Космонавты Гитлера. У почтальонов долгая память

«Да сегодня же воскресенье… они как раз занимаются, точно…» – припомнил он, едва не теряя сознание от пережитого. Эти двое, повернувшись, вышли, прикрыв дверь, но словно оставив тень своего зловещего присутствия.

Из намертво сомкнутых пальцев Сереги с трудом удалось выдрать клеенчатую бирку с расплывшейся надписью «Клара», сделанной чернильным карандашом. Оборотень скрывался в скелете из биологического, приняв его образ. Пришлось заколотить это учебное пособие в глухой ящик, свезти в крематорий и предать огню… Что и сделала, не разводя никаких формальностей, администрация сего скорбного учреждения, припугнутая секретчиком.

11

И если она видела облака… проплывающие, клубящиеся, мгновенно меняющиеся, словно вылили в воду пузырьки разноцветных чернил – то ее несло под их отражением на стеклянной панели реки. Спасительный лучик мерцал, пробиваясь к ней и касаясь, высвечивая то могилку русской печальницы, то театральную сцену, то пламя костра… Сейчас сдавит грудь, легкие не выдержат, лопнут, вверх на мгновение скользнут искры, тут же погаснут, осыпятся мертвыми светлячками. Некто, в чьей чужой настойчивой власти она оказалась, перестав принадлежать себе, бешено закрутит колесико настройки, вывернет за самый край вещания, где обрываются, замолкают все станции…

Опускалась под одуванчиковой сферой парашюта из гаснущего света, тепла, оставшегося там, за пределом, великолепия. Но играющее зеркальное пятнышко скользило перед ней – монетка, брошенная кем-то на счастье, золотистый кружок, пламенеющий солнечный диск, острие светового конуса, пробившего тугую толщу, ставшее бликующим зеркальцем… Может, она заглянула в него?

Она поймала этот кругляшок, прихлопнула ладонью! Аварийная кнопка. Сигнал тревоги… что-то толкнуло вверх, к кипенному облаку воздуха – оно вошло в нее полностью, исчезнув с неба, растаяв. Увидела: по водам к ней шествовала фигура, расталкивая от стоп стекловидные буруны, взбивая волны в многоцветные клубы… облаченная синим туманом… в венце тонкого золотящегося полукруга… Взмахнув широким рукавом-крылом, необъятным, в полнеба, – пришедший (явившийся?) выпустил в мир темного ангела. Из солнечного ветра над рекой – другого рукава-крыла с излучиной, блеском вод, серебряной филигранью тальниковых зарослей, – скользнул в мир светлый ангел… Вода вокруг нее забурлила.

То, что происходило на самом деле – это множество накладок, случайности, несовпадения… И Диме нужно было понять, среагировать, принять решение. Ольга зашлась в истерике, ничего не разобрать. Пока он добежал до воды, бросился действительно ее спасать…

Коротко оттолкнулся от доски-нырялки, прекрасный, как юный бог. Солнце успело поцеловать его мускулистый торс, потертые джинсы обтягивали узкие бедра.

Он видел ее под водой… птицу, распластавшую крылья над зеленоватой мглой, морскую звезду с расходящимися живыми лучами, влажную принцессу, звездную фею, речную наяду.

Подплыл и обнял ее.

Но так оказалось, по дну тащило труп давно утопшего теленка

ошибка в проекте

ну, теленок… река разлилась, прошли дожди, вот и смыло, может, глупого несмышленого телка. Или оступился в промоину, захлебнулся, что удивительного? И он уже изрядно подпортился, пока носило его невесть сколько. В мутном течении у дна трудно разглядеть – прекрасная ли это русалка с распущенными волосами, – или давно утопший, мерзко раздувшийся труп?

Дима выхватил его над водой.

Осклабившийся изъеденный череп, белесая мотающаяся челка, черный провал носа, выпученные буркалы глаз, осклизло пластающаяся шерсть. Вряд ли хоть одно сердце, воображение, сознание выдержит столь ужасные превращения!

Слепящий столп той привидевшейся фигуры – Димин дедушка, он стоял на носу подплывшей моторки. Двое пьяноватых рыбарей прыгнули в воду справа и слева, выдернули их из осклабившейся стаи водоворотов, злых хвостатых воронок, упустивших добычу. Крики, суета, возня вокруг. Их ловили, вытаскивали, выкручивали, словно жалкие тряпки. Они лежали рядышком, прекрасные тела распростерты на золотистом песке, струилась вода, плакала Ольга Туртанова. Великан расхаживал по песку, хрустящему под огромными сапогами, хохотал громовыми раскатами… Это Димин дедушка, как она потом узнала, Петр Алексеевич, он руководил спасательной операцией. Мужички пытались влить им в стиснутые рты – со спасеньицем! – по стакану тепловатого мутного самогона

и весь лагерь плакал над ними

И почему все смеялись, когда она лежала спасенная? Этот теленок… будто все дело в нем! Просто разросся, распух до ужасающих размеров. Затмил явленные на воде, расходящиеся круги от прикосновения мистической Тайны. Все разговоры об этом теленке! А если бы не примчавшаяся лодка? Разве не чудо, повернувшийся небесный механизм, что высек посреди прозрачной сини искру-лодку, молнию с чудесными избавителями?

Она лежала: в этом прекрасность момента, законченность истории. И все ходили и ходили, смеялись, хрустели песком под огромными сапогами. Хрустели огурцами и зеленым луком, на радостях выпивая и закусывая… все это где-то на краю сознания. Пахло бензиновой гарью, рыбой, прелыми водяными растениями. Влажный ветер с реки и медовый ветер цветущих лугов сталкивались будто прямо над ней, закручивались. Вихрь возносил в небо плач Ольги, что созвучен был плеску волн, вскрикам чаек, вторящим ей. А Ольга тут же начинала смеяться сквозь слезы… теленок! теленок! Все подхватывали это, как заклинание, пароль, объединенные неизъяснимым, представшим от самого дна и начала ночи, которого им самим удалось избежать.

Но что-то было яркое в тот момент, когда уже было сошелся черный глухой занавес над ослепительной сценой… Что-то мелькнувшее перед ней, ставшее силой, действием, кислородом аварийного неприкосновенного запаса, разбудившего цепенеющий мозг… Ведь она это помнила, но не могла объяснить себе. Светящийся сосуд, пузырек немеркнущего света понесла наверх, не дав ему хрустнуть под сошедшимися безмолвными глыбами.

12

Когда бывали с бабушкой на могилке Старицы, потом заходили в церковь – она находится там же (вернее, погост примыкает к церкви еще с восемнадцатого века, об этом есть памятная табличка). Они входили… и она падала… плыла в этом воздухе, становившемся вдруг плотным, удерживающим ее, делающим все осязаемым. Воздух чего-то свершившегося и, одновременно, происходящего, какой-то истории, неведомой ей, но несомненно присутствующей (и запах старины, и запах чудесного ладана, от которого щекотало в носу, наворачивались слезы), возносил ее. Но прямо из окружающего, навстречу ей, появлялся сотканный из света, выплывающий из глубин Христос. Раскинув руки, он принимал ее в свои объятия, она не могла упасть. Креста за ним почти не видно, это была не икона, а встречающая у входа очень большая картина. Настоящая картина, она потом ее рассмотрела всю. Старинная, написанная маслом на холсте. Краски на ней потемнели, и полотно картины почти сливалось, растворялось в общем пространстве, в живой, мерцающей и пульсирующей, казалось, полутьме. Само изображение Христа теплилось, излучая свет. Она так и замерла, завороженная. Сверху наплывали и накрывали ее звучащие голоса, и бабушка что-то тихо говорила ей, вела за руку. Потом все встало на свои места. Она перестала лететь, оказалось, что под ней твердый каменный пол в темно-синих, зеленых, гранатово-искристых бликах отражений от разноцветных витражей под куполом. Но это ощущение полета и чуда спасения осталось.

Дима после того случая, наоборот, стал избегать их. Ушел в другое место/измерение со своими удочками. Но зато с Петром Алексеевичем она и девчонки их компании познакомились, сдружились. Как-то он даже посадил их в моторку, прокатил с ветерком (сам, без деревенских «спасателей», любителей самогонного зелья). Замечательную прогулку администрация (не хочется говорить «лагерное начальство») поначалу разрешила – и Петр Алексеевич уверил, что все безопасно, – но почти сразу и запретили. «А мало ли что? Не положено». Только промчались минут сорок, сделали разворот… как тут же начальник стал квакать с берега в желтый раструб мегафона, с которым не расставался и очень любил отдавать команды.

Петр Алексеевич – и внук его, Димка, приехали из Нижнего Новгорода, отдыхают здесь у родственников. Те двое мужичков, так сказать, активное мужское население, просто их знакомые – Пашка и Славка. Однако Петр Алексеевич так давно приезжает сюда, что они стали для него почти родней. А это их «плавсредство» – лодка-«казанка» с «Вихрем». По здешним меркам настоящий гоночный аква-болид для них, Пашки и Славки, местных «водоплавающих Шумахеров». И они его, Петра Алексеевича, проводники, эдакие доморощенные «сталкеры». Кроме того, что на «браконьерство» его подбивают, конечно (без этого здесь не прожить) – на лодке вместе добираются до одного острова. Это в протоках, недалеко здесь, километра три будет. Прежде там был храм, очень древний, Никола-на-Утесах. Но затем оказался заброшен – или даже невидим. Это произошло накануне революционных событий. Вода поднялась, остров затопило. Долгие годы над гладью реки торчали лишь остовы полуразрушенных глав. Но вот опять что-то изменилось в глубине и течении, как говорят, в «гидросистеме реки». Возможно, намыло песок, уменьшился сброс талых и дождевых вод, изменилась наполняемость рукавов-ручейков, родников, питающих реку. Да и на хозяйственную деятельность забирают все больше воды. Оставшиеся стены, руины, словно восстали из небытия.

И это, конечно, все очень интересно… с жаром говорил Петр Алексеевич, неутомимый исследователь. У него с собой фотоаппаратура, он показывал сделанные снимки. Давно когда-то на берегу, в дремучих лесах, поселился отшельник, инок. Имя его помнят разве что семена диких трав, передающих из поколение в поколение память о всех живущих, да воздушные семена (потому как и воздух множится семенами), хранящие отзвуки голосов, дыхание зверей и людей. Может, он и не прославился какими-то особенными чудесами, однако «намолил», освятил это место. Через столетие в память о нем поставили часовенку. Затем построили деревянную церковь. Назвали в честь Николая Чудотворца – Никола-на-Утесах. Хотя настоящей географической привязкой это не является. Если и говорить про «утесы» – то они находятся на другом берегу, значительно ниже по реке. Потом, какие «утесы»? Выход известняковых пород в одном месте, на обрывистом берегу. Но поскольку выглядят они как что-то белеющее, заметное: так было удобнее ориентироваться тем, кто плыл по реке, вот и назвали – Утесы. И название деревни отсюда. Вместо деревянной церкви возвели каменный храм. Но со всей этой деятельностью леса в округе поизвели. А почвы песчаные, русло менялось, и так – река отсекла небольшую твердь с храмом. Со временем он оказался на острове. А потом и вовсе этот «остров» опустился… Чудны дела твои, Господи!

Он рассказывал и о других, здесь же, по Оке, многих разрушенных ранее, а ныне возрожденных и восстанавливающихся сейчас храмах, монастырях. Упоминал об истории каждого, о том, какими овеяны легендами. Произошедшие чудеса исцеления, мироточащие (а бывало, и «плачущие» кровью) иконы, старцы, ушедшие в катакомбы, замурованные сокровищницы с древними знаниями, таинственные самозванки «царских кровей», сосланные и заточенные в темницах, так и состарившиеся, никому не ведомые.

Сам он пенсионер и, можно сказать, патриот родного края. К тому же археолог-любитель, фотограф и краевед. Раньше работал кардиохирургом, лечил у людей заболевания сердца.

Интересно… краевед! А в лодке, она заметила, на дно сброшены лопаты, кирка, лом, ведра, мотки веревки. Все изгваздано суглинком, в черных земляных комьях, иссечено бурым травяным соком. Всегда берет с собой битком набитый рюкзак с фотоаппаратурой, штатив-треногу.

– Так и вы, наверное, клад какой-нибудь хотите отыскать? – как-то предположила Надя в разговоре с ним. Петр Алексеевич один подогнал лодку к берегу, а она сидела на теплых от солнца, выброшенных рекой бревнах-плавунах, витала в своих фантазиях. Девчонок никого не было, все тусовались по гламурным делам. И Дима, наверное, где-то в другом месте. И двое судоводителей уже, видно, «наисследовались».

– А-а… там, на острове? Думаешь, я металлоискателем все прошарил? – улыбнулся он, уловив ее взгляд, брошенный на рюкзак с аппаратурой. – Нет, какое кладоискательство… Не случалось до сих пор наткнуться на что-то подобное! Да они уже все облазили, самыми первыми «черные следопыты» и побывали. Ну, туристы, рыбаки заплывают… от них, правда, проблем еще больше. Были ребята из молодежного театра, отдыхали, вот они помогли, в тот год еще. А я думаю, хоть расчистить, как получится, на что Господь силы даст. Убрать бы самую грязь, хлам. Туда же чего только не натащило паводками. Все деревянное сгнило, обрушилось. Еще кусты, коряги, все это сжигаем потихоньку. Вот Пашка со Славой, деревенские мои, помогают немного. Пусть так все будет. Стены стоят, их ветром обдует, высушит. Будет возвышаться само основание. А про храм бывший еще старые люди помнят, какой красотой сиял.

– Так вы его возрождать будете?

– Ого, возрождать! Да на это жизни не хватит! И сил сколько надо, и денег, и людей. Главное, конечно, чтобы люди захотели. Но тогда лучше новый возвести, на своем месте, с первого камня. А этот… нет, пусть про него просто помнят. И время его совсем сотрет. Он как бы в воздухе останется. Невидим, а все равно будто есть на самом деле. В людской памяти сохранится.

…Какой тут монастырь, до него ли дело, – сказал он, вздохнув с сожалением. – Помочь бы тем, кто остался, старикам да старухам дожить свой век, тут не до хорошего. Деревня заглохла, бросили ее, все кто мог, поразъехались. У нас половина родственников была, родова наша отсюда, так поумирали все. Вот еще Пашка со Славкой что-то промышляют. Ладно, рыбы наловят, бабкам несут, кто остался. А те им – самогон. Такой у них круговорот в природе. Старичье же, если когда в райцентре и бывали, то теперь как им туда добраться? И где он, райцентр? У них там, наверху, административно-географический зуд какой-то. То все поделят, то вновь объединят. А где, например, простым жителям пенсию себе начислить, уже неизвестно. Или к какой поликлинике относятся? А ведь всю жизнь в колхозе проработали – и нет никакого колхоза. Сейчас кому все люди оставшиеся нужны? Какие-то справки надо оформить, записи в трудовой книжке подтвердить. Тут и грамотный юрист не разберется. Я приезжаю, справки соберу, бумаги составлю. Туда раз отвезешь, оттуда, – не наездишься. В очередях стоять. То одного нет, то другого. То печать, то подпись. Морока.

– Как же это… странно… забросили деревню, как в джунглях Амазонки каких-нибудь, – удивилась Надя.

– Да тут давняя одна история, – горько усмехнулся Петр Алексеевич. – Я сколько лет приезжал, но у меня только отпуск… и то еще когда вырвешься. Мешок писем заберешь им с почты, что накопились. Бывало, ходишь, куда ни стукнешь – заколочено, уж на погост снесли. Эту деревеньку еще тогда… давно… в советские годы от мира отрезали. Ну, бездорожье, от основной трассы километров тридцать – но это, считай, все девяносто. Там одно место, дорогу овраг разъел, в распутицу и вовсе непроходимо. Сколько лет спорили да рядили, кому дорогу проложить, кто на себя возьмет. Еще линию тянуть, электричество. А на моторке добираться, так бензин дорог, не напасешься. Ну и, наверное, это в шестидесятых годах было, в шестьдесят четвертом, что ли… собака почтальоншу покусала. Да собачонка-то, кабысдох безродный. Кикимора, так и звали, я помню. А у почтальонши ребеночек малый, она грудью кормила, у нее молоко пропало. Испугалась, одним словом. В общем, такое дело. И кто знает, может, слухи? Кому это, что2 в голову взбрело? А почтальоны, будто сговорились, стали обходить деревеньку. Почтальоны! Женщины, в основном. На велосипеде, покрути-ка педали. У них на все отговорки: дождь, слякоть, распутица, зима. По снегу – на лыжах. А то заболеют, а то вообще работать некому. Ну, если только трактор пробьет дорогу, это когда колхоз был. Из военкомата наведывались, если им надо, БТР брали в военной части. Участковый приплывал на моторке, но только чтобы ему рыбалку устроили. К тому же, говорят, шалили здесь по лесам. Места глухие, может, и ограбили кого. Пронеслась дурная весть, из памяти не вытравишь. У них, у почтальонов, это как бы в крови. Кто на почту новый устраивается, тому это передают. Молва народная. Местные, конечно, возмущались, писали куда-то, ездили, подписи собирали… да все без толку! Это же – опять через почту. И затеряется бумажка, и письмишко не дойдет. Все из-за собаки какой-то… сожрала собачка деревеньку! Неперспективное место, гиблое, так они решили, почтальоны. И как без вестей? Как выжить? Ни посылки, ни открыточки к празднику, ни газет. Про жителей почти совсем забыли. Ребята подрастали, сразу в интернат, в армию, учиться. Девчонки замуж повыскакивают. Ну и все, кто же здесь останется? Заговор у них, что ли. Сорок лет про ту собаку помнят. Память у них такая, особенная.

Да, что-то в этом есть печальное, думала Надя тем вечером, перед сном. Прямо журавлиная тоска – в синеве логотипа «Почта России». Конвертик, скользнувший с небес. Да и во всей почте (горячий сургуч, посылочный картон, мохнатые гусеницы шпагатов, женщина, штемпелюющая конверты, будто желая до кого достучаться) – грусть от непостижимых пространств, сошедшихся в почтовом пункте, напоминающих о расстояниях, что разъединяют любящие сердца. Железные дороги, поезда, аэропорты. Склады, перроны, электрокары. Раньше она видела, сколько бабушке и дедушке приходило писем, открыток на каждый праздник от всех их друзей по всей стране. Они сами писали очень многим. Она помогала бабушке, сочиняла послания, выводила аккуратные буквы. Но с каждым годом все меньше… И так почти иссяк ручеек – не стало адресатов. Они ходили с бабушкой на почту. Отправляли открытки, подписывались на газеты, получали ее пенсию. Однажды видела: мужчина в возрасте, поседевший, сначала вынимал, составлял опись – вновь все упаковывал в ящичек. И очередь напряженно ждала. Его заставляли пройти эту процедуру несколько раз: то одно не по инструкции, то другое. Он молча, смиренно перекладывал пачки дешевых сигарет, мыло, сало в серой бумаге, чай, вязаные носки. Все это, как она поняла (кто бы не понял, все в очереди поняли и молчали, и ждали смиренно), в тюрьму его сыну. «На тюрьму», как-то уважительно сказал сам мужчина.

И мохнатые шпагаты точат пространство, обвивая, связывая не только посылки, но людей, из конца в конец бесконечной России – тех, кто заброшен далеко друг от друга. Почтовые тракты, ямщицкие станции (где потом встали города), фельдъегеря, депеши.

Когда легкая фея снов постепенно задула девчоночье шушуканье в палате и Надя уснула, ей снилось множество почтальонов.

Почтальоны несут охапки писем, телеграммы, поздравительные открытки и переводы, не говоря уж о периодике. Они оставляют в дверях квитанции, если кого не застали дома. Почтальоны пробираются темными лесами, хоронясь от лихих людей на больших дорогах. А не повезет, попадут в окружение – отстреливаются из наганов до последнего патрона (а последний, как водится, приберегут для себя). И падут мертвые… и всегда вперед, вытянув руку – чтобы хоть на собственный рост уменьшить расстояние до адресата. Но врагам рано праздновать победу! Из правого рукава у них выскочит специально обученный серый волк-письмоноша, из левого рукава вспорхнет почтовая голубица, что возвестит миру благодатную весть. Даже на российском гербе (и в логотипе «Почта России», конечно) – двуглавый почтовый орел, ведь он должен передать послание и Западу, и Востоку… (но раз у него две головы, то не знает, куда же лететь? и потому сидит на месте, посередине).

А почтальоны идут! Они прыгают со льдины на льдину, если оттепель взломала лед на реке. Они блуждают порой во тьме и замерзают в неверии, но им и в голову не придет устроить факел, сделать растопку хотя бы из одного письма. Ведь они несут их людям! Иногда из глубины веков. Ведь что такое книги, как не Письма Счастья тех, поглощенных одиночеством, на затерянных островах, под опрокинувшейся бездной времен и пространств? А они их доставят, пусть через несколько веков, даже через тысячелетия. Ведь мы же читаем: «Утеши ны, отчаянныя, исцели недуги наши лютыя». И «Костер мой догорал на берегу пустыни». И «Темные аллеи». И рассказы Платонова. И «Над пропастью во ржи» Сэлинджера.

В этот момент она увидела альпиниста, который вскарабкался без кислородного аппарата на восьмитысячник, стоял, покачиваясь, на «вершине мира», вне себя от пафоса, смахивая слезы с почерневшего, обмороженного лица (и испытывая при этом опасность перманентного повреждения головного мозга, как его и предупреждали). Но тут же, снизу, по его следам брела какая-то закутанная фигура «с толстой сумкой на ремне». Так, так… мистер такой-то… промолвил хриплый, задыхающийся голос. Распишитесь-ка, вам заказное. А ручки-то нет? Ну ладно, и пришедший протянул огрызок чернильного карандаша, зажатый

в черной мохнатой лапе

порывистый ветер вздыбил мех его, какой-то уж чересчур лохматой шапки с ушами. Это была ухмыляющаяся Кикимора.

13

Но не потому Надя была известна во всей школе, конечно… что там конкурсы и олимпиады! А потому что:

а) написала тексты: «Радостно мне быть обманутой первым снегом» и «Железная дорога примет своих усталых детей»;

б) Калинник положил их на музыку, они стали народными песнями (в школе);

в) она правильно путешествовала в Питер автостопом;

г) в Питере у нее есть… вернее, был один чел;

д) этот чел ее бросил и теперь ее творчество посвящено переживаниям о несчастной любви;

ж) короче, нельзя верить мужикам – одним словом, девки!

Но если быть честным, не каждое стихотворение рождалось как песня. Ее стихи написаны сами по себе, никому не посвящались, никакой «несчастной любви». И стали популярными, потому что Калинник внес в них свою энергетику, драйв на сцене, электронные ритмы и блески, рассыпаемые гитарами, золотистое свечение ниспадающих волос.

Она ездила, но не в Питер, а в Нижний Новгород, в гости. И даже не к этому несостоявшемуся спасателю-Диме… а скорее, к его дедушке, Петру Алексеевичу. Никаким не автостопом – на самом обыкновенном поезде. Предупредила родителей, купила билет, села и поехала. Шесть часов до Нижнего на «Буревестнике». Петр Алексеевич попросил ее (тогда они обменялись телефонами) посмотреть в специализированном книжном магазине альбом одного известного фотографа. Сам фотограф – с Волги, уже сколько лет снимает природу края, храмы, достопримечательности. Издали его в Москве, очень дорого, небольшим тиражом; но к ним, видно, такие книги не завозят; а если что и было, то все скупили. Альбом действительно продавался в магазине: полиграфия на высшем уровне, отпечатан в Финляндии. Их вообще всего два – и больше не будет, сказала продавщица. Надя сразу купила… ведь она Петру Алексеевичу и так обязана – если бы не он!.. Его голос звучал в трубке словно из того дня, сплетаясь с порывами ветра над рекой, перекликаясь с птичьими криками, плеском волн о песчаный берег, где распростерты их с Димой тела – и безутешны рыдания подруги Ольги. В разговоре он даже разволновался: ладно, но билеты он ей оплатит… приезжай обязательно в гости! И альбом привезешь, и город посмотришь, и так, поговорим, пообщаемся. Заночуешь у нас, пожалуйста, Антонида Марковна моя очень рада будет! Так и было. И никто ее не бросал. И любовь есть, надо верить своему сердцу. Честное слово, девчонки!

Что-то необъяснимое позвало в дорогу… Голоса ее железнодорожных попутчиков дребезжали ложечкой в чайном стакане, пропадали в колесном перестуке по рельсовым веткам, исчезали с взвихренным пространством, рассеченным стальной грудью локомотива. Все это захватывает, втягивает во вращение… будто ты – пластмассовый нос Буратино в игре «кольцеброс» – и нанизаны, душат змеиные объятия железных дорог. Так окажешься вдруг внутри кольца игрушечной железной дороги, что когда-то сделана в ГДР, забыта на антресолях, но теперь закольцовано твое и папино детство одним железнодорожным кругом… Там маленькие немецкие машинисты со строгими лицами стоят у штурвалов голубых экспрессов, белокурые фрау машут им вслед, выходя из своих крошечных домиков. Плоские черно-белые коровки бродят вокруг, силуэты деревьев, как условные значки «хвойно-лиственный лес» на карте, хранят тайну в частоколе своей тени. В детстве всегда есть зеленый лохматый ковер с магическим, зашифрованным рисунком предстоящей судьбы. На нем хорошо валяться, следить за высадкой марсиан, битвой короля Артура, кружением дребезжащих вагончиков – устраивая им крушения, подставляя паровозику все более непреодолимые препятствия. Если внимательно вглядеться в слюдяные окошечки, за смирными занавесками можно увидеть прямо сидящих на скамьях Ульбрихта, Отто и Зигфрида в толстых серо-зеленых френчах с потускневшими пуговицами… А переворачиваются вагоны, они выбегают, в смятении размахивая пистолетами, отдавая отрывистые команды, наводя порядок, железный арийский Ordnung. Так они вечно несутся по орбите детского воображения.

Тогда она написала строки про железную дорогу, которая «примет своих усталых детей – и стальные магистрали завяжут горло шарфом». А уже потом Леша Калинник (в общем, это случайно произошло) положил их на музыку, это стало популярной песней.

Дима встретил ее, посмотрел, слегка побледнев, изменившись в лице… (ну, теленок, теленок, Дима, бывают же такие совпадения, какой облом!). Они пошли к Петру Алексеевичу и к Антониде Марковне, заодно прогуляться по городу. Она проникалась духом старинного Нижнего; от заволжских далей, что одним захватывающим видом сменяли другой, кружилась голова. И Дима знал какие-то истории, необыкновенные легенды про старинные дома, запрятанные в них клады. В его рассказах мчались чекисты на громоздких грузовиках, врывались в эти дома, но всегда почему-то заставали уже вскрытые тайники, выпотрошенные сундуки… и никаких драгоценностей. Все бесследно исчезло.

Петр Алексеевич так обрадовался альбому… просто просиял весь вместе с голубоватым глянцем суперобложки, старинными куполами на ней, тиснением золотистых букв. Такой подарок, лучше и не придумаешь!

Он показывал свои летние фотографии, знакомые Наде места. Остовы стен, отражающиеся в скольжении вод, моторная лодка, прокопченные солнцем рыбаки, просвеченная зеленоватым глубь реки… Но теперь это было таким уютным, обжитым, каким-то домашним. Антонида Марковна напекла замечательных пирогов, а Петр Алексеевич, Надя решила, чем-то напоминает ее дедушку, которого ей так не хватало… не с кем поговорить, ощутить тепло родных рук с узловатыми венами, свившими узор времени на запястье. А они у него такие же, как и у ее деда: кардиохирург, хоть и бывший, враз отсечет такими сильными руками все сомнения. Волосы его поседели, наверное, отразив блеск ламп в операционных, где он провел свою жизнь, спасая жизни других. С Антонидой Марковной они стали чем-то едины, жизненные вихри одинаково высекли морщины, обветрили лица тревогами и заботами. Сейчас он отошел от медицинских дел, все меняется, не угонишься за молодыми. Правда, пишет иногда научные статьи.

– Да какие научные, дед… ударился в религиозную мистику! – подначивал Дима. Сам он учился в колледже с углубленным изучением компьютерного программирования.

– Нет, какая мистика. Самая что ни на есть наша православная философия, – было видно, подобные споры между дедом и внуком не редки. – У меня общественная нагрузка, – пояснил гостье. – Староста я, да здесь, у нас, церковь Успения Божией Матери. И финансы приходиться считать. Ремонт затеяли, – в его мыслях о насущном где-то далеко лучилась лампадка, озаряя улыбку тихим светом. Антонида Марковна подливала чай в купеческие бокалы, предлагала отведать пироги с одной, с другой начинкой… А еще самого разнообразного варенья сколько!

Рассказы краеведа тягучи и плавны, даже показалось, вот сейчас вынесет откуда-нибудь старенький фильмоскоп, зарядит пленку, погасит свет и, наведя луч на стену, они будут неторопливо прокручивать ярко раскрашенные кадры. С глубоко-синим небом, пронизанным золотыми маковками; стенами, сберегающими память от распада; крестами, где сошлась горизонталь пережитой истории от черного ужаса – до вертикали торжества и славы. Читать подписи к картинкам, от одной к другой, тихо погружаться до самого дна прежних тенистых улочек с купеческими кудряшками каменных кружев, красноватой горечью кирпичной кладки, возноситься взглядом до куполов – сверху, от золоченых крестов, представив, разглядев другой, туманный город под накинутой сетью нынешней, напряженно пульсирующей жизни.

Ну, староста… а больше, точно, похож на рыбака, что вернулся под вечер с опасного лова и от нескольких кружек горячего чая согревающийся, чувствующий, как отступает в мышцах усталость от борьбы с зыбкой пучиной.

– У нас сегодня… опять женщину одну нечестивый обуял, – взгляд Петра Алексеевича сосредоточен, он ловил в потоке воспоминаний об ушедшем дне бьющуюся рыбину произошедшего события. – Я уже видел как-то… раз или два… но всегда, когда своими глазами, не по себе становится, честное слово.

– Это чужой, что ли? Ну, чужой в нее вселился, да? – Дима подмигнул (что, мол, с этим дедом поделаешь), не переставая с аппетитом уписывать треугольник капустной начинки под румяной поджаристой корочкой.

– У них там, в зарубежных фильмах, может, и чужой. А у нас – рогатый и есть, прости Господи, не к вечеру будет помянут. Одна женщина стояла, уже служба к концу, все хорошо было. А тут лицо у нее напряглось, коричневатыми буграми пошло, изнутри выпирают. И голос изменился, утробный рык нечеловечий. Но наш батюшка их не боится, сам не слабого телосложения. Они же почему-то ведь знают, должно быть, а именно к нему так прямо и прут. Та закатилась, волчком крутится… «Это же Витька-щербатый! Витька с нашей улицы, – кричит на батюшку. – Витька, ненавижу тебя! Дураки, что вы его слушаете?» И он дал ей просвирку, а она держать не может, руки ей жжет. Ну, потом надоело ему это, как приложил Библией по лбу со всего маху! Перекрестил ее, святым маслицем помазал. Женщина пришла в себя, ничего не помнит, благодарит его.

– Значит, в нее глюк попал, – по-своему разъяснил Дима. – Человек, ведь это глючащая система, как и любая другая. Вот этот поп и переустановил ее. А что же ты раньше, дед, – внук усмехнулся, – в людей со своим скальпелем лез? Как дал бы серебряным крестом в лоб, водичкой побрызгал, все бы и прошло!

– Раньше… тогда я своим делом занимался и, между прочем, неплохо. Греха на мне нет, кроме одного, безверия. – Для пожилого человека, было видно, это серьезная тема, он не собирается походя касаться этого. Но говорил, скорее, больше для нее, гостьи. – Хотя, и такое бывало… сам не знаешь, откуда молитва приходит. Слова вот как будто все пред тобой отпечатаны. Только глянешь куда-то внутренним взором на мгновение… а жизнь-то человеческая перед тобой, сосудик один.

Поздно вечером Дима, как и собирался, побежал домой. С утра у него учеба, факультатив, зачет! Ну, беги, беги, Дима… Какой с тебя прок, даже девушку нормально спасти не можешь! Они посмеялись над этим случаем еще раз, развеселив и Антониду Марковну. Но впрочем, вот ведь какое дело! – это привело ее к знакомству с пожилым и мудрым человеком. Возможно, он ей в чем-то поможет?

На ночь ей отвели особую, гостевую комнату. Она спала на настоящем, как отрекомендовал его дед, диване из дворянского собрания, – выпуклом, распираемом изнутри жалобно постанывающими пружинами, обтянутом потертой лоснящейся кожей, как черный огромный кит. От пледа пахло основательно устоявшейся стариной, часы с кукушкой бесстрастно отсчитывали время.

14

На другой день перед ее отъездом пошли гулять. Надя, конечно, незаметно переключилась на маму. Захотелось поделиться своими сомнениями, переживаниями. Эти «исчезновения» мамы из обычного круга, глубокое «погружение» во что-то иное… А происходит – чаще всего осенью. А если целый год для человека, это как бы медное колесико с зубчиками? Но в ее «колесике» что-то сбито, не цепляет ход жизни – и она засыпает. Не так, конечно, что сегодня у нее все нормально – а назавтра вдруг легла и заснула. Нет, постепенно теряет силы, вообще интерес ко всему. И уже зная об этом, заранее готовится к тому времени, что проведет в специальной клинике.

В юности, маме тогда было лет шестнадцать, она дружила с папой, они занимались вместе в студии самодеятельного кино при Авиазаводе. И тогда она получила ранение. Несчастный случай. В нее попала пуля – и теперь дрейфует в ней, подобно тому, как материк Индостан смещался к северу в течение пятидесяти миллионов лет (он и сейчас движется, но с меньшей скоростью, вы знаете об этом, Петр Алексеевич?). Или она, эта пуля, совершает какой-то свой заколдованный круг… Когда мама рожала ее, Надю, впервые это все и случилось: впала в оцепенение. А пуля из пистолета Зигфрида и… как будто теперь она продолжает свой зловещий полет во мне, закончила Надя.

Зигфрида? кто это такой? что еще за Зигфрид?

О, это долгая история! Поверите или нет… но, одним словом, это немецкий альпинист… он застрелил двух своих товарищей, Отто и Ульбрихта… Это во время войны было, на Кавказе. Гитлеровцы прорвались туда и даже установили на обеих вершинах Эльбруса, западной и восточной, флаги фашистской Германии. Преподнесли это как покорение высшей точки Европы. Потом сами ушли оттуда в 43-м году. На самом деле это было прикрытием для особо секретного отряда «Космонавты Гитлера». Он должен был подняться на священную вершину Старец – ее немецкие прорицатели вычислили по рунам Судьбы, доставшимся от предков-ариев, которые, как эти мистики и астрологи считали, прибыли со звезд. Но все из этого отряда погибли: неизвестно, что с ними произошло. Попали под камнепад или лавину, сорвались в пропасть, замерзли, заблудились… Осталось трое – Зигфрид, Отто и Ульбрихт, они продолжили восхождение. Они шли к ней, а Зигфрид застрелил их, пистолет бросил. Потом, уже в наше время, этот пистолет нашел один… в общем, горовосходитель. Заболотов, ученый. То есть, это был действительно специальный исследователь, человек Министерства Обороны. Он был как раз послан туда в составе экспедиции. Они сколько лет лазили в этих горах, пытались выяснить, что на самом деле произошло с немцами, что им там понадобилось? А у него, этого ученого, Заболотова, – сын Андрей. Он, в свою очередь, был хорошо знаком, дружил и с моей мамой, и с моим папой (будущими, конечно). Они вместе снимали любительские фильмы, занимались в киностудии при Авиазаводе. Сделали один фильм, другой… и в каком-то, может, в третьем, по сценарию у них сцена со стрельбой, ну, придумал кто-то. И этот самый Андрей Заболотов… сын ГОРЕ-восходителя, нате, говорит, у меня пистолет есть! Он его у отца потихоньку слямзил. Очень хотел, чтобы его взяли в это кино. Но он не знал, и никто не знал, что это пистолет Зигфрида. И парня этого пригласили, конечно, сниматься. Он, можно сказать, вроде каскадера – исполнял разные трюки. В него как бы «стреляли». Холостые патроны, трах-бах, это понятно. И вдруг на съемках, откуда ни возьмись, один боевой. Как это случилось, никто не знает. Тайна, покрытая мраком. И попали-то ему точно в затылок, навылет. Он умер сразу. Пуля срикошетила и ударила в мою маму, она рядом стояла. Так ее ранило. Случайно все произошло.

«Хм», – сказал Петр Алексеевич, внимательно выслушав ее. «Хм!» – сказал он и посмотрел… как-то оценивающе. Как многоопытный и мудрый кардиохирург. Что он ей сейчас предложит? Наверное, чтобы занялась каким-нибудь хобби. Например, историей родного края или фотографией, это успокаивает.

Но он сказал:

– Это интересно! Ты говоришь, мама работает на радио, как оно называется?

– Ну, на «РадиоНик». Они сами организовали его: и мама, и папа, и их друзья. Когда стало все меняться и появилась возможность, купили частоту. Взяли кредит, создали акционерное общество, еще один человек дал деньги. А по правде, это название, сокращенное от Радио Никудании. Когда-то они принимали это Радио, и тогда, давно, оно было запрещено, его глушили спецслужбы. Неизвестно откуда вещающая таинственная радиостанция.

(Может, по этому Радио она и услышала постановку для детей «Три немецких альпиниста»?)

Родители со своими друзьями взяли за основу, по сути, идею этого Радио – объединять всех творческих людей. Ведь раньше Радио Никудании ловили кое-как, записывали передачи, обменивались пленками, музыкой, которую там крутили, стихами, текстами песен. Частоту его и настройку передавали друг другу как шифр, как пароль среди тех, кто думал не так… иначе, чем заставляла официальная пропаганда. Это скрепляло и придавало силы тем, кто считал, что нельзя все мысли и чувства причесать под одну гребенку – и они противостояли идеологическому монстру. Многих за это пытались «расколоть», и сколько сгинуло по тюрьмам из-за несправедливых обвинений, пропало в психушках. А ведь распространялись сведения про то, что было кровавого и жуткого в истории, и про все методы и тайную власть комитетчиков, и даже анекдоты про руководителей партии и правительства (они же откуда-то брались?), и новости «из-за бугра», и «самиздат». Зарубежные, самые прогрессивные фильмы, концерты, книги… про это тут же узнавали, хотя не было никаких каналов, одни заглушки, железный занавес.

…Странно, – Петр Алексеевич основательно задумался. – А мне казалось, это какая-то легенда, вымысел… ну, про Радио. Ты сама его слышала? То есть реально, по приемнику? Говорит такое-то Радио, начинаем наши передачи?

Слышала ли она? Ну, конечно. И записей этих дома вагон. Приемник «Океан» волшебно вмещал закодированные цифрами длинные, средние и короткие волны, мерцающие над ними золотистые черточки – отражения городов. В этом «Океане» парение медуз, мертвый штиль тишины, разряды электрических скатов, ультразвуковой пересвист дельфинов, динамичный рокот музыкального прибоя, голоса дикторов и комментаторов, на разных языках балаболящих вести со всех континентов. Шорохи, треск, всплески музыки, обрывки фраз, грозовые разряды, завывание вьюги, проносящейся за стеклом, – загадочная жизнь целой планеты! И кто-то частил скороговоркой на непонятном языке, кто-то передавал вести с полей, кто-то ухал филином в ночном лесу, кто-то пел пронзительным тоненьким голоском. Можно было даже поймать едва различимый голос космонавта, испуганно вещающего с орбиты. А откуда бы она узнала замечательную музыку и песни? А с чем можно сравнить первое впечатление от прослушивания саунд-трека «И только дни мои, дни, летящие гневной чередой по запущенной земле Никудании»… Золотые мгновения.

– Но дело в том, что… – бывший врач-кардиохирург остановился, задумчиво потер подбородок. – Да, Зигфрид застрелил этих двоих, но ведь он был, можно сказать, наш разведчик. С этой вершины он отправился на Луну, добыл там Лед Вечной Жизни и благополучно вернулся. А потом… что ему оставалось делать? В те времена спецы из СМЕРШа вряд ли поверили бы какому-то Бессмертному, спустившемуся с гор. А уж тем более с Луны. Там в горах он и остался. Его немецкий передатчик работал вечно, благодаря этому Льду. Выходил в эфир, вел передачи… чтобы у наших людей была отдушина, глоток свободы.

– Так вы слушали это Радио? – воскликнула она.

– Да, приходилось. Ведь, бывало, часто дежурил по ночам. Но слушал, как какую-то радиопостановку… интересно, конечно. А правда это, нет? Да, пробивался голос издалека. И это Радио, наверное. И передачи Зигфрида. И незабываемые саундтреки… Например, «Дни мои, полные неумолкающего сентябрьского шума, похожие друг на друга, как единоутробные братья».

Это прозвучало, как пароль тайного радиобратства.

– Ну вот! Вы слышали это… а я видела их на самом деле! Как вас сейчас перед собой. Этих, троих… И Зигфрида. Отто и Ульбрихта. Вы думаете, это все мои детские страхи или ужастиков насмотрелась?

15

Тогда, в библиотеке… у нее было чувство, что кто-то присутствует рядом. Чужой. Под потолком душно, полно пыли, разболелась голова. Не пообедала нормально, очень хотелось есть. Близкая люминесцентная лампа излучала неестественный свет, надоедливо потрескивала. И совсем рядом… она забралась под самый потолок, находилась у дальней стены, а вот же он – жестяной вентиляционный короб, – как раз проходит тут же, наверху. Проследила взглядом: слева от нее мастерские, вытяжка идет оттуда и скрывается в противоположной стене, за ней кабинет директора! Может, о том говорила Света Сопач… Феликс с Инной запускают в этот самый вентиляционный короб ГАЗ ДЛЯ ОГЛУПЛЕНИЯ ШКОЛЬНИКОВ?! Тем более, ей показалось… что-то такое горелое, с привкусом гари.