Космонавты Гитлера. У почтальонов долгая память

Какое-то мгновение его не было.

Целую вечность его не было.

И вдруг зловещую тишину прорезал душераздирающий крик – он нарастал! Послышался грохот чего-то падающего, приближающийся топот, дверь распахнулась… В изнеможении хватаясь за косяк, Серега дышал запаленно, с натужными хрипами, будто за ним гналась целая орда дьяволов ночи. Глаза безумно блуждали, рот ощерился в оскале.

«Мне… топор… нужен… бочку! вскрыть! не могу!» – пролязгал, как из ледяного склепа, зубами. От него расходились волны ужаса.

– Ну, бери топор-то. Что же… сразу-то… не взял? Вон стоит, в углу, – подсказал, стараясь сохранить спокойствие.

Серега взял его. Глянул каким-то уже омертвевшим взглядом, обвел освещенное пространство вокруг, видимо, ничего не соображая и не замечая. Вышел, вцепившись в топор… как будто тот вел, тащил его за собой.

Долго напарника не было.

Дурацкое положение.

А он почти распластан под потолком – и не пошевелиться: ненадежная конструкция тут же начинала угрожающе раскачиваться.

Дверь скрипнула… Серега тихо вошел. С ног до головы он был залит серой и липкой кровью.

Брызги залепили ему лицо и волосы, длинными вязкими струйками эта мерзость стекала с топора, с рук его…

– Что… что случилось? – прошептал он сверху, со своего помоста, голосом вмиг севшим, хриплым.

– Я…

– Что ты? что ты мелешь?! ты открыл бочку? где ведро, где краска? я же посылал тебя за краской!

– Я… только что…

Топор он держал, как бы нацеливаясь, прикидывая в руках его тяжесть – и чуть поводя плечами, разминая их, словно лесоруб перед трудной работой. Блуждающий взгляд подернут серой пеленой безумия.

– Ну?!

– Я сщас только… этого козла серого… завалил… топором…

я убил серого человека

9

После уроков, если какие-то дела, а то и неизбежные размолвки не вклинивались между ними, Надя, Ольга, Света и Ксения вместе возвращались из школы домой. Дружили с первого класса, в который их привели родители по этой дорожке – сколько они прошагали по ней с тех пор! Подросли деревца вдоль нее, тогда только посаженные. Привычный разговор между девчонками, шутки; перескакивали с одного на другое, фразы пружинили тугими колечками так же, как непокорные завитки волос Ольги Туртановой, самой непоседливой из них. От ее неумолкающей болтовни, забеганий то вперед то назад одна суета.

Вот начинает перестраивать девчонок, когда идут, невольно выстроившись «по росту». Самая высокая Светка, за ней Ксения Лапышева, рядом Надя Орешина.

«Ну что, выстроились? опять, да? чтобы над нами все ржали? Диаграмма дураков!» Ольгиному приколу уже сто пятьдесят лет, наверное. Откуда привязалась детсадовская присказка? Почему ей кажется, что вот так, в ряд – со стороны выглядит по-дурацки? Кто придает этому значение? Однако лучше не заводить об этом разговор… Мысли у Туртановой по поводу своего роста порой принимают самое неожиданное направление (и если кто споет при ней популярную одно время, сейчас, слава богу, забытую, песенку: «…о любви мечтает каждый, даже тот, кто ростом мал» – тому будет месть коварная и жестокая).

– …ну, ты знаешь, они со сто тридцать четвертой всегда дерутся! – как раз взахлеб делилась с девчонками очередной историей неугомонная Туртанова.

– Да чего они дерутся? Почему со сто тридцать четвертой? – переспросила Света Сопач.

– У них обычай такой… Их ОМОН каждый год разгоняет. Они уже пятнадцать лет… ну, все пацаны, которые в пятьдесят восьмой учатся, они всегда со сто тридцать четвертой дерутся.

– Пятнадцать лет? – не поверила удивленная Ксюха. – Чего это они не поделили?

– Да они давно когда-то на картошку ездили. Тогда все люди, как ботаники, на картошку ездили. Как запрягут всех, и план давали! И институты ездили! и заводы! и организации! народу – тьма-тьмущая! И эта школа поехала, пятьдесят восьмая! И сто тридцать четвертая поехала. Да всякие там, разные. Прямо на автобусах все так, прикинь?

– Да, круто… – согласилась Света.

– И вот, – продолжила Ольга Туртанова, – там один мальчик из пятьдесят восьмой, он любил девочку из сто тридцать четвертой. А она ему изменила. А он взял у отца обрез. И пришел разбираться. И как шмальнул ту выдру из сто тридцать четвертой. А девочка в костер упала. А он второй патрон – бац! И сам тут же застрелился. И так их вместе потом похоронили…

Хорошо было идти, болтать с девчонками… Надя краем уха слушала разговор подруг. Тяжелый нынче выдался денек. Как будто они рыбы – и всплыли на поверхность из глубин школьных коридоров, нагромождения кабинетов и темных переходов. Оттуда, где обязательно все нужно знать, принимать решения, быть готовым ко всему. А погода разгулялась! Вокруг стремительно носились резвые мальки из первых классов, стучали друг другу по головам пакетами и мешками со сменкой, сваливались в кучу-малу, мельтеша яркими куртками и рюкзачками. А то проплывали мимо солидные скаты-старшеклассники, вели разговоры с таким видом, как будто решают проблемы мирового сообщества. В школьных же коридорах у них хищно обследует свои угодья акула-завуч и, если продолжить сравнение, то и рыба-меч (это химичка, конечно) у них есть… И рыба-пила, дама по английскому. А уж что говорить о медленном и неповоротливом кашалоте-директоре? Наверное, он всасывает всех этих мелких первоклашек, питается ими, вздыхая и отдуваясь, пропуская сквозь усы и выплевывая потом одни ошметки. В школе директора Феликса Альбертовича прозвали, конечно, Железный Феликс. Раньше он был кандидатом в мастера спорта по боксу (в тяжелом весе, конечно). Это довольно полный мужчина, с одышкой, выступающей на залысине испариной, которую он то и дело вытирал огромным платком, про который острословы шутили, что это парашют. Директор, конечно, многое делает для школы. И шефы помогают – проектный институт, работающий на оборонку, довольно богатая организация, он их подключил. И плюс к тому – родителей со связями. Заново оборудуют компьютерный центр, оснащают лингафонный кабинет, спортивные команды выезжают на соревнования в другие города. На все это надо выбить деньги (почему-то так кажется, он их выбивает своими кулачищами… в прямом смысле). Или взять его секретаршу Инну. Блеклая особа неопределенного возраста, лупоглазая, но зато всегда все про всех знает. Настоящая рыба-прилипала.

– И все школы района плакали, наверное, да? – добавила Надя к Ольгиной истории с нескрываемым ехидством.

– А что ты думаешь, конечно! – искренне подтвердила Ольга. – А мальчики из пятьдесят восьмой разобрались с ребятами из сто тридцать четвертой. И так у них с тех пор.

– Вот это любовь, девки, была! – мечтательно вздохнула Ксения.

Ох, вечно у этой Ольги что-нибудь происходит! Например, три девчонки ночевали вместе, у них фумитокс всю ночь работал. И под утро им шепчет Голос. Это был Комариный Царь. Идите на крышу и прыгните! И вот вышли на крышу рано-рано утром, взялись за руки и прыгнули. А ведь девятиэтажка. Насмерть. А фумитокс… это даже не компьютерная игра, как можно подумать, а пластинки от комаров, в розетку включаются, они ими надышались. И так втроем похоронили. И все школы района… и так далее, и так далее.

…Да что твоя пятьдесят восьмая! – воскликнула Света Сопач. – У нас самих, Чеманеева из параллельного рассказывала, Феликс с Инной ГАЗ ДЛЯ ОГЛУПЛЕНИЯ ШКОЛЬНИКОВ в вентиляцию пускают! Потом он по всей школе распространяется. И мы этим дышим. И никакая инспекция проверить это не может!

– Да ты что?! – Ольга Туртанова даже на месте подпрыгнула от такой сенсации.

– Да-да, – утвердительно кивнула Света.

– Ух ты!.. – Ольга не могла прийти в себя от изумления. – Ведь точно, помните, нянечка с ума сошла в прошлом году? У нее девочка попросила ключи от раздевалки, а она как кинет ей связку – и прямо грудь пробила!

– Конечно, – согласилась Света, – нянечка ведь старенькая, вот и не выдержала. А Чеманеевой Хартко говорил по секрету. Он заходит, Хартко этот, в приемную к директору, печать там поставить или что. А в приемной никого, только дверь к Феликсу приоткрыта. И там эти лыжи красные… ну, туфли Иннины стоят. И стул красный выдвинут, из-за двери немного видно. И стул скрип-скрип так, как будто кто на нем стоит. И тут голос Инны: ну, давай, может, еще? А Феликс басом так: да хватит, пожалуй. А Инна: ну еще немного. А Фил: не переборщить бы, а то помнишь, как в прошлый раз? И они – скрип-скрип так… Хартко испугался, вышел потихоньку. А потом заходит, как ни в чем не бывало. Инна ему навстречу из кабинета! Сама красная, как рак, лицо пятнами пошло. В руках держит такой баллон, тоже красный, в углу у них там стоит. Но Хартко, он же ехидный такой, да? Он спрашивает, а Феликс-сан на месте? Можно к нему? А мне, по японскому обычаю, тоже обувку у входа снимать или как? А Инна как стояла с этим баллоном, так чуть не умерла на месте!

– Да это же у них огнетушитель в углу стоит, – вспомнила Ксения.

– Ой, огнетушитель! На нем все по-иностранному написано. Ты сама читала, что это огнетушитель? – тут же парировала Света.

– Да… а что они на стуле-то? – спросила Надя.

– Ну там же вентиляционный короб наверху, труба такая. Я специально потом заходила, спросить что-то, и заглянула. И крышечка приспособлена, открывается. Вот они через нее и… – довольная произведенным эффектом, закончила Света.

– Ой, точно, девчонки! – воскликнула Ольга. – Ведь мы на пятом или шестом какими тупыми становимся! И спать хочется, и ничего не соображаешь. А учителя в это время, что им надо, нам в голову закачивают…

– А как же они? Ведь сами дышат этим? – Надя пожала плечами.

– Ха! Они дышат!.. Да они эти… они анти-ди… ди-окс… сиданты принимают, – припомнив, с трудом выговорила Света.

…Ну, принимают. Потом по школе с красными носами шатаются. Особенно Труд и Обэжэ, – усмехнулась Надя. – Если уж говорить, то в нас вообще во всех закачивают этот газ. Что Феликс с Инной? Когда по телику, пожалуйста, оглупляй сколько хочешь! Сиди перед телевизором, слушай попсу, сколько ее там… Чему детей учат? Мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Что голубым быть – круче не бывает… Была же передача: там мальчик выбирает себе мальчика в пару. А если фэйсом не вышел, так иди в бандиты! Все эти сериалы на бандитские деньги снимаются, чтобы им вербовать себе мясо, надо же кем-то потом набивать тюрьмы. Даже «К барьеру» была про это. Или этих, пародистов с юмористами, посмотри. «Фабрику звезд», эти «Окна», «Фактор страха»… Как взрослые мужики козу ртом доят, потом всяких червяков лопают. А если бы прилетели к нам инопланетяне, к примеру? Стали бы с орбиты принимать наш телик на своей тарелке, что бы они подумали? Что мы все грязные, немытые, ничего никогда не стираем, зубы не чистим, от нас дурно пахнет… да и проблемы у нас одни – с памперсами и критическими днями!

– Ну ты, Орешина, – протянула Ольга. – Молчишь-молчишь, а потом как выдашь что-нибудь. Хоть стой, хоть падай! Ты у нас просто Черубина де Габриак какая-то!

Странно. Ольга назвала ее этим псевдонимом известной поэтессы начала века, литературной мистификации, гениально задуманной и разыгранной Максимилианом Волошиным – об этом сама Надя ей и рассказывала. Ну, может, понравилось, к слову пришлось красивое сочетание в мерцании чего-то таинственного, романтического. Упомянула, да и все…

Черубина.

К тому же де.

Да еще Габриак.

Но ведь – «отсюда вывод», как любит говорить Ольга. И эти «выводы» ее часто совсем непредсказуемы.

– Какую попсу… например? – тоном, предвещающим начало ссоры, вскинулась Туртанова.

– Много всякой разной. «Большие перцы», что ли? Мальчики такие в приспущенных штанах… Кого там постоянно крутят? Болванчиков же много.

– А не знаешь, так молчала бы, – видно, упоминание о «Больших перцах» задело в Ольгиной душе что-то сокровенное.

– Сама-то что слушаешь? Напели с Калинником «Железную дорогу» и «Радостно мне быть обманутой», думаете, круче вас не бывает! Еще по радио передали… Конечно, потому что у тебя там мама работает!

– С чего ты взяла, Ольга? Я за Калинником, по-твоему, бегала везде со своими текстами? Железный Феликс сам ему дал, это при мне было. Дал мои стихи, они в сценарии у него, на столе лежали, я читала на награждении ветеранов. Феликсу что в голову ударит, так всю плешь проест! Вообще закрыть все может, радиорубку отберет, не даст репетировать.

– Да… конечно, так все и было, – протянула Ольга. – А что, Калинник тебе потом не звонил будто, да? И вы не гуляли вместе? В кафе «Сказка» он тебя не приглашал, скажешь?!

Ее глаза чуть позеленели, пробежала рябь по тихой глади… как тогда… Омутная затягивающая глубь поманила Надю, подчинила своей воле, лишила возможности что-либо соображать.

10

Прошлым летом Надя с Ольгой оказались на Оке в детском лагере. Все было пронизано тайной, предчувствием. Вылазки, купание по ночам… ночь, река манили, как Космос. Туда уплыли все корабли, улетели фантастические звездолеты, там все погибло, загорелось в воздухе, пошло ко дну. Ей снились странные сны. Свет луны, кузнечики, что своими молоточками возводят темную сферу, пряный, терпкий шлейф ночи укутывал горящее, сожженное на солнце тело – не пошевелиться и головы не поднять… А днем все было по-другому, но не менее прекрасно. То обрушатся дожди, придавит сверху свинцовая крышка небесной кастрюли… Но вот солнце… от радостных бликов рябит в глазах! И каждый день приносит что-то новое, необычное, не похожее на то, чем были наполнены долгие зимы в школе, в городе.

Что-то в этом лагере осталось от прежних пионерских лет, как и бывшее название «Мелиоратор». Осталось эхо, заблудшее в березовых перелесках, что выпавшими зелеными языками ближнего леса лизали обустроенную территорию бывших пионерских линеек, тихого часа, приезжей кинопередвижки в клубе за десять собранных фантов. Там ранним утром она встретила бесплотно прошедшего росными травами, не оставляя следа, мальчика с золотым горном у посеревших губ. Он трубил зо2рю и скрылся, оставив тоскливое предощущение промелькнувшей в мгновение жизни. Но разве нужен ей кто-то?

Может, этот мальчик… Дима? Но сам он к лагерю не имел отношения, приехал и отдыхал в деревне со своим дедом. Деревня эта, Утесы, совсем недалеко от «Мелиоратора». По деду и внуку сразу видно: приезжие, городские.

Дед его рослый, статный – с седым, в серебро, ежиком волос, аккуратно подстриженной бородкой, – не такой, конечно, как местные жители… Хотя, какие местные? Похоже, кроме нескольких стариков да старух, в заброшенной погибающей деревне никого не осталось, и дорог в нее никаких не ведет, и… Утесы? (Чаще всего про деревню говорили – Утесики). Почему-то думалось – даже люди здесь должны жить какие-то особенно мужественные, с суровым выражением обветренных лиц. Но встречались лишь двое почерневших от солнца, плюгавеньких и спившихся мужичка. С ними дед уплывал куда-то на моторке в синие дали, за излучину (эти двое, было видно, с утра уже навеселе). Что они там делали… рыбачили, ставили сети? Однажды высокий пожилой человек крикнул из лодки: «Димка, давай!» – махнул мальчику на берегу. А он прокричал в ответ: «Сейчас, дед!»

Значит, Димка… так звали мальчика. Он поджидал в том месте, где на обратном пути причаливала лодка, сидя со своими удочками, потом они с дедом возвращались в деревню. Мужички же, стреляя синим выхлопом мотора, заложив крутой вираж и разогнав волну, мчались на моторке куда-то с таким видом, будто это адмиральский катер возвращается на базу.

Дима проходил мимо с удочками, длинными гибкими антеннами, необходимой составляющей, частью какого-то, ей казалось, таинственного оборудования… приемо-передающего устройства? Настраивал, забрасывал проводок лески в звучащее пространство реки, чутко прислушивался, следя за поплавком-риской на шкале настройки, на приборной панели речной глади… Каково там, в глубине, движение древних таинственных рыб, о чем они вещали? Какие радиопередачи, ныне не существующие, но записанные на магнитной ленте воды из отголосков, фрагментов бывшей на земле, ныне исчезнувшей музыки? И она бы ловила больших рыб – солидные, с мощным сигналом радиостанции, – и совсем маленьких, скользящих у самого дна, где уже никаких частот, только гул придонного течения. Панель черного стекла восхитительно осветится, озаряя диапазон тысячи дней, и каждая золотистая насечка – это и тонкий трепетный огонек свечи, что ставили с бабушкой, зажигали на могилке Старицы; и отсвет их костров, что разводили с папой или с дедушкой.

Дима взглядывал на нее издалека, будто что-то зная про ее жизнь… Всегда отстраненный, смуглый, спартанский. Как один из тех спасшихся моряков или звездолетчиков из ее игр.

Ольге ни с того ни с сего пришла в голову простенькая и гениальная идея. А давай я тебя с ним познакомлю, брякнула она. Давай! И уже загорелась: «Ты будешь тонуть как бы, да? Ну, понарошку… а я как заверещу! Начну руками махать! Спасите-помогите! А он, думаешь, что?..»

– А он… что? – Наде это показалось нелепо. Но уж она знала, как запрыгают в глазах подруги веселые бесенята… так она и выкинет что-нибудь эдакое! Знала ведь… но, может, не обратила внимание, забыла в тот раз?

– Да бросится тебя спасать! Это же для прикола… смешно же, правда?

Не видя ничего смешного в этой глупости, Надя пожала плечами. А зря она поддалась на ее уговоры! Все получилось нелепо и страшно на самом деле… В итоге они оба, Надя и этот предполагаемый супермен Дима, чуть не утонули. Их едва выловили, кое-как откачали.

Всегда находилась лазейка, разогнутая скобка в цепочке режима, окольцевавшего их время. Солнечный зайчик уводил, играя, показывая замаскированный лаз, тропинку в зарослях. Выходили все вместе, с девчонками, с которыми подружились, к полукружью зыбких горячих песков у спокойного плеса, там купались. Это не то что лагерный пляж, где полный отстой, мелюзга и муть, ею взбаламученная. Надя умела плавать… но где это было? – научилась в бассейне, в группе лечебной физкультуры, куда ходила когда-то давно.

В тот день пошли вдвоем, их подруги бесконечно долго собирались, разморенные послеобеденной жарой – а Ольге не сиделось на месте. Диму они заметили, он все там же, с удочками, в тени над омутом, напряженно вслушивался в реку.

Ольга подтолкнула, когда Надя вошла в воду, хотела окунуться… «Давай, кричи сейчас… тону! спасите! помогите!». Вступила в прохладное течение вслед за ней, ладонью выбила радужный гребень, обдала каскадом. В ответ Надя хлестнула двумя руками, так что из воды выросли плавники с многоцветьем витражного перелива… игольчатый еж, китовый хвост, крутанулись дельфиньи спины, опадающее полукружье летучих рыб. Стеклянный аквариум подводных обитателей дробился и множился в мириадах сверкающих капель – в каждой отражение солнечного зрака, прожигающего синь, с хороводом облаков по кругу.

«Ой, тону», – произнесла Надя неуверенно.

«Ха-ха, – оценила ее попытку Ольга. – Кто же тебя так спасать будет? Ты давай по-настоящему!» И вдруг испустила дикий нутряной вопль… он пронесся от берега до берега, небо подернуло рябью быстро мелькнувших птиц. (Надя читала где-то, что девушек одного индейского племени обучали кричать так, что от их крика у бизона мог случиться разрыв сердца; но Туртанову эти индейцы приняли бы к себе в племя и так, без обучения.) Вплетая свой голос в созвучие крика подруги, Надя выдохнула свою радость, переполняющий душу ликующий гимн простору в мареве от дыхания вод, дальним серебрящимся купам, желтому песчаному серпу пляжа, подрезавшему поворот речной излучины.

Мерный плеск, набегающие волны, течение.

Словно кто ее подтолкнул… сделала шаг, прямо под ней, в глубинном холоде у дна шевельнулось что-то огромное… Взбугрился чудовищный хребет с торчащими иглами, забурливший всасывающий вдох взорвал песчаную муть. И тут же под ногами разверзлась ямина. Что-то произошло… их шутливые слова позвали кого-то ненароком, сдвинули прозрачно-зеленые глыбы, из щелей и проемов засквозили черные хватающие змейки-потоки, зашарили по телу цепкими объятиями.

Ого, тону! – удивилась она, вскрик ее растаял коротким белым стежком от одинокого самолетика, мельком увиденного над головой в померкшем небе. Леденящий язык скользнул по коленям, лизнул вмиг омертвевшие ступни, обвил, неотвратимо потащил за ноги в темную беспросветную мглу. Забарахталась отчаянно, но от этого рывком утянуло вниз… Не ожидала, что такая глубина.

Ее подхватило на стремнину. Дикий, жуткий косматый кавалер повлек, закружил в страшном танце, плотным хохотом забил уши. Струи обнимающие, ласкающие, движение воды… все замерзло, загустело в студень, быстро твердеющий клей. Ее мускулы, сила, напряжение рук и ног – ничего не значили. Жесткие растения опутали колючими шипами, оплели закрученными стеблями, лишили воли, парализовали ядовитыми укусами сознание. Тут же порыв ветра… когда попыталась вынырнуть, вздохнуть, швырнул в лицо брызги с гребня набежавшей волны (хотя не было до этого никакого ветра), каким-то каменистым, показалось, крошевом забив рот и крик. Вот так, успела подумать, все кончается…

[Серый человек]

Он подходил к помосту, пружинисто поигрывая плечами, мерзкая кривая улыбочка блуждала на посеревшем лице:

– И тебя замочу! На корню таких рубить надо!

Лезвие врезалось в неустойчивую опору, раздался хряск, сооружение содрогнулось и накренилось. Видно, из-за встречи с неизведанным в ночи померкло его сознание, трупная нечисть укусила его, вынула душу, забрызгала ядовитой слюной! Удары становились все сокрушительнее, щепа летела во все стороны.

– Да опомнись, Серега, ты что?! Ты же бочку открывал, весь серой краской облился!

Но он уже в иных пределах, в иной зоне, сумеречной и недоступной доводам разума, человеческому голосу.

– Был тебе Серега… а стал Серый!

Все, все так бездарно и глупо кончалось! Прощай комсомол и футбольная команда! ДНД и очередь на квартиру! Отдельное «прости» Доске почета. Но странно, у двери замаячили две неестественно высокие, молчаливые фигуры в балахонах. Некто в черном шагнул вперед, из широкого рукава его одеяния, как ручная молния, взвилась удавка, захлестнулась на горле обезумевшего. Неизвестный палач вздернул тщедушное тело горе-маляра, засучившего ногами, забулькавшего серой пеной, пузырями из перекошенного рта… Топор отлетел в дальний угол.

«Клара… Клара…» – хрипел, словно каркал Серега, судорожно цепляясь за горло. Гигант разжал хватку, тело несчастного сползло, сникло у его ног. Брезгливо отер ладони, оставляя на балахоне серую слякоть.

Второй пришедший стоял не пошевелившись, скрестив руки на груди, как воплощенное Возмездие. И вдруг грянул глухо из-под капюшона, скрывающего голову:

– Разбери этот скворечник! Доски наши верни в спортзал! И не бузить здесь! Иначе… мы еще вернемся.

Они еще вернутся… служители своей могущественной покровительницы, Богини Истребительницы Демонов.