— Если бы ты знал это порождение скверны, аль-Мавасифа, ты не говорил бы так, о Хасан, — заметил Ильдерим. — С меня семь потов сошло, прежде чем я убедил его дать мне перстень в долг!

— Боюсь, что ты не записан в гадательных книгах, о Ильдерим, — сказала на это я. — Что же касается моего рода и меня, можешь не сомневаться!

— Ты же назвался сыном кади, о Хасан! — напомнил Ильдерим.

— Дай мне увидеться с этим магом, о Ильдерим, — сказала я. — И тогда посмотрим!

Поскольку открыть правду о себе я не могла, а с магом увидеться для меня было крайне важно, а Ильдерим не желал мириться с моими намеками, наш спор затянулся, и мы пререкались всю дорогу, до самого города, где первым делом отправились на рынок.

Уже вышли на рыночную площадь метельщики, а последние запоздавшие купцы собирались запирать лавки, когда мы подъехали к крытым галереям и сошли с коней.

— О правоверные, о купцы! — возгласил Ильдерим, и я отшатнулась, такой у него оказался зычный и пронзительный голос. — Вот вода из источника Мужчин! Всего капля этой воды — и евнух становится мужем! Одна капля — один динар — о правоверные!

Я так и не поняла, откуда вдруг взялась толпа, окружившая нас и взывающая о воде. Но то, что большинство составляли евнухи из гаремов местной знати, я поняла сразу.

— Послушай, о Ильдерим! — стала я дергать его за полу кафтана, пока он торговался, отливая воду и получая деньги. — Послушай моего совета! Нам немедленно надо убираться отсюда, о Ильдерим!

— Ради Аллаха, что за глупость пришла тебе в голову, о Хасан? — недовольно спросил Ильдерим. — Мы сейчас распродадим всю воду, и пойдем в хан, и нам принесут еду и вино, и наши покупатели станут нашими сотрапезниками, и мы устроим пир, а рано утром выедем в дорогу, к аль-Мавасифу!

— Мы не доживем до утра, о Ильдерим. Разве ты не понимаешь, что сейчас произойдет?

— А что такого может произойти, о Хасан? — даже не глядя на меня, ответил Ильдерим. Он уже распродал почти весь кувшин и как раз наклонял его, чтобы досталось и последним покупателям.

— О, если бы ты видел дальше собственного носа, Ильдерим! — воскликнула я. — Хорошо, продолжай торговать, а я лучше отойду в сторонку, ибо сейчас тут начнется побоище!

И я отошла и сняла с плеча лук, и отвязала наших коней, поскольку нам предстояло вскоре спасаться бегством.

Так и вышло. С шумом и воплями на рынок ворвался странный отряд. Составляли его почтенные старцы на мулах и их черные невольники, вооруженные до зубов.

— Где этот нечестивый купец?! — галдели они. — Мы снимем с него кожу! Его немедленно надо распять на городских воротах! Где этот сын разврата?!

Ильдерим не предвидел, что его покупатели первым делом выпьют волшебную воду, а затем поспешат пустить в дело вновь обретенное отцовское наследство, вызвав тем самым возмущение и переполох во всех окрестных гаремах.

Увидав эту буйную толпу, Ильдерим сперва раскрыл от изумления рот, а затем выхватил из ножен саблю — между прочим, саблю моего отца. Но я подскакала к нему, ведя в поводу второго коня, и он прыгнул в седло, и мы умчались, причем я еще успела послать назад несколько стрел — просто для острастки.

Когда же мы оторвались от этих преследователей, я посмотрела на Ильдерим и ахнула — он все еще прижимал к груди почти пустой кувшин.

— Тебе следовало бросить его и не утруждать себя, о Ильдерим, — сказала я.

— Там, на дне, еще осталось воды по меньшей мере на сотню динаров, — возразил он.

— Ну так перелей ее в какой-нибудь другой сосуд, — предложила я. — Разве ты собираешься всю жизнь путешествовать в обнимку с этим скверным кувшином, о Ильдерим? Разве тебе больше некого сжимать в объятиях, что ты так крепко схватился за этот гнусный кувшин? Давай я куплю его у тебя за четыре дирхема, чтобы душа твоя успокоилась, о Ильдерим!

— Погоди, о Хасан, — ответил мне Ильдерим. — Надо сперва найти другой сосуд. А у меня ничего нет, кроме вот этой чернильницы на поясе. Как по-твоему, не потеряет ли вода своих волшебных свойств от соприкосновения с высохшими чернилами?

— Аллах ее знает, о Ильдерим, — задумчиво сказала я. — Вот разве что те, кто от этой воды станет мужчинами, удивятся цвету своего вновь обретенного достоинства...

— Возможно, ты прав, о Хасан, — согласился Ильдерим. — В таком случае, придется продать остаток воды евнуху-негру, который не заметит такого надувательства.

Мы осторожно перелили воду в чернильницу и опять подвесили ее к поясу Ильдерима.

— Если мы немедленно тронемся в путь, то еще до полуночи будем у мага аль-Мавасифа, — сказал Ильдерим.

— Ну так едем, о Ильдерим! — воскликнула я.

И мы поехали.

Я сильно опасалась, что вот сейчас из-за какой-нибудь тучи появится джинния Азиза со своей неуемной любовью. Но Аллах уберег нас — мы благополучно добрались до жилища мага, и я, не избалованная за последние две недели благополучием, даже удивилась такой неожиданной милости Аллаха.

Маг и огнепоклонник вышел к нам, держась прямо, словно молодой кипарис, и было это не потому, что аль-Мавасиф был юн годами или же полон царственного достоинства. Совсем наоборот — ничего подобного в нем не было. А просто он носил тюрбан изумительной величины и, пожалуй, немалого веса. Если бы он в этом великолепном тюрбане хоть немного покачнулся, то тюрбан бы перевесил и маг полетел вверх тормашками.

По воле Аллаха, все его величие заключалось в этом тюрбане. Ибо дальнейшие события о величии не свидетельствовали. И если бы не помощь Ильдерима, все кончилось бы неудачей. Впрочем, помощь эта привела меня в ярость...

Сперва аль-Мавасиф приветствовал Ильдерима, а Ильдерим — аль-Мавасифа, и было это длительно и витиевато. Затем Ильдерим долго вручал магу те деньги, которые заработал на воде из источника Мужчин. И это сопровождалось изъявлениями всяческой дружбы и преданности, как будто не купец возвращал долг магу, а два государя заключали дружественный договор. И, наконец, дошло и до меня.

— Вот этот юноша, о аль-Мавасиф, тоже нуждается в перстне, ибо и его преследует своей любовью джинния, — сказал Ильдерим, выводя меня вперед. — Но это дитя, подобное обрезку месяца, тоже хотело бы получить перстень в долг.

— О Аллах, каких гостей ты мне посылаешь! — запричитал маг. — Воистину, наступил год долгов и должников, и никто не хочет платить сразу и без рассуждений! А ведь мой труд таков, что измерить его в динарах и дирхемах вообще невозможно! Порой для простенького заклинания мне требуются драгоценные благовония, одна горсть которых стоит горсти бадахшанских рубинов! До чего же оскудели правоверные, о Аллах! И не только простые смертные, вроде тебя, о Ильдерим, — недавно даже мой собрат по магическому искусству пытался получить у меня один талисман совсем без платы, утверждая, что талисман нужен ему для торжества справедливости! И он прислал ко мне гонцами подвластных ему духов, и я назвал цену талисмана, и оказалось, что он столько не может дать, и мы поторговались немного, и его гонцы улетели, а я остался оплакивать былое могущество магов — ибо когда же раньше магу недоставало денег для покупки талисмана?!

— Каменного талисмана царицы Балкис?! — выпалила я, не подумав ни секунды.

— Каменного талисмана царицы Балкис, о юноша, — подтвердил маг. — А откуда ты, ради Аллаха, знаешь о нем?

Не зная, что ответить, я с мольбой посмотрела на Ильдерима.

— Воистину, ты поторопился, о Хасан, — сказал Ильдерим. — О каменном талисмане мы хотели повести речь завтра, достигнув договоренности в деле о перстне. Но, может быть, лучше нам и о перстне поговорить завтра? А сейчас время совершить молитву и лечь спать.

— Ты прав, о Ильдерим, — согласилась я, — но только в безопасности ли мы здесь от происков Азизы?

— Оставь тревогу, о юноша! — с гордостью сказал маг. — Ты здесь находишься под защитой могущественных талисманов, и над каждым порогом я прочту заклинания, а плату за них мы прибавим к плате за перстень.

— Никаких заклинаний этот старый скупердяй читать не станет, а деньги с нас сдерет! — сердито воскликнул Ильдерим, когда нас после скромного ужина и молитвы отвели в предназначенное нам помещение. — Эта его лачуга хранит в себе столько всякого колдовского добра, что заклинания уже ни к чему. Его талисманы все ифриты за версту облетают. И надо же было тому случиться, чтобы он унаследовал всю сокровищницу своего учителя, не унаследовав его благородного нрава и прочих достоинств! Наложить заклятие на перстень аль-Мавасиф еще может, и сладить с загулявшим маридом тоже, но сам он никогда не составит настоящего талисмана.

— Ты разве знаешь магию, о Ильдерим? — спросила я, укладываясь на ковер. — Ты же простой купец.

— Если уж талисманами торгуют, то я должен знать их цены и свойства, — объяснил Ильдерим. — Все, что становится товаром, бывает для меня интересно, и я стараюсь узнать о товаре побольше. Как знать, может, по милости Аллаха я на старости лет буду торговать именно талисманами? Однако, скажи мне, о Хасан, что это за каменный талисман царицы Балкис и зачем он тебе вдруг понадобился? Имей в виду, что даже если старый грешник согласится изготовить тебе перстень в долг, то с талисманом это не получится. И подумай хорошенько, что для тебя важнее.

— Важнее всего на свете для меня каменный талисман, о Ильдерим, — сказала я, — и я готов выкупить его своей кровью. Так что придется мне, видно, избавляться от Азизы с ее любовью каким-то иным путем, лишь бы только заполучить талисман.

— Для чего он нужен? — спросил Ильдерим, ложась со мной рядом.

— Этот талисман должен спасти жизнь ребенка, о Ильдерим. А ребенок — сын моего брата, — честно ответила я. — И если в миг появления ребенка на свет рядом не будет этого талисмана, то ребенок погибнет, а это единственное дитя брата.

— Почему же у него не может быть других детей?

— Его убили, о Ильдерим. И я должен спасти его кровь...

— Клянусь Аллахом, о Хасан, я помогу тебе в этом деле! — воскликнул Ильдерим и хлопнул меня по плечу. — Если ты таков юношей, то каков же ты будешь, когда станешь мужчиной и у тебя вырастет борода?! Подобных тебе цари приберегают на случай опасности! Вот только упрям ты не в меру и норовишь, чтобы последнее слово всегда оставалось за тобой.

— Но если именно я сказал последние стихи? — вспыхнула я. — И именно я предупредил тебя, что разъяренные мужья прибегут на базар бить того купца, что сделал их евнухов мужчинами? Я говорил тебе об этом, но ты и слушать не желал! А когда выясняется, что я был прав, ты сразу же придумываешь какое-то мое упрямство и упрекаешь меня в собственных грехах!

— Во первых, о Хасан, последние стихи там, на ристалище, сказал не ты, а я. Во-вторых, о Хасан, незачем было меня предупреждать насчет нашествия мужей, в чьих гаремах произошел переполох. Я бы и без предупреждения с ними справился! А теперь ты до скончания века будешь попрекать меня и твердить, как попугай: «Вот видишь, я был прав!»

— Но если я и в самом деле был прав? — возмутилась я. — И если последние стихи были моими? И это ты приписываешь мне свои грехи, о Ильдерим, потому что именно ты норовишь, чтобы последнее слово осталось за тобой!

— Еще одно слово, о Хасан, и придется нам сразиться на саблях прямо здесь, в жилище аль-Мавасифа! — предупредил Ильдерим. — Мы же хотели сразиться на ристалище, но так там больше и не встретились, а жаль!

— Мы можем выйти и обнажить клинки под ночным небом! — предложила я.

— Не устаю поражаться твоей мудрости, о Хасан! — усмехнулся Ильдерим. — Там под ночным небом, немедленно налетит Азиза и спасет тебя от ударов моей сабли! Так что лучше уж нам решить наконец все наши споры здесь.

— Ты упрекаешь меня в трусости, о Ильдерим? — я чуть не задохнулась от ярости. — Ты хочешь сказать, о шелудивый пес, что я собираюсь выйти под ночное небо ради того, чтобы джинния похитила меня и спасла этим мою жизнь?!

— Постой, о Хасан, не хватайся за мою саблю, здесь для настоящего поединка все равно мало места, — сказал Ильдерим. — И обменяемся наконец клинками. Твой для меня все-таки легковат. Давай лучше дождемся утра, и сразимся при дневном свете, когда джиннии не летают, и пусть поможет тебе Аллах, о дитя! Держи свою саблю и отдай мне мою.

Я протянула ему его саблю и хотела было взять свою, но он удержал ее.

— Откуда у сына кади клинок, достойный царей и царских детей? — спросил он.

— Этот клинок подарил мне брат, а он получил его от нашего отца, а где взял его отец, знает только Аллах великий, могучий, — ответила я, и это было чистейшей правдой. А говорить о том, что отец был царем и брат тоже был царем, я не стала, поскольку об этом он меня не спрашивал.

— Закрой глаза и засыпай, о Хасан, — сказал Ильдерим. — Завтра мне предстоят два сражения — с тобой и с аль-Мавасифом. И начну-ка я лучше с аль-Мавасифа, чтобы в случае моей смерти ты все-таки получил свой талисман, а в случае твоей смерти я, так и быть, отвезу его жене твоего покойного брата, чтобы он охранял рождение ребенка.

Мне захотелось попросить у него прощения за свои грубые слова, ведь он вел себя не как купец, а как благородный вельможа, средоточие доблести и достоинств. Но нас, царских дочерей, учат обычно наступать, а не отступать, настаивать на своем, а не просить прощения. Да и кто он такой, этот купец из басры, чтобы царская дочь унизилась перед ним? Словом, я не сумела побороть в себе царскую дочь, да и не слишком старалась. Ибо если в моих бедствиях у меня отнимется еще и гордость, что же мне тогда останется?

Наутро мы, позавтракав, стали разбираться с талисманом.

— Если вы, высокочтимые, думаете, что талисман можно положить за пазуху и унести, то вы ошибаетесь, — сказал аль-Мавасиф. — Его следует установить должным образом, и все необходимое для этого у меня есть. Более того, думая, что посланцы того мага дадут за талисман настоящую цену, я подготовил эти необходимые предметы и прочитал над ними заклинания, и окурил их благовониями, и начертил на них знаки. Но за каждый из этих четырех предметов придется заплатить особо, а без них сам талисман не имеет смысла.

Мы с Ильдеримом переглянулись, и в его взгляде я прочитала такие слова: «Не поручусь, что спутников для талисмана он не придумал только что, а уж заклинаний над ними и подавно не читано!»

Но вслух Ильдерим сказал, что мы хотели бы увидеть все вместе — и талисман, и то, что ему сопутствует.

Аль-Мавасиф провел нас в круглую комнату с единственным окном в куполе потолка, хранилище его свитков, таблиц и совершенно непонятных вещей. Там он достал мешочек из тонкой кожи и выложил из него на столик пять камней разной формы и цвета. На камнях были зарубки и знаки.

— И это — знаменитый талисман царицы Балкис? — недоверчиво спросил Ильдерим. — Поистине, я наберу тебе, о аль-Мавасиф, таких камушков на любой дороге, и это не будет стоить мне ни динара.

— Иди и собирай камушки, о Ильдерим, — миролюбиво сказал маг. — От того, что не стоит и динара, проку тоже будет в лучшем случае на два дирхема, о купец.

— Аллах тебе судья, о мудрец, — ответил на это Ильдерим. — И сколько же хочешь ты за эти камни, во всем подобные придорожным? Я надеюсь, ты уступишь их за сотню динаров?

Маг даже отшатнулся от него.

— Знаешь какова цена этого талисмана? — зловеще спросил он. — Я хочу за него сто невольниц белых и сто невольниц черных, и пусть цена каждой белой невольницы будет десять тысяч динаров, а цена каждой черной — пять тысяч динаров! И каждую невольницу должен сопровождать черный невольник, ценой в три тысячи динаров, и в ухе у невольника должна быть золотая серьга с жемчужиной, а цена каждой жемчужины должны быть пятнадцать тысяч динаров! И на каждой невольнице должно быть одежд и украшений не меньше чем на десять тысяч динаров! И еще мне нужно сто мешочков мускуса, и сто шкатулок с нардом, и другие благовония — по твоей щедрости, о купец!

— Ты помрешь, о аль-Мавасиф, не дождавшись покупателя, который приведет тебе этих невольниц и невольников с золотыми серьгами! — воскликнул Ильдерим. — Убавь, о мудрец!

— Для этого талисмана будет оскорбительно, если я продам его за малую цену, — сказал маг. — Впрочем, о Ильдерим, я могу немного уступить, но тогда вырастет цена за спутников талисмана. Как ты на это смотришь, о купец?

— Я преклоняюсь перед твоей мудростью, о мудрец! — отвечал на это Ильдерим, и в глазах у него вспыхнул огонек.

Огонек этот вспыхнул ранним утром, и горел он весь день без передышки, а окончательно это дело решилось около полуночи, и страшно было подумать, что оно могло затянуться еще на несколько минут.

— Когда вы, о покупатели талисмана принесете его в помещение, где он будет охранять младенца, то сперва вы составите камни определенным образом, а потом в северном углу помещения вы положите это зеркало...

Зеркало, что он достал, было времен царя Сулеймана, и только потому могло стоить немалых денег, но вот, кроме древности, других достоинств у него не было и отражать мое лицо оно по скверности характера вообще не пожелало.

— В южном углу пусть стоит этот флаг...

Пестрый флажок величиной с мою ладонь на длинном заостренном древке торчал из вазы. Маг вынул его и положил рядом с зеркалом.

— В восточном углу следует поставить шкатулку...

Шкатулке красная цена была два или три дирхема.

— А в восточном... Эй, Али, сын греха, принеси своего разноцветного господина!

Черный раб принес плетеную из тонких прутьев клетку. В ней сидел огромный попугай с хохлом и крючковатым клювом с мой кулак величиной.

— О р-р-распутники, согр-р-решившие вчер-р-ра с обезьяной! — приветствовало нас это бедствие из бедствий. — Ср-р-рам!

— И ты настаиваешь, о аль-Мавасиф, что этого сквернословца следует посадить в восточном углу комнаты? — осведомился Ильдерим. — Хорошим же вещам научит он младенца!

— Это неизбежно, — сурово заявил аль-Мавасиф. — В углах должны быть флаг, зеркало, шкатулка и попугай, причем над каждым из них я читал заклинания, и они обладают силой, и талисман без них — не больше чем кучка камней.

Попугай раскачался на своем кольце, подвешенном к потолку клетки, и уставился на меня левым глазом.

— Меж бедер-р-р твоих — пр-р-рестол халифата! — заорал он и подмигнул мне.

— Уж не вселился ли шайтан в твоего попугая, о аль-Мавасиф? — спросил Ильдерим. — Воистину, эта птица своей руганью разрушит все чары талисмана!

— В тебя самого вселился шайтан, о Ильдерим! — рассердился маг. — Этот попугай долгие годы прожил в гареме знатного вельможи, и я купил его за большие деньги!

— Вот там в него и вселился шайтан! — отрубил Ильдерим. — Не найдется ли у тебя, о мудрец, другого попугая, не столь образованного? Этот слишком много знает! Не так ли, о Хасан?

Я молча кивнула, поглядывая на попугая. Откровенно говоря, птица начала мне нравиться. Он выговаривал слова очень чисто и внятно, даже сохраняя человеческую интонацию.

— Меж бедер твоих вселился шайтан! — заорал мне прямо в лицо этот скверный попугай. Ильдерим расхохотался и накрыл клетку своим плащом.

— Вот перед вами весь талисман, о покупающие! — провозгласил маг. — Цену камней вы знаете. За зеркало я прошу у вас сотню динаров, за флаг — две сотни, шкатулку я ценю в четыре дирхема, и попугай обойдется вам в пятьсот динаров. Причем после того, как талисман сыграет свою роль, вы можете пользоваться и зеркалом, и шкатулкой по их прямому назначению. А попугая вы можете выгодно продать, потому что на такую птицу всегда найдется любитель. И таким образом вы выручите обратно часть денег.

— Начнем со шкатулки, о маг, — приступил к торгу Ильдерим. — Ее цена нас с Хасаном полностью устраивает. Вот тебе четыре дирхема, аль-Мавасиф, и давай сюда шкатулку.

— Я продал тебе шкатулку за четыре дирхема, о Ильдерим, — и с этими словами аль-Мавасиф взял монеты. — Но не понимаю, откуда ты возьмешь двести невольниц и сто невольников, которые понадобятся тебе немедленно? Я допускаю, что мускус и нард у вас с собой, о купцы, в седельных сумках ваших коней, но где же все остальное?

— Терпение, о аль-Мавасиф! — воскликнул Ильдерим. — Давай поторгуемся! Ты требуешь в уплату за талисман двести невольниц, сто невольников и еще много всякой мелочи. Убавь, о мудрец! Что ты скажешь о том, чтобы получить пятьдесят невольников, но зато не черных, а белых, из аль-Кустантиди?

Я хотела было напомнить Ильдериму, что нет у меня никаких невольников, ни черных, ни белых, ни с серьгами, ни в ожерельях! Но однажды я уже вмешалась в его игру, и ничего хорошего из этого не вышло.