе пятьдесят невольников, но пусть цена зеркала при этом увеличится! Я хочу за зеркало тысячу динаров и десять верблюдов, груженых тканями, и баальбекскими одеждами, и багдадскими воротниками, и магрибскими бурнусами, и индийскими шалями, и это должны быть красные верблюды, лучшие, какие только бывают!

— Убавь, о аль-Мавасиф! — потребовал Ильдерим — Где же я возьму тебе в этих горах багдадские воротники? Пусть в тюках не будет багдадских воротников, и тогда ты получишь за зеркало восемь верблюдов, груженых тканями, и пятьсот динаров!

— Прибавь, о купец! — возмутился аль-Мавасиф. — Когда это мы говорили о пятистах динарах? Речь шла о тысяче!

— Убавь, о мудрец! Вспомни, что начальная цена зеркала была всего-навсего сто динаров, и я согласился прибавить, потому что ты согласился взять вместо пятидесяти черных невольников двадцать, и без золотых серег с жемчужинами! — заявил Ильдерим, и глаза его сверкали, и тут я поняла, что он — воистину лев пустыни.

— Кто из нас двоих бесноватый, ты или я? — в ужасе воздел руки к небу аль-Мавасиф. — Ради Аллаха, образумься!

— Вряд ли такой великий мудрец стал бы торговаться с бесноватым, о аль-Мавасиф, — ехидно отвечал Ильдерим. — И не мне, а тебе следует образумиться. Ведь ты сам, своими устами, назначил цену и талисману, и его спутникам. И я точно помню, что попугая, например, ты оценил в пятьсот динаров. Ведь именно пятьсот динаров ты хотел получить за него, о маг?

— Да, это ты сказал правильно, о Ильдерим.

— И я согласен дать тебе за эту скверную раскормленную птицу даже шестьсот динаров! — заявил Ильдерим. — Хотя на Багдадском базаре я куплю тебе за десять динаров попугая вдвое пестрее, и он не будет сквернословить, словно метельщик или рыбак, у которого порвалась сеть, или обманутый муж, или наказанный плеткой за курение гашиша евнух, или две поругавшиеся старухи!

— Р-р-распутник! — сказал ему на это попугай.

— О сын греха! — добавил аль-Мавасиф. — Я же говорил тебе, что это не простой попугай, что я трое суток читал над ним заклинания, что без него талисман бессилен!

— Да, о мудрец, все это ты говорил мне, и потому я согласен уплатить за попугая не пятьсот, а даже шестьсот динаров. Видишь, как высоко я ценю твои заклинания?

— Я продал тебе попугая за шестьсот динаров! — торопливо сообщил маг.

— Возьми клетку, о Хасан, — обратился ко мне Ильдерим. — И дай мне свою саблю. Мы расплатимся за попугая саблей.

— Саблю моего отца и брата?!

Я даже задохнулась от ярости. Этот шелудивый пес, этот шайтан среди купцов посягнул на царскую саблю!

— Ты удивительно щедр для купца, о Ильдерим, — благосклонно заметил маг. — Сабля наверняка дороже шестисот динаров.

— Разумеется, дороже... — И Ильдерим, видя, что я уже пришла в себя и собираюсь сказать что-то скверное о нем и о его замысле продать саблю, толкнул меня локтем в бок. — Ты не знаешь всей цены этой сабли, о мудрейший. Во-первых, это царская сабля, которая много столетий переходит из рода в род. Во-вторых, на нее наложены заклятия, и древние мудрецы читали над ней заклинания, и тот, кто владеет ею, получает власть над некоторыми джиннами и ифритами, и они ему во всем повинуются, но только обладатель сабли должен достичь преклонных лет, и иметь седую бороду, и отказаться от мирской суеты, а иначе это просто красиво отделанная сабля, и ничего больше. Мой друг Хасан унаследовал ее от своего отца, но он еще молод, и у него не скоро вырастет настоящая борода, как видишь, даже пушок на его щеках — и то не вырос. А пока еще она поседеет! Мне самому тоже далеко до седины, о аль-Мавасиф. И справедливо будет, если пока обладателем этой сабли станешь ты. А потом, когда у Хасана поседеет борода, он приедет и выкупит у тебя эту саблю.

— И над какими же джиннами и ифритами дает власть эта сабля? — полюбопытствовал маг.

— Над некоторыми из подданных Синего царя, если тебе знакомо это имя! — отрубил Ильдерим, который наверняка знал о делах джиннов от своей бывшей возлюбленной Марджаны.

— Мне знакомо это имя, о купец, — сказал аль-Мавасиф.

— Ну так продолжим наш торг, о мудрец, — предложил Ильдерим. — Остаются флаг, зеркало и сам талисман. Если ты согласен принять вместо ста невольниц пятьдесят белых и пятьдесят черных, но зато прибавить к стоимости зеркала цену тех мешочков мускуса и шкатулок с нардом, о которых ты говорил, то цена флага будет уже не две сотни, а куда больше, ибо ты получишь саблю за попугая и флаг, и это будет справедливо!

— Какие пятьдесят белых и пятьдесят черных невольниц? Разве я говорил о пятидесяти невольницах?! — возопил маг. — Прибавь, о Ильдерим!

— На что тебе сто невольниц, о аль-Мавасиф? — вопросом на вопрос ответил Ильдерим. — И разве этот талисман стоит целой сотни невольниц? Убавь, о мудрец! Ведь если тебя вовремя не остановить, ты потребуешь в уплату саму хозяйку талисмана царицу Балкис, мир ее праху! И что же, мне сделаться разорителем могил? Убавь, ради Аллаха!

— Ты хочешь разорить меня, о Ильдерим? — возмутился мудрец. — Цена талисмана такова, как я сказал! Сто невольниц...

— Сто невольниц белых и черных! — подхватил Ильдерим.

— И сто невольников...

— Шестьдесят, о мудрец!

— Прибавь, о Ильдерим!

— Убавь, о аль-Мавасиф!

Вот какой диковинный торг над талисманом устроили эти два нечестивца. Они торговались самозабвенно и яростно, я бы даже сказала — радостно, забыв о пище и питье. Перед заходом солнца они чуть было не вцепились друг другу в бороды, потому что маг назвал Ильдерима порождением вонючего ифрита и верблюдицы, а Ильдерим возвел родословную мага к козлам, ишакам и городским непотребным девкам. Словом, было мне что послушать и чему подивиться.

Сперва я слушала эти препирательства в изумлении — никогда купцы на базарах не торговались со мной или с воинами моей свиты. Позволивший себе прекословить царской сестре недолго после этого засиделся бы в своей лавке! И я впервые в жизни видела настоящий торг, да еще такой бурный.

Первые два часа он меня развлекал.

Потом я перестала понимать, о каких арабских конях, золотых слитках и слоновой кости идет речь. И я проголодалась, и вышла в другое помещение, и невольники принесли мне еду. А когда я вернулась, они торговались уже не о конях и слоновой кости, а о изумрудах и крупном жемчуге, двести невольниц же оказались забыты, и сто невольников — с ними вместе.

Незадолго до полуночи изнеможенные аль-Мавасиф и Ильдерим уже не сидели, а лежали на коврах. И умирающим голосом аль-Мавасиф объявил, что он продал Ильдериму и мне талисман со спутниками за шесть тысяч динаров и большой изумруд из пряжки моего тюрбана. Причем в стоимость талисмана вошла и моя сабля, которую оценили в четыре тысячи динаров, оставив на мое усмотрение — отдать магу саблю или же вручить динары.

— Где мы возьмем такие деньги, о несчастный? — прошептала я Ильдериму.

— Терпение, о Хасан! — хриплым голосом отвечал он. — Мы оставим ему коней, кольца и запястья, сосуд с водой из источника Мужчин, а сами спустимся отсюда и придем в город...

— Где нас ждут разъяренные обладатели оскверненных гаремов!

— ... обратимся к моим знакомым купцам, возьмем у них в долг деньги, вернемся к аль-Мавасифу, выкупим наше имущество и твою саблю, о Хасан, и ты отправишься к вдове своего брата принимать роды, а я продам те из моих товаров, что еще остались в этом городе и последую за тобой, куда ты укажешь, и там ты вернешь мне свой долг. Видишь, как ловко я все рассчитал?

Он действительно ловко рассчитал, и мне самой вовеки бы не справиться со старым скупердяем аль-Мавасифом, но, увы, последнее слово на сей раз осталось за ним, а это было для меня нестерпимо.

— О Ильдерим, по-моему, мы из-за твоих расчетов запутаемся в долгах! — возразила я. — Подумай сам, мы будем должны аль-Мавасифу, ибо оставленные вещи — это не плата, а заклад. Мы будем должны купцам. Я буду должен тебе, о Ильдерим, и не прибавятся ли ко всему этому еще и новые долги?

— Разумеется, прибавятся! — согласился Ильдерим. — Я уже кое-что должен здешним купцам, и я округлю долг, но с частью его рассчитаюсь товарами, и займу еще денег, и куплю съестные припасы, и погружу их на корабли, и договорюсь с капитанами, что у них есть доля прибыли от этих товаров, и мы определим их долю и мою долю, и они отдадут мне мою долю перед тем, как выйти в море, и я рассчитаюсь с частью долга, а потом на оставшиеся деньги куплю здешних тканей по двадцать динаров за тюк, и достану из своей поклажи вышитые басрийские платки, и найму вышивальщиц, и они вышьют мне такие же платки, и я продам их и из полученных денег расплачусь с вышивальщицами, а тем временем вернутся корабли...

— Смилуйся, о Ильдерим! — воскликнула я. — Не объясняй мне этих дел, Аллах не дал мне достаточно рассудка, чтобы в них разобраться!

— И не пытайся, о Хасан, — сказал Ильдерим. — Тебе нужно понять одно — что завтра же ты с талисманом сядешь на корабль и отправишься туда, где живет вдова твоего брата, и устроишь там свои дела, а я приеду следом и мы рассчитаемся.

— Ты благороден благородством царей, о Ильдерим, — сказала я. — Я больше не буду вызывать тебя на поединки, ибо ты спасаешь мою жизнь и жизнь сына моего брата...

— Ты тоже спас мою жизнь, о Хасан, когда я похитил воду из источника Мужчин, — ответил Ильдерим. — А поединок между нами будет не раньше, чем ты вернешь мне долг. Ибо какой же я купец, если заколю в схватке своего должника? Да на меня все правоверные пальцами показывать станут!

— Хорошо, — ледяным от ярости голосом произнесла я. — Как только я верну тебе долг, мы отправимся на ристалище, но ты предварительно составишь завещание, ибо негоже, чтобы твои наследники делили эти деньги с помощью кади! Я не хочу, чтобы львиная доля этих денег осела в суде!

— Разумно, о Хасан! — похвалил меня Ильдерим. — Пожалуй, из тебя еще может получиться купец.

— Когда у меня вырастет длинная седая борода и моя сабля станет повелевать джиннами! — отрубила я, и на сей раз последнее слово воистину осталось за мной!

А потом мы взяли талисман, и зеркало, и шкатулку, и флаг, и клетку с попугаем, и пошли в то помещение, где уже один раз ночевали. Встать мы собирались очень рано, потому что должны были добираться до города пешком, и слава Аллаху великому, милосердному, что спутники талисмана были сравнительно невелики и их можно было нести без хлопот. Старый негодник аль-Мавасиф вполне мог подсунуть нам вместо попугая горного орла с человека ростом, а вместо шкатулки за два дирхема — сундук вроде того, в каком я скрылась от Азизы.

— Скряга, конечно, пожалел для нас ковров и подушек, — сказал, укладываясь, Ильдерим, — но хорошо хоть то, что мы можем утром уйти отсюда незаметно и не будить весь дом.

— И сквер-р-рное это обиталище! — сообщил попугай.

— Смотри-ка, Хасан! — развеселился Ильдерим. — Эта птица, оказывается, знакома с Кораном! На твоем месте я не стал бы ее потом никому продавать.

— С чего бы вдруг попугаю сравнивать обитель мага с геенной огненной? — поинтересовалась я. — Может, его тут морили голодом?

— Да, аль-Мавасиф вполне мог выгадать лишний грош на попугае, — заметил Ильдерим. — Немудрено, что бедная пташка вообразила себя в аду.

Я хотела было сказать, что незачем на ночь беседовать об аде, как бы шайтаны нас не подслушали и не наслали каких-нибудь скверных и мерзких снов. Но дело было сделано — ад пожаловал к нам самолично и не во сне, а наяву!

Шум, треск, свист и вой не дали мне сказать ни слова. По нашему помещению словно ветер пронесся.

— Ради Аллаха, что там происходит? — заорал Ильдерим.

Испугавшись, что дом вот-вот рухнет, мы выскочили наружу, очевидно, на задний двор, и увидели, что в ночном небе кружат, опускаясь, два ифрита, и несут они огромный сундук. Рожи у них были таковы, что я зажмурилась. И понявший причину моей окаменелости Ильдерим за руку втянул меня обратно.

— А маг еще говорил, что ни один джинн, марид или ифрит не может войти в этот дом! — воскликнула я.

Шум стал стихать. Ильдерим выглянул.

— Очевидно, так и есть, — сообщил он. — Эти отродья шайтана взлетели повыше в горы и сели на краю обрыва, болтая своими страшными косматыми лапами, о Хасан, но сундука с ними уже нет. Они оставили его здесь, а сидят на обрыве потому что чего-то ждут... Уж не принесли ли они в сундуке какого-либо гостя? Как ты полагаешь, о Хасан?

— Я полагаю, что ты прав, о Ильдерим, — сказала я, — и что ты скажешь о том, чтобы пойти и посмотреть, чем занят аль-Мавасиф? Сдается мне, что это было бы очень кстати.

— На голове и на глазах, о Хасан! — с удовольствием откликнулся Ильдерим, и я поняла, что на самом деле он никакой не купец, а один из тех удальцов, что нанимаются в охрану царей, и в жизни его волнует лишь опасность, и цену для него имеет лишь поединок с врагом, а купцом он просто зачем-то переде мной притворяется.

— Я проскользну в тот двор, где вы торговались, — сказала я, а ты обойди те помещения, где хранится вся колдовская утварь. Если маг и принимает гостя, то только там! И сразу же возвращаемся обратно.

— На голове и на глазах! — сказал Ильдерим и мы бесшумно разошлись.

Милостью Аллаха, повезло мне, а не ему. Во дворе я обнаружила аль-Мавасифа со светильником. Он помогал вылезть из сундука — и тут я схватилась за косяк, чтобы не упасть! — плешивому уроду, хуже пятнистой змеи, визирю аш-Шаббану.

Если бы моя сабля не пошла в уплату за талисман, я бы обнажила ее и снесла мерзавцу голову. Но сабли не было, и первый мой порыв не удался, а потом я подумала, что раз уж ифриты принесли сюда этого нечестивца, то нужно быть поосторожнее — как бы они за него не вступились.

И я притаилась за дверью.

— Привет, простор и уют тебе, о аш-Шаббан! — приветствовал маг визиря. — Я не ждал тебя этой ночью.

— Помнишь ли ты, о шейх, как я прилетел к тебе ровно месяц назад, и узнавал о каменном талисмане царицы Балкис, и ты сказал, что он у тебя есть, и назначил цену, и мы говорили о многих других вещах, а потом оказалось, что близится утро, и я вошел в сундук и меня унесли подвластные мне ифриты?

— Все это помню, о визирь! — сказал аль-Мавасиф. — И я рад видеть тебя в своем доме. Сейчас я кликну рабов, и они принесут еду и питье, и мы проведем изумительную ночь, подобную той, — в беседе о свойствах камней, перстней и иных талисманов...

— В другой раз, в другой раз, о аль-Мавасиф! — прервал его аш-Шаббан. — Я прибыл сообщить тебе, что мы приготовили сто белых невольниц и сто черных невольниц, и цена каждой невольницы — десять тысяч динаров, а цена каждой черной невольницы — пять тысяч динаров. И каждую из них сопровождает черный невольник ценой в три тысячи динаров, и в ухе у каждого невольника золотая серьга с жемчужиной, и цена каждой жемчужины — пятнадцать тысяч динаров. И под мышкой у каждого невольника — шкатулки с нардом, мешочки мускуса и прочие благовония. Твои условия выполнены, о аль-Мавасиф, подавай же сюда талисман!

Меня словно ветром отнесло от двери и я сама не знаю, как оказалась в комнате, где уже ждал меня Ильдерим.

— Ради Аллаха, о Ильдерим! — воскликнула я. — Бери скорее всю эту кучу талисманов и клетку и беги отсюда в горы! Прибыл новый покупатель, и он обещает за талисман все эти сотни невольников и тысячи динаров, о которых толковал старый скупердяй!

— Так я и знал! — отвечал Ильдерим, сгребая шкатулку, зеркало, флаг и камни. — Разве могут ифриты принести что-то хорошее? Я постараюсь укрыться между большими камнями и осторожно спуститься вниз. А тебе, о Хасан, придется остаться здесь и спрятаться хорошенько, ибо если ты ночью появишься под открытым небом неподалеку от источника Мужчин, тебя непременно учует эта скверная Азиза, не дай Аллах ей удачи!

— С рассветом я выйду отсюда и отправлюсь в город, — сказала я. — Мы встретимся у хана, где лежат твои товары. А теперь беги, о Ильдерим! Ведь тебя эта дочь греха не тронет!

Он завернул в плащ клетку с попугаем и прочие части талисмана, хлопнул меня по плечу и исчез во мраке.

Я же прокралась туда, где должен был произойти интереснейший разговор между пятнистой змеей и старым скупердяем.

Аль-Мавасиф понял, что проворонил великое богатство. Он сперва онемел, потом стал испускать вопли, потом же принялся рвать на себе бороду. В тот миг, когда я исподтишка заглянула во внутренний двор, клочья уже летели во все стороны.

— О я несчастный! — провозглашал маг. — О я преследуемый шайтанами! Сколь велика моя скорбь, о аш-Шаббан!

— Я тебя еще раз спрашиваю, где талисман? — наливаясь яростью вопрошал гнусный визирь.

— Я продал этот талисман двум заезжим купцам, о аш-Шаббан! — признался наконец аль-Мавасиф. — И они заплатили мне чудодейственной саблей!

— Разве есть на свете сабля ценой в двести невольниц, сто невольников и еще груду всяких побрякушек? — справедливо усомнился аш-Шаббан.

— Вот она, эта сабля, повелевающая джиннами и ждавшая лишь обладателя с длинной седой бородой! — возопил маг и показал аш-Шаббану мою саблю.

— Дай ее мне, ради Аллаха! — И аш-Шаббан вырвал у него из рук царский клинок. — Говоришь, два проезжих купца?

— Два купца, прекрасные юноши, подобные луне в четырнадцатую ночь, о аш-Шаббан!

— Откуда же взялся второй? — пробормотал аш-Шаббан. — О аль-Мавасиф, не джиннами повелевает эта сабля, а глупцами. Это всего-навсего сабля царевны Бади-аль-Джемаль! Вот, кто купил у тебя талисман! И вот кто провел тебя как младенца!

— О Аллах всемогущий! — растерялся маг, но тут же опомнился. — Но если так, о визирь, нет мне больше нужды в этой сабле, и я могу сказать тебя, что эти два купца все еще здесь и спят в дальней комнате, и талисман при них! Они только утром собирались...

— Единственное создание Аллаха, кому не должен был попасть в руки этот талисман, — царевна Бади-аль-Джемаль! — воскликнул аш-Шаббан. — И надо же было случиться, что она оказалась здесь, как будто у нее на службе джинны и ифриты! Ладно, о маг, сейчас мы пойдем в ту комнату, умертвим царевну и разобьем на мелкие куски талисман.

— Ты хочешь уничтожить талисман?.. — аль-Мавасиф, кажется, даже побледнел.

— Именно для этого я его и покупаю.

— Но послушай, о аш-Шаббан... Разве для того я рассказывал тебе про древнейший в мире талисман, и показывал, как его составляют, и толковал о его удивительных свойствах, чтобы ты уничтожил его? — с этими словами старый маг рухнул на колени. — Пощади талисман, о владыка! Тебе не будет от него вреда! Делай что хочешь со своей царевной, только пощади талисман! Другого такого нет во всем мире!

— Перестань шуметь и бесноваться, о маг, — сказал ему на это аш-Шаббан. — С царевной я разберусь сам, но и талисману настал конец. Вдруг кто-то еще, кроме царевны, пожелает пустить его в дело? Вдруг она кому-то доверила тайну этого талисмана?

— Тогда я буду шуметь и вопить, чтобы купившие талисман проснулись и защитили свое имущество! — объявил маг. — Мне все равно, что будет с твоими царевнами и с царевичами, но талисман должен остаться цел! Это сокровище, которому нет равных!

— Да ведь царевна обманула тебя, о глупейший из магов! — заорал аш-Шаббан. — Она подсунула тебе обыкновенную саблю, а ты собрался спасать ей жизнь!

И с этими словами аш-Шаббан выхватил мою саблю из ножен.

— В какой комнате они спят? — грозно спросил он.

— Ступай коридором, и когда отсчитаешь с правой стороны две двери, то за третьей...

Сабля свистнула. Маг, стоявший на коленях, повалился на бок. Голова еще с мгновение держалась на плечах, так остер был клинок и стремителен удар. Затем она покатилась в сторону.

А подлый аш-Шаббан большими шагами, припадая на хромую ногу, пошел по коридору, отсчитывая двери.