Космонавты Гитлера. У почтальонов долгая память

Первый раз Геннадий сгреб ее в охапку, почти закинул в печку (а это металлический каркас, он накрыт белым чехлом, разукрашенным под кирпичи, кое-где укреплен фанерой, сверху приделана труба). Она видела, как торопились, сверлили и свинчивали чудо-печь в самый канун новогодних праздников. Колеса горе-конструкторы сместили к центру. Эдакая махина, да еще с солидным дядей-Емелей в валенках, тулупе, с балалайкой – при лихих маневрах начинала крениться набок, грозя и вовсе перевернуться. Разумеется, вот-вот уже выход… вернее, выезд – а это только сейчас обнаружилось! И, как тут же придумал Геннадий, если она будет сидеть впереди, это хоть немного уравновесит заднюю, чересчур утяжеленную часть. Наде тогда было не до технических деталей. Врезалось в память: они в чем-то тесном, замкнутом… несутся к разверзшейся бездне, к катастрофе. Но в тот раз (и еще несколько) все обходилось как-то, а потом переделали как надо.

А еще она какое-то время была в одном спектакле Веснянкой: по замыслу режиссера символом Зари Перестройки. В финале этого действа, в ярко-красном сарафанчике, вся увитая березовыми веточками, в венке, медленно ступала по поднятым вверх и сцепленным рукам актеров. Замирающим сердцем чувствовала тепло живой, сплетенной из ладоней тропинки. Луч выхватывал только ее, за границей света ловила чью-то руку, что должна поддержать, ведь она вознесена высоко, направлялась к черной пропасти зала, откуда дыхание невидимых зрителей опаляло ее лицо. И те, кто стоял и поддерживал ее, все были в алых одеждах. И алое солнце поднималось над Россией, наведенное на задник прожектором с алым светофильтром. Но так было, пока позволял ее вес. Потом пришла другая девочка, дочь одного из актеров.

Когда возвращалась домой, ощущала на губах горький вкус золотой пыльцы. Очень хотелось пить, сразу несколько чашек чая. А в душе такое… не расскажешь никому, не поделишься, в каком сказочном запределье она побывала… Особенно ей нравилась сказка про змея Химу.

[Химу]

На земле Химу всегда шла война. Шла задолго до того, как отец Химу, Белоголовый Старец, сбросил его в мир со своей вершины вместе с другими братьями. Эту войну вели бесчисленные, пронизывающие все, духи гор, рек, каждой долины, рощи, скалы, ручейка… Долгое время пролежал Химу большим замшелым камнем, наполовину вросшим в берег ручья. Ледяные струи приятно холодили его бок, весело скакали по другим мелким валунишкам, которых Химу даже и не думал признавать за своих родственников. Из своей крепкой каменной памяти Химу знал, какая на его земле идет война. Окружающие жалкие валунишки подсмеивались над ним, побрякивая между собой о том, что настанет время – и он рассыплется на куски, подобно им. Но Химу знал: ему уготована иная судьба. Голова его отца спрятана за облаками, обдуваема ветрами, так что и в своем каменном теле он слышал поющие на скалистых утесах вихри, понимал их голоса. Ведь ручей брал свое начало в самом чреве исполина-отца и был их неразрывной связью. Запах и вкус снеговой воды, скатившейся от дальних родных седин, тревожил его каждую весну еще несбывшимся.

6

Читать Надя научилась рано. И на ночь всегда читала. И когда болела. И даже если у нее жар, в кровати, едва улавливая страницами мерцающий лунный свет из окна. Тогда, в больнице… вот наваждение! – казалось, раскинув руки, она кружится, взлетает, чувствует нарождающуюся музыку шелеста перьев летящих стрел, барабанный грохот повозок кочевников, топот пластающихся конниц, скрежет мечей и танковых гусениц. Что-то проходило через нее. Токи земли и неба, течение живого времени, вибрация, излучение. Какой-то сумасшедший киномеханик навел неведомо откуда, из каких пределов? – на белеющий и мерцающий экран ее тела луч, прокручивая в нервной спешке беспорядочно перемешанные, как попало склеенные обрывки хроники.

Когда стала старше, дома перечитала все, что было. Но появлялось столько книжных новинок, за всем уследить невозможно, да и денег не хватит все покупать. К тому же, многие нашумевшие бестселлеры оказывались всего лишь однодневками, раскрученными рекламой. Так лучше и надежнее то, что проверено временем, добрая достойная литература – так говорил ее дедушка.

И главврач Аратюнян.

…Ее очень успокаивали прогулки в лесу, когда с дедушкой, а бывало, и с папой, если у него выпадало свободное время, ходили пешком на дачу через лес по запретной зоне, часто разводили костер. Зона эта, территория вдоль канала водозабора, охраняется в другом месте, у водонапорных башен, въезд и выезд там по пропускам. Но никаких запрещающих границ на самом деле нет, просто дикий и, самое главное, непосещаемый моторизованными бандами отдыхающих лес. Оттого в их походах было что-то «сталкеровское» – путешествие по отторженным пределам, лежащим вне того, что доступно, принадлежит всем. С ранней весны до поздней осени дедушка и бабушка жили на даче постоянно. Проще добраться к ним на электричке, от платформы совсем недалеко. Но метро, пересадки, вокзальная сутолока выматывают больше. Можно дойти до остановки рейсового автобуса, потом ехать до Поселка Гидра Тех, от него идти по шоссе и свернуть в запретную зону – так дольше, зато интереснее.

В лесу теплая тишина обволакивала запахом нагретых трав, набегали волны лиственного моря, пробивалась грибная сырость, заросшие лесовозные дороги (в войну вывозили лес для города) обрывались и никуда не вели. Давным-давно уложенная гать едва угадывалась в болотистой низине, по ней расплескался блеск солнечных лучей. Они собирали дикую землянику, малину, шиповник, бывало, набирали по целой корзине грибов. Она пробиралась зарослями к ручью, что скрывался под низко склонившимися ветками, прятался в травах. Любовалась и слушала журчащую воду, ловила быстрые струи, пила до того, что захватывало дыхание, до ломоты в зубах. Возвращалась к костру… Брали с собой картошку или сардельки, или окорочок – жарили на почерневшей обугленной решеточке. А то она делала «шашлык» на веточке. Нанизывала кусочки сала, колбасу, хлеб, кружочки лука… Случалось, подгорит. Но ничего вкуснее она в жизни не ела!

Иногда дед приляжет тут же, подле костерка. «Ты посиди, я покемарю маленько». Подложит кожаную куртку, другой полой накроется. И для него это самые лучшие и спокойные минуты. Очень уставал, работал до самого последнего времени. На его деньги они жили с бабушкой; и квартира в городе, и дача на нем, а маме с папой помогал сколько…

Так она могла сидеть бесконечно, подкармливая костер хворостом. С дымом смешивались тревоги и переживания, уносились куда-то, таяли. Очень любила смотреть на огонь, мысли разбегались, перескакивали юркими ящерками… Почему так редко кто-нибудь из художников рисует одно лишь это пламя по-настоящему? Огненный танец так изменчив, можно запечатлеть сразу сто сюжетов. Изобразить бы чистое пламя, найти самые точные, запредельные цвета!

Сама она нарисовала, наверное, сто… (двести?)… пятьсот картин про огонь! Если их выложить одна к одной, получится… не футбольное поле, конечно, – а спортивный зал в школе, вполне вероятно. Правда, только на половине ее «произведений» изображено нечто похожее на «огонь» (и вообще что-то изображено; а первая половина – просто мазня, «рисунки обезьяны»). Да, пока знаменитой художницей она не стала. Ее «картины» свалены в беспорядке на даче, на чердаке. Когда-то дедушка оборудовал там для нее настоящую «мастерскую» или «мансарду художника».

Она чуть не онемела из-за болезни (не стала той самой рыбой, испуганной и блеклой, в мутном аквариуме больницы). А дедушка нашел свой способ помочь ей. Среди его друзей было много художников и кто-то, может, подсказал (или он сам прочитал), что рисование, живопись – помогают детской психике. Но как чаще бывает? Купят ребенку альбомчик, коробку сухих акварельных красок. Это просто смех и слезы. Нельзя в чем-то ограничивать творческий порыв! Пусть это будет большое пространство, огромные плоскости. Загрунтованный холст, обтянутый бумагой планшет, лист оргалита, сто метров рулонного ватмана. Чтобы можно было топтаться по картине ногами, склоняться над ней, как склоняется человек, когда обрабатывает землю, сажает семена. Лечь всем телом, да хоть на голове ходить! Крась, пожалуйста, сколько душа пожелает!

У него была возможность, он брал в театре банки гуаши, сам покупал акварель в тубах, яркую цветную тушь. Привозил квадраты оргалита, прямоугольники фанеры, рулоны серой оберточной бумаги-крафта, бидоны водоэмульсионки. В хорошую погоду располагались в саду. В тени – сырой бело-розовый клевер, смятые колокольчики, осока. Ветки яблонь стелются над землей, плоды мелкие, источенные червями. Сырой после вчерашнего ливня стол, засыпанный зелеными яблочными паданцами, иглами, цветочным сором. Между яблоками снуют муравьи.

Кривоногий мангал, доверху наполненный крупными завитками стружек, под ним черный полиэтиленовый пакет с такими же, остро и пряно пахнущими стружками, их приготовил дедушка. Густо-зеленые опахала лопухов, покрытых беловатым налетом. Опахала медленно раскачиваются, тени деревьев перекатываются через траву от порывов ветра. Крупный шершень висит в воздухе, мелко, неуловимо для глаза дрожа крыльями.

Но у нее возникал ужас перед белым листом. Это белое проникнет в нее, просочится в кровь по прозрачным трубочкам капельниц. Выбелит ее изнутри. Подчинит своей воле. Превратит в бесчувственную льдышку.

Размочив ватман, дедушка выдавливал из тубы, вел по краю белую жирную змею ПВА, приклеивал лист на желтую многослойную фанеру (выше ее роста – в два ее размаха). Высыхая, бумага натягивалась до тугого звона расправленных крыльев гигантских стрекоз. Если фанеру с белым затягивающим квадратом оставить на ночь в саду… наутро найдешь прилетевший дубовый листочек (до дубов в округе далеко), паучка из Тибета, прочертившего прозрачный, ритуальный след кругового маршрута, тени голубых девушек, что танцуют под яблонями, особенно во время грозы.

Снег… Белизна искрящегося фирна. Блеск вечных, никогда не тающих льдов. Альпинист в стандартном анораке (вывернутом белой стороной наружу для маскировки), вбивая в лед шипы ботинок, медленно передвигается по искрящемуся фирну. Возможно, он исповедует бон-язычество и хочет совершить ритуальный обход вершины – кору, по кругу движения солнца? Как это делают фанатики из Индии, Непала и Бутана, иногда ползком совершая паломничество вокруг священной горы Кайлас в Тибете. Они верят: это приведет к изменению сознания, откроет путь в иные миры, приобщит к бессмертию. Если один раз прослушать передачу «Три немецких альпиниста», получишь отпущение всех грехов. Если 13 раз – не попадешь в ад в течение пятисот последующих перерождений. А ритуально повернуть колесико настройки радиоприемника 108 раз – вырвешься из круга сансары, из цепи постоянных перерождений. И достигнешь просветления Радиоведущего.

Альпинист тащит на спине громоздкий «Телефункен». Он ложится на плотный фирн, вытягивая руки в белых рукавицах с «дополнительным» указательным пальцем, позволяющим вести огонь, не снимая их – отчеркивает риску. Покачиваясь, бесконечно долго встает, делает пару шагов на длину своего роста, до риски-частоты на белоснежной шкале радиоприемника. Вновь ложится и вытягивает руки… К какому адресату он стремится? Кто узнает о нем? Над вершиной никогда не пролетит ни один самолет, снимки с будущих космических станций зафиксируют в этом месте «5но». «Затемнение». Хрональное уплотнение. Все, кто поднимется на вершину, вскоре умрут.

Если вновь немного увлажнить ватман, провести кистью, оставив широкий красочный след… цвета перетекают, сливаются, образуя серо-бурую мешанину, коричневые пятна, зеленые сгустки, голубые подтеки, черные вкрапления на белом.

Дед развел в банках яркую тушь, открыл банки с гуашью, выпустил на палитру разноцветных тропических рыбок – акварельные капли. Вот так… она проведет ярко-ярко-алым… Замороженные кисти рябины, снег. Багряный выплеск крови смерзся россыпью темно-красных ягод. Фантастический заколдованный сад, где замерло время.

А сверху фиолетовым – хвост кометы из Космоса клубится гривами бешеных скакунов, космами волос, фосфоресцирующими плащами. Женские тела закованы в ледяные латы. Дикая Охота яростных валькирий спустилась за душами павших воинов.

Дедушка присаживается рядом на корточки… У него рюкзак, он набит грушами-дичками. Трясет рюкзак, летит труха, сучки, веточки, листья. Груши мелкие и жесткие, будто из дерева. А более спелые – с мятыми бочками, кожица с налипшими травинками, мягкими рыжими иглами. Груши пахнут сладостью, прелью и потом летнего дня.

– Подожди, Надешк… что это ты нарисовала?

…«мммммм»! Она хочет сказать, но не может. Это – «мммммм».

Правильно, правильно. Это оно самое и есть!

Она нарисовала огненные пряди яркой взлохмаченной бороды, рыжие взметнувшиеся космы, пламенный взор с грозовым отблеском просквозивших молний. Резко очерченный волевой рот. Арийскую линию носа. Открытые обводы лба. Да это портрет… самый огромный в мире портрет самого огромного Зигфрида!

Улучив момент, она бежит и запрыгивает в бочку с прелой и сладковатой (сироп с привкусом гудрона) садово-дождевой водой. Невесомость, прохладная желтая тишина, взбаламученные листья скользят по телу, изо рта бежит вверх жемчужная нитка пузырьков. Ее накрывает небесная линза, вся в водяных каплях-звездах, с бурым горизонтом проржавевшего края бочки.

Если она будет прыгать в бочку с лягухами, ворчит дедушка – то у нее меж пальцев вырастут перепонки. Каждое утро на даче, с затаенным страхом и надеждой рассматривает свои пальцы… выросли, нет?

7

Она надкусывает грушу. Груша горчит. Надя морщится и выплевывает.

– Как дубовые… – смеется дедушка, обнажая прокуренные зубы. – Вон ежевику ешь, она мягкая.

Ежевика дала сок в стеклянной банке, забродила от солнца, пахнет брагой.

– Брага! – кричит она, прихлебывая из банки.

– Вот еще, – ворчит дедушка, – приучили ребенка. Олкоголик!

Бабушка отнимает у нее банку и нюхает. «Прокисли».

– У нас как в раю, – говорит дедушка. – Воздух пить можно.

Она не знает, что такое «рай», но по выражению блаженного восторга на дедушкином лице можно понять: «рай» – это что-то прекрасное.

Таинственный сад. Огромный, запущенный, медведи едят малину прямо с кустов, пригибая их лапами.

В бабушкиной комнате, в красном углу, – икона Богородицы с младенцем на руках. Под стеклом восковые бумажные цветы, розовые и белые, золотистые дубовые листья. Потускневшая лампадка. Медовые липкие свечки. Бабушка часто и мелко крестится перед иконой. «Осподи, помилуй нас, грешных!» Тяжелые веки прикрыты, тихий шепот в прокаленной солнцем комнате.

Яблоки и груши сушат. Они сморщиваются. Бабушка размачивает их, прокручивает в мясорубке и печет пироги. Пока она месит тесто, Надя сидит на табуретке, болтает ногами, грызет сушеные яблоки. Тесто подходит в кастрюле, его вываливают на стол. Когда бабушка отворачивается, она отщипывает от мягкого дышащего шара кусочек – он тянется, пузырится, она торопится скорее отправить липкий шарик в рот. Он нежно-кислый.

– Опять тесто ела! Внутри все склеится! – причитает бабушка.

– А мне хочется! – говорит она и болтает ногами.

Бабушка смазывает ладони подсолнечным маслом, чтобы тесто не липло к рукам. Когда начинка кончается, лепит плюшки. Смазывает маслом и посыпает сахаром.

Мама готовит невкусно. Пироги у нее тяжелые и сырые. Бабушка презрительно называет их «варакуши». Так и говорит: «опять своих варакушей принесла!».

Мама злится. Дедушка раскачивает пирог на ладони: «Зашибить ненароком можно».

Мама выхватывает у него пирог и надкусывает: «А мне нравится!»

Мама любит яблоки. Крепкую антоновку, розоватый анис, грушовку. Если они приезжают с папой, она садится в желто-алом халате на веранде, ставит рядом корзинку с яблоками, жует потихоньку. На лице ее – счастье. Она очень устает, и простые радости превращаются в счастье.

На узком подоконнике веранды бутылка синего стекла. Ее привезли из Мексики, раньше в бутылке было вино. Из горлышка чуть горчит, пахнет черным виноградом. Теперь в бутылке сухая ветка, красиво изогнутая.

Странно, как они не понимают, что она нарисовала не «догму» какую-то – а «руководство к действию»! Это карта. Маршрут, как пройти к пещере. Она же видела то место как бы сверху, точно все изобразила. Конечно, пришлось изрисовать немало больших планшетов. Каждая «картина» – это определенный фрагмент. Нужно сложить их вместе, один к одному, и все станет ясно. Горные плато, скалы, все более редеющие леса, языки ледников, перевалы, хребты, гранитные зубы в пасти вечного мрака. Цепочка следов одинокого человека к вершине. Бешеные скакуны небесной кавалькады высекают искры в иззубренном хребте каменного зверя.

А день все длится и длится… бесконечно перетекая в вечер… мешая длинные малиновые блики заката с наползающим фиолетовым мраком из сада. Она засыпает. Сквозь сон слышно: дед с бабушкой продолжают сидеть на веранде.

Бабушка: – Что-то к дождю, видно…

Дедушка: – А я черную, коричневую краски у нее заберу потихоньку. Оставлю лимонную, травяную, оранжевую. Так посветлее все станет.

Дождь. За стеной вовсю шуршит, пузырится, клокочет. В саду танцуют голубые девушки.

И может, действительно, все становилось светлее? И Аратюнян не только убеждал ее любить книги… но и самой писать, спасибо ему! «Четко фиксировать свои мысли». Вести дневник, например. Но с этим не совсем получалось, она попыталась несколько раз, но хватило ненадолго… Ладно, если ее что-то беспокоит, настаивал доктор, она может описать это и переписать несколько раз на отдельном листе бумаги. А потом сжечь его. И прах развеять по ветру. Избавиться от навязчивых мыслей. Все, этого нет! Не надо больше думать об этом.

Она так и делала. Выписывала то, что ее тревожило – и сжигала листок в костре. Или на даче, когда они с дедушкой сгребали листья, мусор. Все старое, ненужное, отжившее свое. Наводили порядок.

И на велосипеде она не ездила, не отжималась и не прыгала через скакалку… но зато любила танцевать! Тридцать минут танца – это, можно сказать, два километра пробежки. Когда-то в дедушкином театре ее детское воображение больше всего поражала амурская сказка по преданиям дальневосточных народностей. Сказка про змея Химу. На нее приходило больше всего зрителей: дети всех возрастов, родители, дедушки-бабушки… А многие по нескольку раз, так их завораживало и притягивало это действо. В ней танцевальная группа, двенадцать молодых артисток, исполняла танец цветов симбир. Костюмы у них самые фантастические: на головах сооружены целые клумбы, лепестки распадаются в стороны на метр. На сцене они превращались в двенадцатиголовое, двадцатичетырех-рукое-ногое существо. Взмахнет их ведущая крылом-лепестком – за ней медленнее или быстрее вздымается и опадает лепесточная волна. Кивнет головой-соцветием – цветочный узор тут же меняется, как в калейдоскопе. Изовьет ногу-стебель – и целая гирлянда, обвившая всю сцену, колышется за ней. Танцовщицы выползали (точно, медленно и гибко выползали), следом стелился туман из дым-машины – они подкрадывались и завьюживали ребят-актеров. Водили вокруг хороводы-змейки и все быстрее, быстрей! Затемнение сменялось разноцветными вспышками, лучи стробоскопов пробивали тьму, световые снежинки от кружащихся зеркальных шаров опускались и взмывали вьюгой. А колонки на басах проседали: шаманские бубны, горловое пение… Шорохи или скрипы, удаляющиеся шаги, птичьи вскрики (это голоса «ушельцев», оркестр невидимок). И самая красивая, их ведущая, – как камень брошена в пруд, – всегда в центре расходящихся цветочных кругов. Она едина в двенадцати отражениях, в эхе музыкальных всплесков, в повторяющемся дыхании. Цветы симбир – это цветущая на болоте поляна. Они изображали цветущую на болоте поляну, что дурманит своим запахом впадающих в морок, заблудившихся мальчика-казака Володьшу – или Лочу, как зовет его девочка Айринка, дочь Намека-охотника из тамошних людей. Он, охотник, тоже когда-то попал на эту поляну и превратился в болотного духа Боку. И у Лочи потерялся отец-батя Иван. Его захватил в полон Великий Монг-Бо, это Амур-батюшка. Отправил сторожить калужат матери-рыбы Калуги, которую по жадности поймал казак в свои сети. Дети идут искать своих отцов и всегда спрашивают свое сердце, как им одолеть существ нижнего мира? Волшебная птица Кори, тигр Амбу и человек-скала Какзаму помогают им победить змея Химу, что проползает в реальность и пытается сожрать ее.

8

С библиотекой в школе одни проблемы… вернее, так: с ней бы были проблемы, если бы она существовала как предмет разговора. Но на самом деле все делают вид, что никакой библиотеки не существует. Значит, и решать ничего не надо.

Библиотекаря нет уже давно (кто-то из учителей работал по совместительству, но долго не продержался). А то, что называется «библиотекой», это просто длинная комната без окон. Неизвестно, что раньше в ней было (или ничего не было; и это, возможно, усыпальница фараонов, как их устраивали в недрах пирамид древние египтяне). Книгохранилище находится на первом этаже перед кабинетом директора – дальше расположены мастерские.

Надя еще застала время, когда библиотека, как и положено, занимала просторный светлый кабинет на третьем этаже. Милая пожилая библиотекарша, книги расставлены от «А» до «Я». Но потом что-то там стало протекать… то ли крыша, то ли труба. Перевели сюда на время, но так, видно, и останется. Кому до нее дело? Всегда закрыта… да что там закрыта – замурована! Многие даже не знают, наверное, что она есть в школе. Даже теоретически попасть в нее не-воз-мож-но! Хотя существует древне-лохматое распоряжение директора. По нему необходимо, чтобы учитель дежурного класса взял ключ, расписался в специальном журнале. На самом деле, этот ключ (что есть на вахте), не открывает дверь в библиотеку. Он от какой-то другой комнаты и не подходит. Но, слава богу, у Нади есть свой собственный, настоящий ключ. Его ей передала Марина Александровна. Она вела литературу и русский язык, когда Надя училась в младших классах. Просто подарила, можно сказать, перед тем, как в прошлом году перестала работать в школе, она и так уже давно была на пенсии. Почему она отдала ключ именно ей? Наверное, больше некому было доверить. Конечно, теоретически, – это не-по-ря-док! Но зато Надя была, можно сказать, хранительницей королевского ключа. Могла сидеть в «библиотеке» сколько хотела, искать книги и читать, позабыв о времени.

Книги на полках завалились, стоят вразнобой. Чтобы найти что-то по теме – уйдет уйма сил и времени. Хотя книг, на первый взгляд, очень много, но все перемешано, появилось (и появляется) много пустопорожнего, лишнего. Неизвестно, откуда это взялось? Впрочем, многие приносят свои книги, передают в дар. А как это происходит? Привезут, свалят целыми нераспакованными стопками. Для некоторых родителей это вроде благотворительности, гуманитарной помощи (сами же расширяют полезную площадь, чтобы забить туда побольше домашних кинотеатров, компьютеров и холодильников). Или кто-то переезжает, меняет квартиру. Да и умирают прежние книжные любители, владельцы настоящих собраний, для кого это было ценно. Когда-то пытались навести порядок, но все это ненадолго… Книжные стеллажи составлены впритык, тесно, не развернуться.

И она замечала: появляются пачки новеньких книг, прямо с книжного склада. Иногда их распакуют, расставят на полках… а они растворятся в общей массе. Вроде они есть, но нельзя увидеть сразу, целиком. Там – одна новинка выросла, как гриб, здесь – другая. Кто-то бывает в этой комнате (или лучше сказать, в ней происходят какие-то «процессы»)… Это похоже на то, как девушка у карты атмосферных явлений, когда по телевизору передают погоду, указывает: эта область низкого давления над Атлантикой смещается туда-то, этот фронт грозовых осадков надвигается на Европу оттуда-то. Можно представить: в этом «книгохранилище», как над огромной страной, один книжный массив вдруг двинется, например, к «северо-востоку»… А то, что было на «юге» – к «западу». Надя даже говорила об этих странных явлениях папе. Но он лишь пожал плечами… «А что ты думаешь? Выделяются деньги на формирование школьного книжного фонда. На них закупают книги – и есть специальные коллекторы, через которые распределяют по школам. А какие это книги… тайна за семью печатями! Директорам издательств очень выгодно, чтобы этот фонд формировался именно из их книг. Вот они и договариваются со школьными чиновниками-книжниками. А те заказывают только их книги. Все у них поделено и проплачено между собой. И тем хорошо, и этим. А что будут читать дети, это им все равно».

И вновь обретенную лестницу оказалось очень неудобно передвигать. Как длинноногая жирафа, она едва вмещалась в проходы между стеллажами. Но зато сверху, когда Надя с опаской добралась до последней перекладины, все выглядело необычно, заманчиво. Лабиринты полок манили в неизвестность, гряды книжных волн набегали и, казалось, шурша, разбивались об ее шаткое сооружение… об обломок мачты, за который она зацепилась, как последний спасшийся после кораблекрушения.

Она замерла с книжкой на самой последней лестничной жердочке, погрузившись в увлекательное чтение. Не замечала ничего вокруг; время словно по странной траектории обтекало ее затерянный книжный остров. И вдруг в тишине ей почудилось прерывистое дыхание. Что это? Шепот страниц? Блуждающие голоса тысячи героев? Да что угодно здесь может послышаться! Под потолком совсем душно, сгущается книжная пыль, вот и закружилась голова. И пообедала она… когда это было? Перехватила в буфете стакан сока и две булочки. А уж это полноценной едой никак не назовешь! Рядом люминесцентная лампа гудит назойливо и однообразно, льет свой мертвенный свет. К тому же, здесь, у противоположной входной двери стены, проходит жестяной вентиляционный короб. Эта вытяжка – откуда она идет, из мастерских? Охватывает весь этаж, пронизывает всю школу? Словно ветер воет в этой трубе! Да и вообще… у нее такое чувство… она здесь не одна… Кто-то незримо присутствует, будто прокалывает ненавидящим взглядом с ног до головы. Хорошо, она в брюках… а то на лестнице с голыми коленками было бы совсем неуютно.

Когда медленно повернула голову, увидела его. Он стоял рядом. Безумный блеск глаз, близкий запах отвратительного перегара

рабочий сцены Геннадий

ведь это он забросил ее в жаркую топку Емелиной печки, с ним она неслась к чему-то трагическому, неизбежному! С тех пор у нее этот жар, предчувствие всепоглощающего пламени, ослепительно-яркого света. И пламенеющий диск солнца, символизирующий Русь, занимался на заднике у нее за спиной. И театральный люд в то время умилялся, тормошил ее и тетешкал… ах, какая девчушечка… ах, какая Весняночка! Она же с ужасом ступала по живому мосту ладоней, сердце вот-вот оборвется, она будет втянута во мглу безумия, в пасть к тому чудовищу… тысячеголовому, многоглазому, что опаляет своим дыханием, подстерегает за пределом освещенного круга и теплых человеческих рук! Надо было тогда, в детстве, поджечь дурацкий театр. А дедушку предупредить, чтобы не приходил в этот день. По крайней мере, меньше бы дышал этой отравой… лаками, растворителем, синтетическим клеем и сухими красками

а если это опять то видение

она медленно падала, словно опускалась под куполом парашюта, сотканного из огненных прядей ярко-огнистой бороды, рыжих косм, взора с грозовым отблеском просквозивших молний. Резко очерченный волевой рот. Арийская линия носа. Открытые обводы лба. Да это он… Зигфрид!

Замороженные кисти рябины, снег.

Фантастический сад… Двое его охранников с иссиня-вымерзшими оскалами. Отто и Ульбрихт, немецкие альпинисты. Их воинские медальоны выдернуты, брошены поверх одежды. Они застрелены с близкого расстояния, смерть настигла неожиданно. Затем тот, кто убил их, придал коченеющим трупам подобающий вид: усадил, прислонив к выступающим валунам. Тесный каменный мешок стал дли них склепом… Здесь же брошен пистолет – не то потерян, не то оставлен за ненадобностью.

Когда-то, пробираясь темным проходом за задником, она, возможно, вдруг вышла незаметно на сцену, увидела приготовление к новому спектаклю, незаконченные декорации… Два манекена, завернутые в блестящую пленку, полусидят, привалившись к выступающим, из раскрашенной фанеры, «валунам». Но что это была за бутафория, какой готовился спектакль, да и был ли такой? У дедушки теперь не спросишь. Ведь у него была астма… Та золотая пыльца, осыпавшаяся с красивых фей, сгубила его. А еще дым бесчисленных сигарет, когда он курил. Взвесь от гуаши и клея. Испарения лаков, красок, что осели на легких

но откуда

откуда у рабочего сцены Геннадия это грязно-серое кепи, напяленное на глаза? На кепи задвинуты нелепые очки, круглые, черные, на фиксирующем ремешке; сбоку защитные кожаные полукружья. И почему у него на шее пистолет-пулемет МР38? Трехсекционные подсумки с магазинами к нему укреплены на обычном форменном ремне черной кожи. Имеется пистолет Р38 в кобуре.

К тому же он с лыжами и лыжными палками (а уж лыжи и лыжные палки он бы никак не смог протащить в ее сны).

[Серый человек]

О нем знают и родители, и администрация, и в РОНО, и в Наробразе, и предприятие-шефы… Но знать-то знают, в том и беда, что изничтожить, вытравить его никак невозможно! Так и плесень ползет по стенам серо-буро-малиновым цветением, пробивается сквозь любую покраску, что с ней ни делай. Остается лишь выжечь паяльной лампой. Начальник «секретки» звонил, требовал, угрожал лишить квартальной премии, очереди на квартиру, снять с Доски почета! Но что он сделает? Еще прислали в помощь по разнарядке Серегу, он легкотрудник по какой-то группе, совсем больной человек (видно, избавиться решили).

Но Серега, малый сообразительный, он сразу выдал:

– Да что мараковать, есть же Красный уголок? Так перекрасить его в серый! Этот, короче, серый мужик, сразу и прибежит… Тут его ласты и приклеятся. И все дела.

Он уже думал об этом, но как на это посмотрит секретчик? Пожертвовать Красным уголком? Да и что решат там, наверху? В парткоме? Но все согласовали, дали добро. Привезли, сгрузили в вестибюле две бочки отличной серой краски (достали на военном предприятии). Они с Серегой стали красить. Они красили Красный уголок, широким размахом кистей уничтожая алое жаркое полыхание – превращая все в серые будни. Потолки высокие, пришлось соорудить помост, нарастить обломками досок, что остались в спортзале от «черных дуболомов». Начали красить днем, но и к полуночи не успевали закончить. А завтра понедельник, надо сдать Приемной комиссии.

Серега красил внизу – а он наверху, на помосте. По мере того, как заканчивалась краска в ведре, состояние Сергея становилось все более нервным. Все чаще присаживался, беспрестанно курил. Краски точно не хватит: кому-то придется идти в ночь, в самые недра школы… Да еще вскрыть новую бочку – одна уже полностью закончилась – наполнить ведро и принести. Где-то в глубине школы завыла сигнализация. Встревоженные лягушки, будто их кто взбудоражил, закатили неурочный концерт. Но тут же все смолкло, как отрезало.

– Не дрейфь, Серега! – кричал сверху своему напарнику. – Скоро все кончится! – подбадривал из-под самого потолка.

И краска закончилась. Не осталось и на донышке ведра.

– А… что я-то? н-нет, почему именно я? – Серегу охватило какое-то нервное заикание.

– Иди и принеси краску! – рявкнул он, опуская с помоста ведро. – Сюда же не заберешься с полным, а ты мне подашь потом.

Серега тяжко и обреченно вздохнул, лицо его побледнело, губы тряслись. Неуверенно добрел до двери, приоткрыл ее, заглянул во тьму:

– Да все же как-то… кто его знает?

– Давай смелее! Туда и обратно. Быстро.

Наконец он обреченно ушел в безмолвие, на первый этаж, в недра школы… Исчез с ведром в черноте дверного проема, как в колодце, где стояла черная школьная вода.