Помоги проекту - поделись книгой:
– Ножки? - переспрашивал Саша.
– Вены! - уточнял Ян. Потом он выпил пару дринков местного фирменного коктейля, потребовал по-польски у бармена «Кровавую Мери», а когда тот выполнил заказ, долго препирался с ним, сварливо требуя влить вместо томатного сока то, «что там должно быть». Наконец Саша, с неудовольствием прислуживающийся к этому спору, вытолкнул Яна на площадку, говоря: «Иди, иди, потанцуй вон с теми… венами в красном». Когда Ян, протискиваясь сквозь толпу и поминутно извиняясь перед толкаемыми «проше ми выбатшить, пшекленто быдло» - «Прошу прощения, проклятые скоты»-польск.)
) удалился, Саша по запарке хлопнул заказанную Яном «Кровавую Мери» и тут же был принужден стремглав бежать в туалет. Когда он вышел, то застал в вестибюле Яна, который объяснял массажистам и полисменту: «Ясновельможне Панове, паненка, с которой я танцевал, убегала не потому, что я ее обидел, то не можно! Мы просто оказались у зеркала, и ей показалось, что она танцует одна, а я не успел ей объяснить, что я не отражаюсь в зеркале, потому что…» Тут Саша взял его за плечи и, улыбнувшись как можно очаровательнее страдникам, сказал: «О, пожалуйста, не обращайте на него внимания, это мой родственник из Польши, он немножко странный, но очень хороший врач!» Зачем он ввернул врача, Саша вряд ли бы объяснил, но его речь удовлетворила охрану порядка, и Саше вовремя удалось пресечь широкий жест Яна, которым он пытался подарить «пану полицейскому» наполеондор. Саша снова потащил Яна к бару, выговаривая ему по дороге: «Прекрати корчить из себя князя Понятовского!», на что Ян вполне серьезно отвечал: «Хорошо, я буду корчить маркиза де Сада!» После этого Ян снова донимал бармена польским, указывая на поставленные в витрине бутылки и спрашивая: «Цо то ест!», на что бармен неизменно вежливо отвечал, что это никто не ест, но все пьют. Саше это надоело, он пригрозил Яну, что перейдет на старославянский, и вообще потребовал дисциплины в рядах. Когда он убедился, что это требование невыполнимо, то оставил Яна на попечение хорошенькой брюнетки, давно строившей ему глазки, и, дабы не растерять с таким трудом добытый хмельной угар, кинулся в веселье. Добавить до кондиции неожиданно помог один из массажистов, который заманил Сашу в темный уголок и спросил, не желает ли его родственник из Польши сигареты с фирменной начинкой. Саша ответил, что, разумеется, желает, и, тут же расплатившись презентованной Яном еще накануне десятидолларовой купюрой, выкурил подряд две сигареты с гашишем довольно высокого качества. Веселье после этого сделалось достаточно неуправляемым, Саша станцевал несколько невообразимых танцев, тем более, что рок-группа окончательно перешли па «хэви-метл», и вспыхивающее освещение совершенно лишило танцующих чувства реальности.
… Снова он подошел к Яну после посещения туалета, где не обнаружил своего отражения в зеркале над умывальником. Ян был занят: он вдохновенно объяснял хорошенькой брюнетке различие между мертвым и живым вампиров, на что девица, восхищенно ахая, отвечала неизменным вопросом: «А какая разница между несфератум и педерастом?» Ян хмурился и переходил на латынь. Наконец, когда Саше удалось привлечь его внимание, он холодно выслушал его сбивчивые объяснения насчет того, что он, видимо, умер и в зеркале теперь не отражается, пощупал пульс, попытался в проблесках «мигалок» определить зрачковый рефлекс и туманно ответил: «Слух, что лечил тебя я, лжив, - ты жив. Иди и смотри хорошенько». Саша последовал его совету и вскоре вернулся с радостным известием, что, действительно, обнаружил себя в зеркале, причем даже не одного, а двух, на что девица в своей обычной восторженной манере заметила, что обожает двойняшек и готова переспать с ними обоими. На что обиженный такой быстрой переменой ее внимания Ян холодно заметил, что вообще считает выражение «переспать» в отношении женщины приличествующим фригидности и импотентности, чем окончательно запутал тему. На что брюнетка ответила, что выражение «трахаться», как и СПИД, занесли к нам американцы, и, наварное, оно порождено игрой в кегли, которая у них там популярна, на что Саша… впрочем, тут дискуссию приелось закрыть, поскольку зажегся общий свет, музыка стихла, и администратор поблагодарил всех и попросил заходить еще, что в переводе означало «выметайтесь отсюда, да побыстрее».
На улице царила великолепная лунная ночь, девица охотно впорхнула в первую же распахнувшуюся перед нею автомобильную дверь, сделала друзьям ручкой и окончательно освободила их от своего присутствия. Саша и Ян тут же о ней позабыли и решили, что идти спать в таком состоянии - расточительство чистой воды. Кстати, о воде - можно пойти на «графопад» и искупаться. Туда они и направились, не заметив подростков, которым очень понравился такой поворот их рассуждений. Стараясь держаться в тени, малолетние любители легкой поливы двинулись следом за намеченными жертвами, выбирая удобный для нападения момент.
Таковой момент игл представился, когда друзья вступили в затененный высоким кустарником поворот тропинки перед спуском к «графопаду». Слева поднимался крутой облысевший склон, справа, скрытый растительностью, уходил вниз, к морю, короткий обрив.
– Эй вы, лохи! - громко сказал самый старший, настолько лохматый и рыжий, что это было заметно даже в рассеянном лунном свете.
– Сам ты полтергейст! - ответил Ян не оборачиваясь и увлекая Сашу дальше, на ярко освещенный луной участок дорожки.
– А ну стоять, козлы!
Ян аккуратно подхватил Сашу, попытавшегося принять боевую стопку, поднял и усадил его на приткнувшийся к склону огромный валун высотой с человеческий рост: «Посиди, амиго Алехандро, пока я проконсультирую сих юных эстудиамос по вопросам этики и эстетики. Чем могу служить, джентльмены?» Поняв, что фактор внезапности упущен, старший, видимо, славно «курнутый», выхватил нож, подскочил к Яну и ударил его в живот, всадив лезвие по самые «усики», Ян согнулся пополам и захныкал: «Мой бедный животик, не переварить тебе сегодняшнего ужина!» Второй недоросль издал вопль поросенка, на которого наступила лошадь, раскорячился и лягнул Яна ногой в лицо. Ян неожиданно легко уклонился, подхватил ого ногу за пятку и некоторое время принуждал нападавшего прыгать на одной ножке, при сем приговаривая: «Баба сеяла горох, прыг-скок! Обвалился потолок, прыг-скок!» После чего резко вывернул противнику стопу, заставив развернуться на 180 градусов, а затем толчком отправил его под откос. Отряхнул руки, вытащил из живота нож и вложил в руку старшему, который, по-видимому, был близок к состоянию, которое среди гипнотизеров называется «восковой гибкостью» или «пластилиновым болваном».
– Ну, что ворон ловишь? - строго спросил Ян. - Взялся резать, так режь, вон, товарищ твой смотрит, учится. Да, забыл спросить, а ножик у тебя острый? Смотри, чтоб не больно зарезал. Учти, бить нужно вот сюда, под сосок, как бы насаживая человека на нож. Давай!
Рыжий главарь сделал несколько неуверенных движений одеревеневшими ногами, с видимым усилием размахнулся и воткнул нож между ребрами.
– Так-так, уже лучше, хотя… - Ян вынул нож без единой капли крови, рассмотрел лезвие, осуждающе поцокал языком и разломал финку в пальцах, как безопасную бритву.
– Дрянная сталь, сразу видно - сам делал. Меня такой уже раз убивали - пустой номер, ничего не вышло. И чему вас только в лицеях учат?
– М а - м а, - по складам произнес рыжий и сделал попытку удрать с места событий вслед за своим последний подельником, который сверкал подметками кроссовок ужо где-то в районе «графопада». Ян неожиданно даже для Саши расчетверился и, взявшись за руки, обступил неудачливого правонарушителя со всех сторон.
– Дорогие ребята! - начал он медоточивым голосом. -Родине нужны ваши молодые руки и юные горячие сердца! Кстати! - тут он сошелся, обратившись в черного кота размером с Фокстерьера, прыгнул подростку на плечо и, вцепившись когтями в ухо, зашипел: «Должен тебе сообщить, мой любознательный друг, что сердце состоит из предсердия, желудочков и…» Тут вконец ополоумевший юнец кинулся сломя голову вверх по склону, поминутно срываясь и становясь на четвереньки, а Ян порхал за его плечом и зудел: «Ты должен также помнить, что значение «ПИ» составляет три целых, сто сорок одна сотая… Только тот, кто не страшась усталости карабкается по ее каменистым тропам!… У-гу-гу! Плюс компьютеризация всея Руси! Призрак бродит по Европе - призрак коммунизма!» Парень заорал, скатился вниз, мимо Саши, который заботливо поинтересовался: «Ну что, Джек Потребитель, в штаны не наклал?» После чего малолетний правонарушитель наконец получил возможность задать стрекача по дороге к поселку, чем незамедлительно и воспользовался. Опомниться ему удалось только около заброшенной лесопилки, где он сумел даже закурить и перевести дух.
Его потревожила вышедшая из кустов обыкновенная корова, которая подошла вплотную и принялась с интересом принюхиваться.
– Да пошла ты, скотина, - оттолкнул он рукой ее морду и измазался теплым и липким. Что-то заставило его зажечь спичку, и когда он поднес ее поближе к коровьему носу, то увидел невероятно кровавую харю с печальными карими глазами. Па руке тоже была кровь…
Рыжий тихонько завыл, повернулся и поплелся куда-то в темноту, всхлипывая, размазывая окровавленной рукой слезы и сопли, неостановимо бормоча при этом: «Все, бля, докурился, все, бля, докурился…» И когда из кустов на обочину бесшумно выдвинулся невиданный белоснежный Зверь, рыжий только махнул на него: «Иди ты, Шарик, на хрен, тебя еще не хватало» - и ушел, провожаемый изумленным взглядом алых глаз, повторяя свое бесконечное присловье насчет того, что докурился…
Утро мало чем отличалось от обычных похмельных утр за исключением того, что Саше было несколько легче, чем Яну, ибо он употреблял алкоголь внутривенно. Ян, поднявшись, некоторое время рассматривал свой туманный лик в зеркале и сокрушался непонятно: «Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» Саша пошевелил языков и обнаружил, что тот сух и малоподвижен. На его жалобу Ян ответил, что его огорчает обнаружившееся накануне сашино пристрастие к наркотическим веществам, что в совокупности с идеализмом и дарвинизмом делает его морально-психологический портрет малопривлекательным. В такой портрет я бы тебе не советовал вселяться, как принято у некоторых наших коллег. А чтобы привести в порядок свой артикуляционный аппарат, я тебе рекомендую прополоскать рот водой и произнести в качество упражнения: «Еду я по выбоинам, из выбоин не выеду я, как делают актеры-речевики», - закончил Ян и отправился по своим делам в поселок. Саша прополоскал рот, почистил зубы, отметив, что клыки его на вид не претерпели никаких изменений, и принялся тренироваться с выбоинами. Получалось нечто совершенно нецензурное, и вскоре он это дело забросил, предпочтя уходящие в несуществующую даль паровозы, локомотивное чтиво настолько развлекло Сашу, что он не заметил, как пролетело несколько часов, и удивился, что Ян вернулся так быстро.
Ян поставил на стол давешний термос со словами: «Кушай, толстовец, это вегетарианское, пастухи резали барана, я попросил свежей крови для вскармливания своего любимого щеночка кавказской овчарки. Налей, кстати, и мне - я же не мог, как ты понимаешь, питаться у них на глазах или пикниковать где-нибудь на лужайке».
– Значит, я щенок, да еще и кавказской овчарки. Ты неистощим на оскорбления, - проворчал Саша, разливая кровь по стаканам.
– Хорошо, в следующий раз я скажу им чистую правду. Кстати, я не очень хорошо понимаю по-черкесски, но они говорили какие-то странные вещи.
Ян медленно выцедил свой стакан и попросил Сашу налить еще.
– Они говорили о корове, морда которой запачкана кровью и которую нашли около заброшенной лесопилки, где обнаружили труп.
– Какой труп?
– Кто-то из компании вчерашних недоносков или, скорее, их товарищей по лагерю попал в пилораму. Все удивляются, почему она вообще заработала.
Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Ян потер себе виски и постучал по лбу, а Саша с угрозой спросил: «Опять твои штучки, кровосос проклятый?»
– Зато ты в оскорблениях весьма однообразен. Я же не какой-нибудь разнузданный вурдалак, я - честный вампир, притом из хорошей интеллигентной семьи. Просто я не все детали вчерашнего празднества могу припомнить.
– А лекцию по теории вампиризма, которую ты читал какой-то шлюхе в баре помнишь? А как пытался объяснить полицейскому, почему не отражаешься в зеркале? А как цитировал Маркса в животном облике?
– В каком смысле - в «животном»? Если речь идет о степени моего опьянения…
– Опьянение само собой. На нас напали с ножом, и ты с ними дрался, оборачиваясь котом, нетопырем и черт знает кем еще.
– В самом деле? - Ян был смущен. - Столь активный отдых не входил в мои планы. Доедай, умывайся, пойдем. Надо осторожненько навести справки и загладить возможные последствия.
…Погода не баловала курортников: на небе снова была высокая, но достаточно плотная облачность, море слегка штормило. Поэтому на небольшом базарчике, укомплектованном пивным ларьком и шашлычной, было многолюднее обыкновенного. Потеревшись среди отдыхающих, выпивающих и торгующих, Ян и Саша получили следующее изложение ночных событий. Какой-то не то упившийся, не то укурившийся дебил из бойскаутского лагеря притащился зачем-то на лесопилку, умудрился запустить ее, да еще и угодил в пилораму, где его разделало в клочья. Полиция дала предварительную квалификацию происшедшему как несчастному случаю, но поселок выдвигал свою версию, согласно которой его казнили собственные дружки, отъявленные уголовники, за какую-то провинность, либо из-за девки. Нашлись добровольные гиды из пивных засегдатаев, которые сводили целую группу желающих непосредственно на место происшествия, где все необходимые следственные действия уже были произведены и земля обильно посыпана песком. Однако на всякий случай здесь еще дежурил полицейский из местных, который, томясь от вынужденного безделья, охотно давал комментарии происшедшему от имени властей. Это был тот самый полисмент, что дежурил вчера на дискотеке. Улучив момент, Ян побеседовал с ним и выяснил, что ничего особенного давеча они не совершили. В свою очередь полицейский поинтересовался, но причинили ли им вчера каких-либо неудобств «эти лагерные придурки». Саша и Ян в один голос заявили, что все было в полнейшем ажуре. Они отошли в сторонку, и Ян, покрутив аристократическими кистями перед носом у Саши, заявил: «Ну вот видишь - ручки чистенькие, зубки беленькие, и нет из них кровушки загубленного имбицила!» Саша, все еще томимый смутным беспокойством, сказал: «Этого мало. Ты вчера кроме князя Понятовского разыгрывал еще и кота Бегемота, и если после твоих вдохновенных художеств кто-нибудь из этих тинейджеров угодил в больницу или дурдом - я ничуть не удивлюсь. Но я требую, чтобы ты, выражаясь языком юридическим, «загладил последствия», иначе мы крупно поссоримся. Ты можешь воспользоваться для этой цели гипнозом?» Ян шутливо раскашлялся: «Так пан собе хцет! Демонстрирую». Он подошел к полицейскому и учтиво поинтересовался: «А скажи-ка мне, голубчик, кто у нас теперь на царствии?» Полицейский по-уставному вытянулся во фрунт и ответствовал: «Так что Ея Императорское Величество Императрица Анна Иоанновна». Ян благосклонно кивнул и протянул ему пятиалтынный: «Выпей, любезный, за мое здоровье», на что получил подобострастный ответ: «Покорнейше благодарю-с!»
– Ну как, годится?
– Вполне. Пошли искать вчерашнюю команду… Только скани мне, откуда у тебя пятиалтынный?
Ян рассмеялся: «Оттуда, откуда же и императрица, мой внушаемый друг!»
…Рыжего они нашли в полупустом лагере, в отдаленной беседке, где тот с упорством тихопомошанного водил пальцем по страницам какой-то книги. Увидев друзей, главарь-неудачник вскочил на перильца и вцепился в столб. Книга упала, и Саша прочел название: «Лечение наркотических психозов».
– Стоять. Спокойно, - сказал Ян негромко, но очень властно. - Иди сюда и ничего не бойся. Присядем. Вот так. Поговорим о тебе и твоих друзьях, все начистоту. Период раннего детства можешь опустить: мать-стахановка, отчим-уголовник, лесбиянка-воспитательница, классный руководитель-педофил и участковый-мафиози меня не интересуют. Кто твои вчерашние друзья, которых ты мне так и не представил, и что с ними теперь? И что ты делал вчера, после того, как мы расстались?»
…По море того, как он говорил, бесстрастно и монотонно, Сапа все больше успокаивался: пацаны, изрядно перепуганные и поцарапанные, сегодня же утром собрали манатки и, не попрощавшись, удрали самой ранней электричкой. Он бы тоже удрал, потому что понял, что у него «потекла крыша», но никак не мог собраться с мыслями и решил найти в библиотеке книжку, которая бы ему помогла разобраться с головой. Чем он и пытался заниматься до прихода Саши и Яна. О погибшем он знал только, что тот отказался идти с ними на дискотеку, потому что «уломал Вальку на палку», именно ее он и ожидал на лесопилке, а что и как там с ним получилось, он не знает. По когда он добрался до коровы, Ян, до этого спокойный, насторожился.
– Ну что, любитель черного юмора, дошутился? - заметил по этому поводу Саша.
– Я надеюсь, что ты, в добавок ко всему, не индуист? - огрызнулся Ян. - Не хотел бы услышать от тебя мораль еще и по коровьему поводу. Она не хищник и просто подохнет без пищи в ближайшее время. Саша выразил в этом сомнение, но Ян уже не слушал его.
–К черту, хватит! Мы приехали сюда отдыхать, а не плодить новые проблемы. Если услышим что-нибудь об этом травоядном вампире, тогда и будем ломать себе головы. В конце концов, этот придурок рассказывает только то, что восприняло его возбужденное нашей дракой сознание. Он мог элементарно галлюцинировать. Не забывай, что он тоже любитель балдей-травы, как некоторые. Все! Эй ты, жертва контрацептивного дефицита! Слушай и выполняй! Ты не видел и ничего не знаешь ни обо мне, ни об этом парне, ни о том, что здесь происходило. С твоей головой все в порядке отныне и навеки. Завтра же ты уедешь отсюда в свой родной Пролетайск и заделаешься активистом в учебе и в… экологическом движении. Конец связи, иди в свой корпус. Пойдем, Алекс, мои глятеусы истосковались по каменным плитам «графопада» и естественному гидромассажу.
Поселок Графское мирно спал, залитый светом яркой, как вокзальная лампа-«солнце» луны. Спал и необычно рано утихомирившийся лагерь в бывшей усадьбе: события минувшей ночи никого не вдохновляли на поиски новых приключений. Слабый ночной бриз временами трогал черную сонную листву. Б зарослях кизила журчали квакши, заливались сверчки, сова-сплюшка оповещала неведомо кого: «Сплю, сплю, сплю…» Плескалась в лимане рыба, монотонно шумел своими каскадами «графопад», а над ним, на скале, на такой высоте, с которой открывался вид на все Графское, беззащитное, как уснувший пьяница, стоял жуткий и невозможный, как порождение ночного кочмара, Зверь, чья шерсть так же отливала лунным серебром, как и в предыдущие полнолунные ночи-убийцы, когда неведомая никому сила выпускала этого неуловимого монстра на кровавую и непонятную охоту. Пасть Зверя уже была в крови: он только что расправился с блуждавшей в районе заброшенной лесопилки коровой. Корова сломала дверь сарайчика, куда ее заперли от греха подальше озадаченные ее окровавленной мордой хозяева, и вышла навстречу собственной смерти.
Разрешив, таким образом, сам того не зная, проблему, с которой столкнулись минувшим днем два приятеля-вампира, Зверь смотрел на лагерь и ожидал Своего Часа. Там, в этом лагере, в отстоящем отдельно от других зданий старинном графском особняке, была главная Добыча: человек немного не в своем уме, который прошлой ночью п р о ш е л м и м о. Зверь не знал, почему так случилось. Возможно, потому, что человек не убежал в ужасе, соблюдая неписанный ритуал охоты, или по другой причине - Зверь не думал об Этом. Его вел к намоченной жертве тот же самый инстинкт, который каждое полнолуние властно призывал его выполнить великий акт Убийства, не мотивированного ни голодом, ни личными мотивами, ничем другим, кроме Долга Убивать. Зверь не думал ни о чем вообще. Он знал, что нужно убить того, кто п р о -ш е л м и м о. Потому что мимо Зверя никто не имел права проходить, оставаясь при этом в живых.
Его Час настал, и Зверь, задрав морду к луне, издал свой рев. «Я иду! - означал этот ров, - Смерть идет!» Длинным, великолепные и невероятным в своей силе прыжком, больше похожим на полет, он скрылся в зарослях, спускающихся к лагерю.
… Несколько человек из обслуживающего персонала бойскаутского лагеря - две женщины и трое мужчин - проснулись от истошных криков и невообразимого шума в старом корпусе, куда во время пересменки переселились «неблагополучные», как называли между собой группу «педагогического выравнивания». Вообще, шум и вопли, время от времени производимые «неблагополучными», успели уже всем порядком надоесть и означали, что они либо обкурились, либо напились, либо просто дурачатся. Всерьез выяснять отношения они уходили куда-нибудь за территорию. Сейчас же крик был таким, что действовал, как наркотик страха: единственным всепобеждающим желанием всех, кто его услышал, было -бежать без оглядки, куда глаза глядят. Что персонал поначалу и сделал, выскочив за ворота лагеря, на дорогу, ведущую к морю. И, несмотря на то, что среди них были достаточно закаленные воспитатель и плаврук, а также женщина-замначальника лагеря, имеющая за плечами семь лет работы в воспитательно-трудовой колонии, они долго не решались приблизиться не только к Старому, но и к административному корпусу, чтобы позвонить в полицию. Наконец, поборов в себе этот странный, необъяснимый ужас, они связались с участком, а самые смелые из них, вооружившись фонарями, баграми с пожарных щитов и стареньким ружьем начальника лагеря, подошли к распахнутым дверям, заглянули внутрь и в душе тут же об этом пожалели.
Первое впечатление было таким, будто в коридоре и единственной обитаемой спальне разорвалось несколько гранат. «Наступательных, штурмовых, с вакуумным эффектом», -как пытался описать позже эту картину плаврук, отставной десантный офицер. Однако, когда зажгли свет, зрелище сделалось еще более ужасным и невыносимым, чем в свете фонарей. Мебель, постели, ковровые дорожки и растерзанные тела представляли собой какую-то невообразимую кровавую кашу. Трудно было даже сказать, сколько именно человек здесь погибло. И уж совсем невозможно было даже представить, хотя бы в общих чертах, что же вообще тут произошло…
… Когда, наконец, лагерь наполнился светел фар и всполохами «мигалок» машин полиции и «Скорой помощи» (которые понадобились, чтобы оказать помощь тем сотрудникам лагеря, которые сделалось худо от увиденного, и вывезти в район тела, вернее то, что от них осталось), оперативной группой из свободных от крови участках пола и на грунте у корпуса были обнаружены следы какого-то крупного животного. И постепенно среди толпы, собравшейся из жителей соседних домов, разбуженных шумом и сиренами машин, вначале тихо, а затем, когда появился спешно прибывший Старший егерь района, в полный голос зазвучало слово «волки». Это слово сделало то, чего не смогли добиться заспанные полисмены, уговаривавшие людей разойтись: толпа стихийно рассосалась. Каждый поспешил ненадежнее запереть хлипкие двери курортных домиков, однако, никто в поселке уже, разумеется, не смог уснуть до самого рассвета.
Саша относительно спокойно проспал всю ночь, лишь под утро сквозь полусон отметил возвращение Яна, который провел всю ночь, по его словам, «у дамы столь страстной, что едва удалось побороть искушение присоединить ее к нашей дружной компании добрым укусом в великолепную шею». Намеченная было прогулка к морю сорвалась благодаря возбужденному хозяину, который сказал: «В бойскаутском лагере настоящая бойня, говорят, какие-то волки-людоеды. Там сейчас половина поселка. Ничего не понимаю - откуда здесь волки? Кроме самих лагерников тут в округе сроду никаких волков не было. Надо идти смотреть». Ян и Саша присоединились к нему и вскоре влились в толпу, при свете дня снова затопившую территорию вокруг лагеря. Кроме нескольких экспертов, возившихся со своими приборами и аппаратами и ни на какие вопросы не отвечавших, увидеть ничего не удалось, поэтому друзьям пришлось довольствоваться слухами, в обилии циркулирующими в людское массе.
– Волки, огромные, штук десять, ночью пришли, взвыли и накинулись. Вех малолеток перегрызли, век воли не видать! - клялся некто жилистый и татуированный. - Своими глазами видел, я вон там, у почтовых ящиков курил.
–Эй! Нет, неправду врешь? - авторитетно перебил его лоснящийся всеми участками открытого тела владелец шашлычной. - От почтовых ящиков деревья только видно и дорогу в другую сторону. А сам ты вчера нажрался, как пьяный алкоголик, и спал во дворе, я видел.
– Да что ты там видел, мангал ходячий!
– Молчи, вошь лагерный!
– …и… ах ты… да я… с твоей……мамой ламбаду танцевал!
– Что-о?!
Состоялась короткая потасовка, и, когда подбежал ближайший полисмен, жилисто-татуированный удрал к своей калитке, держась за ушибленную тяжелой рукой шашлычника грудь.
Ян взял Сашу под руку: «Идем, побродим вокруг, здесь все равно никакой информацией не разживешься».
Они отправились вдоль ограды лагеря туда, где народу было поменьше, а полицейское оцепление - пореже. В лагере ничего особенного не происходило, если не считать появление человека в штатском, которому наблюдавший за оцеплении; лейтенант почтительно козырнул пытался негромко о чем-то докладывать. Человек был, как показалось Саше, совершенно седым и носил непроницаемо черные очки.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
«БЕЛАЯ ТВАРЬ»
Ян отпер дверь своим ключом, и Саша, вошедший следом за ним, отметил про себя, что испытывает странное ощущение: ему на мгновение показалось, что он вернулся в дом своего далекого детства, который, странно изменившись, может сниться всю взрослую жизнь. Это ощущение ему не понравилось ("неужели я настолько привязался к Яну и его жилью?"). Ян был рассеян и погружен в какие-то свои размышления. В таком состоянии он находился с момента окончания беседы со сторожем, когда заявил о том, что отдыха у них, по-видимому не получилось, и лучше вернуться домой. И все время сборов и обратного пути, который они проделали на такси, по настоящей момент было наполнено его задумчивым молчанием. Саша некоторое время приставал к нему с расспросами, но Ян только отшучивался. И лишь когда они уселись в зале и закурили, Ян заметил: «Не нравятся мне все эти события. Куча трупов, никакого мотива, ни одного свидетеля… Все ребята, которые пошли мне на пропитание до настоящего времени - сущие ягнята по сравнению с тем, или теми, кто выпускает на охоту эту белую тварь, кем бы она ни была - волком или собакой Баскервилей. Этот сторож - единственный, кто случайно увидел ее, и тот- конченный алкаш, как говорят полицейские, свидетельская база недостаточного доверия: то белую тварь увидит, то розового слона… Хм, напрашиваются любопытные аналогии…»
– Слушай, а помнишь, тогда, ночью, когда я первый раз оказался у тебя, эта собака, которая ломилась в дверь?…
– Нет-нет, это не тот случай. Я узнавал - это действительно была большая белая собака, к тому же, больная бешенством. Ее потом застрелили, еще санэпидстанция ходила по всей улице. Белая собака - альбинос… Альбинос… А не кажется тебе, что есть какая-то связь… Впрочем, это всего лишь допущение.
И он снова надолго замолчал. Саша вдруг почувствовал себя ужасно одиноким и принялся собираться.
– Ты куда, мой сиамский брат?
– Пойду узнаю, как Наташа. Соскучился. Попробую хоть на один вечер забыть, кто я такой н с кем живу.
– Ну-ну, ни пуха, ни пера.
… По дорого Саша забежал в кассы кинотеатра и купил два билета на вечерний сеанс. Наташа оказалась дома и очень обрадовалась:
– Ой, как хорошо, что ты так быстро вернулся! Что-нибудь не получилось у вас там, с отдыхом? Квартиру не нашли?
– Да нет, погода испортилась, а тут еще… В общем, не сложилась ситуация, да у Яна еще дела в городе. Я ужасно рад тебя видеть!
Саша обнял ее, она в ответ прильнула к ному и поцеловала в шею. Саша машинально ответил тем же и вдруг поймал себя на том, что эта ласка вызывает у него чувство… голода. С ужасом он вспомнил, что, кроме стакана крови, торопливо проглоченного сегодня утром, он ничего не ел… Саша почти оттолкнул Натащу и, в ответ на ее изумленно-обиженный взгляд, забормотал: «Прости пожалуйста, но я вспомнил, что у меня есть два билета в кино. Сеанс - через полчаса. Идем?»
…Фильм был отечественный, снятый кем-то из ревностных последователей Тарковского, поэтому, когда они вышли из кино, у обоих было ощущение, что они окончательно запутались в отношениях героя со своей матерью (или отцом?) и, к тому же, до нитки промокли в бесконечных струях низвергающейся с экрана воды, проливаемой к месту и не к месту. Саша сказал об этом своей подруге, они от души посмеялись и, обнявшись, не спеша пошли по направлению к Наташиному дому. На какое-то мгновение им показалось, что соединяющая их тонкая ниточка сделалась немного прочнее…
Инспектор Залесский за время отсутствия Снега сделал немало. Он еще раз побеседовал со своим знакомым из патрульного дивизиона, внимательно перечитал все материалы по делу об убийствах на Бульваре и поговорил с ребятами из оперативной группы и экспертной службы. Из последнего разговора выяснилась любопытная деталь: из следственного дела была изъята та группа материалов, которая касалась обнаруженных на месте происшествия следов неустановленного животного и волосков белой шерсти. Теперь Залесский не сомневался: Снег ведет свою, непонятную и нечистую игру. Причем даже такая рискованная вещь, как должностной подлог, не показалась в этой игре чрезмерной старшему инспектору. Странно, размышлял Залесский, ведь какая бы ни была эта шерсть и эти следы - они работали на версию о большой собаке-убийце, и, если Снег хотел закрыв дело, удобнее повода не найти - ту бешеную собаку сожгли, а прокурор - не любитель загадок, и все проблемы можно было бы решить окончательно. Тем более, что старшина патрульной службы наотрез отказывался дать официальные показания, мотивируя это нежеланием быть посмешищем среди коллег. Странную игру вел старший инспектор. Для себя Залесский решил, что, по-видимому, в городе появился некий зверь, напоминающий по виду большого белого волка; он либо завезен каким-то сумасшедшим любителем экзотики из тех, что, не считаясь с доводами рассудка, всеми правдами и неправдами заводят у себя дома любых чудовищ, либо же, что намного вероятное, лицо, или группа лиц, делающих иметь такое устрашающее орудие убийства, приобрела и опробует какую-нибудь малоизвестную породу собак или волков-убийц, специально выведенных для этой цели. В пользу версии «опробования» говорил подбор жертв, вернее отсутствие такового: валютная проститутка, рабочий порта, пожилая чета, последние сообщения о кровавых событиях в Графском - все подростки приезжие, из разных городов, первоначальная проверка никаких их связей в преступном мире города не обнаружила. Конечно, это мог быть изощренный террор какого-нибудь редкого маньяка, однако слишком уж солидные силы его прикрывали, во-первых, и, во-вторых, никаких заявление, характерных для подобного рода маньяков не поступало: дескать, не сделаете то-то и то-то, спущу зверюшку опять. К тому же укрытие и содержание такого монстра вряд ли было под силу одному человеку. Далее, рассуждал Залесский, в работе со зверем либо а) использовался специально оборудованный автомобиль, либо б) хозяин (или хозяева) жил где-то поблизости от места преступления (впрочем, после бойни в Графском этот пункт отпадал), либо в) этих зверей было двое, что делало все эти преступления самыми опасными в разряде особо опасных. И самым тревожным в рассматриваемой ситуации было то, что Снег уже попытался спутать группу улик, помогающих установить зверя или зверей, да еще и оказался, как нарочно, в Графском в момент второй серии убийств, и можно было не сомневаться, что он сделает все необходимое, чтобы и здесь напустить как можно больше туману. Залесский, соблюдая необходимую осторожность, намекнул тем ребятам из экспертного отдела, кому доверял, что на Снега набегает какая-то компра. Ему посоветовали не совать голову в петлю, так как старшего инспектора считали человеком сильным и опасным. Но уж если он, Залесский, все же решится дать ему бой, нужно очень скрытно все подготовить и ударить наверняка, используя тех старших офицеров, которые не питают к нему особой симпатии. Залесский не был мастером закулисной интриги и понимал, что это дело, скорое всего, будет ему стоить места и погон, а может быть, и того круче. К тому же, если Снег играет не один, все то немногое, что может собрать Залесский не привлекая внимания, вполне имеет шанс быть похороненным в начальственных столах, дабы не раздувать скандала. Проанализировав всю ситуацию, инспектор Залесский понял, что у него только один выход: попытаться взять хозяев с поличным, то есть со зверем, и что шансов у него ничтожно мало. Однако он сделал свой выбор.
… Черный Бульвар Залесский выучил уже наизусть. Каждый свободный вечор он бродил по пустынным аллеям, изредка натыкаясь на случайную парочку или какого-нибудь чудака-любителя ночных прогулок, которые плевать хотели на все условности и опасности. Кстати, этих чудаков он постарался установить и проверить - ни один из них по подходил в качество подозреваемого. Остальные горожане предпочитали ночью на Бульваре не появляться, а уж если случалось, спешили побыстрее пересечь это не самое уютное место и выйти на более освещенные улицы. Залесский понимал, с какой силой ему предстоит столкнуться (если «повезет»)?и постарался подготовиться. Кроме обычного полицейского револьвера, который не шел ни в какое сравнение с «дедушкой Макаром» милицейского образца, у него был обрез охотничьего ружья-вертикалки двенадцатого калибра, заряженный жаканом, баллон-патрон со слезоточивым газом, выпрошенный у портовых таможенников (он мгновенно выстреливал целое облако сильнодействующего газа, лишь бы не наглотаться самому), мощный десантный взрывпакет и коротковолновая рация. Как инспектор уголовного розыска он имел право, проводя собственную оперативную работу, пользоваться служебной частотой, но он делал это лишь тогда, когда на пульте дежурили его хорошие знакомые, не желая лишний раз афишировать свою работу на Бульваре. Сегодня радиостанции при нем не было…
Зверь видел луну, и луна видела Зверя. Больше его пока не видел никто. Зверь сидел в засаде и ждал. Он ждал своего Врага, и его сердце радовалось, потому что сегодня он убьет, не просто выполнял свои Долг Убийства. Сегодня Охота имела особый смысл. Враг появился из боковой аллеи. Это был он, Зверь не сомневался, потому что в это время нормальные люди по бульвару не ходили. Это был или пьяный, или ненормальный. Или Враг. Убить следовало в любом случае. Прохожий приближался. Он не шатался, не бормотал, не напевал. Он двигался спокойно и настороженно, держа руку под пиджаком, который обычные прохожие в это время года еще не носили, он был вооружен и готов к встрече. Зверь затаил дыхание. Прохожий немного замедлил шаг, по Зверь был безмолвен и неподвижен, и человек двинулся дальше, повернувшись к Зверю спиной. Нарушая свой собственный обычай, Зверь прыгнул молча. Па этот раз его прыжок был точен и безукоризненно смертелен. Если бы на Бульваре горел хоть один фонарь и хотя бы какой-нибудь лучик света достиг этого моста, можно было бы увидеть, как странная человеческая (или нечеловеческая?) рука - в крови и белой шерсти - торопливо и грубо обшаривала тело убитого, пытаясь что-то отыскать. Ни орудие, ни скромный портмоне, ни служебное удостоверение, ни радиостанция не стали ее добычей. Она не унесла ничего…
… Проходя мимо Бульвара Саша и Наташа, не сговариваясь, замолчали и ускорили шаг. До поворота на улицу, где жила Наташа, оставалось несколько десятков метров, а до ее дома - один квартал. И тут они услыхали р е в. Обернулись и увидели ч у д о в и щ е. Расстояние между ними вряд ли превышало две сотни метров. Они помчались, что было сил, к ближайшему подъезду, инстинкт самосохранения подсказывал им, что преследователь вряд ли планирует долгую погоню…
… На счастье, дверь подъезда не была защищена кодовым замком, и Саша с налету распахнул ее плечом. Хлипкая щеколда, которой лифтер-консьерж (новая в городе мода) защищался от непрошеных гостей, поскакала по полу. Они не слышали ни протестующего вопля лифтера, высунувшегося на шум из своего аквариума, ни звона выскочившего от Сашиного удара стекла. Они только видели пустой, ярко освещенный лифт, единственная хоть какая-то гарантия безопасности на их пути. Нажата самая последняя кнопка, и двери закрываются целую вечность… Лифтер, гневно крича что-то, начинает свой последний путь: он желает поймать движущейся комнатой ночных хулиганов, для этого достаточно начать кнопку «стоп» на пульте и позвонить в полицию. Первое он сделать успевает, а вот второе за него сделают другие и гораздо позже…
… Лифт застрял между этажами, Саша с Наташей слышат захлебывающийся человеческий крик и рев белоснежного монстра, ворвавшегося в подъезд. Все это обрывается неожиданной страшной тишиной…
Наташина истерика привела ее почти в обморочное состояние, когда лифт, наконец, загудел и поехал вниз. Она долго не хотела покидать убежище, в котором провела с Сашей тридцать вечных минут, даже когда увидела, что окровавленные останки человека уже сфотографированы, уложены на носилки «Скорой помощи» и унесены. Саше пришлось взять ее на руки и вынести из подъезда к полицейской машине, стараясь не поскользнуться в крови, которой был залит пол.
Дежурный по городу и срочно вызванный следователь, видя Наташино состояние, постарались побыстрее исполнить необходимые формальности предварительного допроса и отправили их домой к Наташе на дежурной машине. Там, у Наташи, Саша провел остаток этой ночи.
Поделиться книгой: