Космонавты Гитлера. У почтальонов долгая память

Даже она, Надя, зарабатывает деньги. Иногда ей звонит сотрудница с маминого радио, Людмила, она заведует рекламным отделом, и дает задания. В основном, на выставках раздавать флаеры, вручать посетителям надувные шары, рекламные буклеты от спонсоров, за счет которых радиостанция существует. Или в типографии: в тысячу журналов вложить тысячу листовок. Вырезать наклейки. Запечатать и подписать конверты с приглашениями. Еще какая-нибудь рекламная акция. Надя даже девчонок своих звала: платят сразу, все за счет фирмы, кто откажется?

Но ведь как это бывает… в один замкнутый круг вставлен другой, чуть поменьше, просто «эффект матрешки»! Этот болевой шок, родовая травма, случился с ней во время родов, когда она рожала Надю. Тогда мама оказалась в коме, врачи сделали все, что могли, и даже больше… буквально чудом спасли жизнь. А ее предупреждали (и вот еще один круг!), что роды могут быть очень сложными и лучше бы… лучше вообще этого не делать. Но здесь обычная логика прерывалась… то есть, как это? – значит, ее, Нади, могло бы и не быть на свете? И она бы не рассуждала сейчас об этом?

Мама и так дотерпела (будто ожидая встречи со своей дочерью) почти до тридцати лет, а это поздновато для первого ребенка. И мама, и папа думали, что появятся какие-то новейшие медицинские изобретения, наука шагнет вперед… но дольше ждать некуда. Они даже подписали документ, что сознательно идут на это, понимая всю ответственность. И не будут винить врачей, если что… Вот это «если что» и случилось. Кома. Краткий полет в смертельную бездну.

Дело в том, что мама в юности, ей тогда было лет шестнадцать, получила ранение. Совершенно дикий и невероятный случай. В нее попала пуля. Мама осталась жива, но этот кусочек металла засел в ней очень близко к жизненным органам. Извлечь эту пулю тогда было невозможно. И специалистов не нашлось. И никто, может, не захотел взять на себя ответственность.

Аратюнян, конечно, иногда категоричен, даже жесток. Он слышит совсем не то, что ее волнует, о чем она переживает – если делилась с ним. Сразу раскладывает все по полочкам… И времени у него нет разбираться с ней. И детская (особенно, подростковая) психология – не его профиль. Это полезное – это вредное. Да – нет. Черное – белое. Тут же что-то подчеркивает карандашом на листе бумаги, он всегда перед ним, записывает очередное «затемнение», видно… (тут клеточки серого вещества ведут себя как надо; а здесь немного вялые, неактивные; как рыбки всплывают к поверхности, вот-вот перевернутся кверху брюшком; а ну-ка, подкормим их полезным кормом! почистим аквариум! подключим приборчик, насыщающий воду кислородом!).

Скорее, этот подвижный смуглый армянин больше похож на тренера, который «накачивает» полезными советами нокаутированного боксера в углу ринга, обмахивая его полотенцем и обрызгивая водой… (так можно представить со стороны).

Одним словом, у тебя проблемы? депрессия? ты ведешь себя неадекватно? Надо пробежать вокруг парка (два километра), проехать на велосипеде (десять километров), отжаться от пола (двадцать раз), попрыгать через скакалку (тридцать минут), принять контрастный душ (лед и кипяток). И вспомнить при этом, как писал Райнхольд Месснер

я представил себе что я тень

только действие кладет конец основным вопросам жизни

я сам был ответом

вопросы больше не имели смысла

в своей книге «Эверест – первое одиночное восхождение».

Этот альпинист из Южного Тироля поднялся на вершину более восьми тысяч метров без кислородного аппарата (а ведь его предупреждали: это грозит опасностью перманентного повреждения головного мозга!). Кроме Эвереста, он покорил самые высочайшие вершины на планете, всего четырнадцать.

Из одной книги про горные путешествия (читала в приемной, пока ждала врача) она узнала: в Тибете есть священная гора Кайлас. Ни один самолет никогда не пролетал над ней, ни одна космическая станция не может сделать ее снимков. Она словно накрыта непроницаемым «пятном»! Когда китайцы разрешили посещение Тибета иностранцам и на Кайлас было совершено несколько европейских, американских и японских экспедиций (с самой современной аппаратурой и оборудованием) – после возвращения участники стали погибать один за другим самым загадочным и необъяснимым образом. В этом месте происходит «хрональное уплотнение» – и только те, кто исповедует коренную религию этих мест, бон-язычество (ему уже более девяти тысяч лет), совершают ритуальный обход горы, что приобщает их, как они считают, к бессмертию.

А не есть ли это «затемнение» у мамы – как раз такое «хрональное уплотнение»? Маме кажется, что она прилегла только на минутку… бац! – уже месяц прошел. Интересная теория. Но с кем обсудить? Вряд ли ее воспримут серьезно, даже если она сообщит об этом в профессиональный медицинский журнал. И как туда пробиться?

Бывает, главврач приходит в кабинет, берет какую-нибудь книгу про горы, ничего не видя и не слыша, читает минут десять… даже не замечая, что сам же пригласил Надю и она сидит напротив. Наверное, как и ее папа, он приходит в себя, настраивается после сложных дел, которые только он может решить в клинике.

И что же… все пройдет? – удивлялась она. Если бы все было так просто! Ездить на велосипеде? прыгать через скакалку? – когда все валится из рук, подступает тоска, весь мир кажется черным… И трудно оставаться самой собой, и зарождается что-то новое, тревожное и незнакомое. И не знаешь, что это несет: удачу или поражение? Сердце томится. Мечты, представления, надежды. Мириады вздымающихся и опадающих частиц, что, разбиваясь волнами прибоя, невероятными красками окрашивают весь мир. И окружающие кажутся то милыми, понятливыми и добрыми. А то – безмозглыми дураками, тупицами, которые только и думают, как бы испортить тебе жизнь! Наверное, так все и было задумано, так растет ее душа, настраиваясь на огромный мир. Но как это больно!

О боже! боже… боже… Аратюнян с южной вспыльчивостью то хватался за голову, то начинал размахивать руками (и походил при этом еще больше на тренера по боксу). Нет! не пройдет, конечно, девочка! Но глупостей в голове поубавится. Что ты меня загружаешь? – восклицал он. Иди лучше почитай Месснера, ведь он написал и другие книги, например, «Все четырнадцать восьмитысячников» и «Хрустальные горизонты» о своих путешествиях. А Максимилиан Волошин написал: Костер мой догорал на берегу пустыни. / Шуршали шелесты струистого стекла. / И горькая душа тоскующей полыни / В истомной мгле качалась и текла. Иван Бунин написал «Темные аллеи» и «Деревню». А Андрей Платонов – ранние рассказы, «Река Потудань» и «Джан». А Достоевский «Братьев Карамазовых». А Сэллинджер – «Над пропастью во ржи». Самые умные люди, ни чета нам с тобой! – уже думали об этом, все сказали в своих книгах. Они беседуют с тобой как друзья, помогают, отдают самое лучшее!

Кроме пробежек и контрастного душа (что было его определенным «пунктиком»), он проповедовал любовь к книгам.

3

Странно, думала Надя. У этого Аратюняна есть разные приборы для процедур, токи-какой-то-там-частоты, ультрафиолетовые лучи… целый комплекс для лечения и исследований! Он разрисует, распечатает, выдаст снимки, как будто это фотографии со спутника. В кабинете все завалено компьютерными графиками, таблицами, диаграммами – всем отсканированным, просвеченным лазером в голове пациентов. Но как он может узнать (а если бы узнал, написал бы об этом в своих научных статьях?), какое влияние оказало на маму то, что когда-то они вместе с бабушкой ходили на кладбище, на могилку Старицы, где она похоронена, где покоятся ее святые мощи? И молитвы их святой провидице и целительнице возвращали маму к жизни.

Как было раньше? Ни про какого Аратюняна и слыхом не слыхивали. Врачи только разводили руками. От лекарств становилось хуже. Но мамина болезнь отступала после того, как сходят на могилку Святой. Даже мамины сильные головные боли, которые ее мучили, и были как бы предвестниками загадочного «погружения», проходили.

Или вдруг… какой-нибудь супертомограф отсканировал бы и вывел на принтере это тихое место. Старинные разросшиеся деревья. Растрескавшийся серый камень крестов и памятников. Огоньки таинственных свечей. И невероятное множество птиц. Ей запомнилось: голуби сизым вихрем уходили в небо от могилки – другой их мощный поток тут же прибывал, образуя живой трепещущий столп.

Однажды, когда они были у Святой, батюшка там проводил службу, потом кадил все вокруг пахучим дымом. К нему подходили, каждому он мазал лоб кисточкой, которую окунал в святое маслице. На лбу у Нади остался светлый крестик, пахнущий… даже не передашь… может, сильно разогретыми медноствольными соснами в июльском полдневном мареве?

Крестик даже не хотелось смывать, было жарко, пахучий елей стекал в глаза, газовая голубоватая косынка, которую ей повязала бабушка, то наползала так, что ничего не видно, то убегала на затылок. Но от этого все волшебно преображалось, преломлялось игрой радужных светлячков, голубоватых искр, которые вдруг густо населили все окружающее.

Там теплилось множество свечек: они тоже зажгли, поставили свечки. Молилась, конечно, бабушка. Надя повторяла про себя, что запомнилось, начальные слова, казавшиеся ей сказочными, волшебными: «Буря недоумения и смятения о чудесах твоих в людях развеяся, мати блаженная…» Но потом она то сбивалась, то отвлекалась – ведь все было так ново, необычно. А все, кто пришел, тоже молились, преклоняя колена, осеняли себя крестом. Становились строгими, опрятными, высокими… нет, торжественными – она тогда никак не могла подобрать подходящих слов. Лица светлели – не такие пасмурные и озабоченные, когда все спешат в толпе по своим делам. Почти все были с цветами. Она думала, может, Старица – бабушкина родственница или знакомая, ведь и они привезли с дачи большой букет? Но сколько других людей с цветами! Неужели и это ее близкие? Ну, так и было… ведь Старица, сама убогая страдалица, всю жизнь молилась и радела за русских людей. Она могла предсказывать, что произойдет в будущем. Теперь к ней идут поклониться, просят помочь в печалях и скорби.

«…утеши ны, отчаянныя, исцели недуги наши лютыя…»

Могилка и место вокруг нее – как чисто прибранная комната, все просто, безыскусно. Много цветов в самых разных вазах, банках, пластиковых бутылях. Лик Старицы защищен двускатной кровлей. У основания простого креста, излучающего тепло, теплится лампадка, отбрасывая отсвет на русскую печальницу.

А серые лупоглазые рыбки в аквариуме, в приемной? Может, они и тропические… и невообразимых расцветок… Но в больничной обстановке стали испуганными. Съежились, почти потеряли цвет. И сам этот мутный стеклянный куб с водой, откуда они, зависнув неподвижно, разглядывают тебя замороженными глазами, похож на больницу, наполненную лекарствами и хлоркой. В таком заведении, утонув, опустившись на самое дно боли и слез, она сама провела долгий месяц, показавшийся годом. Медсестры и врачи изучали ее, наведя безжизненный блеск круглых, квадратных и прямоугольных очков.

Нависший гигант скручивал руки и ноги, свивал в канат невыносимого страдания. Перенесенный мамой шок ударил по ней, дочери. Атака ревматизма– врачи опасались за последствия, не сказалось бы это в дальнейшем. Ноги как свело в коленях, так не разогнуть. Связки онемели.

До больницы долго пролежала дома, вроде сломанной куклы. Ноги согнуты, белое одеяло ниспадает уступами, как с двух горных пиков. Коротая дни в одиночестве (взрослые уходили по делам), она играла, устроив у себя на животе фантастическую страну с кораблями аргонавтов, звездолетами космических рейнджеров. Потом больница. В какой-то момент она чуть не соскользнула в зыбкую мглу безумия. Постревматический синдром, но это мало что объясняет. Все началось из-за той боли, она в страхе переживала: это может вернуться, повториться вновь. Напрягалась в неосознанном ожидании, и мышцы сводило до судорог. Молчала по нескольку дней, не в силах развести сомкнутые зубы. Часто на грани сна и яви возникало видение какого-то низкого каменного свода, небольшой пещеры или грота, куда наметен слежавшийся, никогда не тающий снег. Место это высоко в горах, снаружи вход завален камнями со скальной площадки рядом.

К тому же… ужасные страшилки, ведь, бывало, в палате все вместе, младшие и старшие. Девчонки побольше как заведут заунывными голосами песню: Тускло Светит Луна Хоронясь За Листвою По Дороге Ночной Едут Трое Ковбоев

так и видится эти Трое

Отто Зигфрид и Ульбрихт

едут, конечно, чтобы выкрасть ее. Вот они привязали коней. Сапоги подтянули. И, поправив ножи, в корпус к ним заглянули. Крадучись пробрались мимо спящей, по обыкновению, дежурной. Поднялись по лестнице. Вот уже их шаги можно различить в коридоре. Тихое позвякивание оружия.

[Космонавты Гитлера]

В окружающем было что-то привычное, из самых глубин памяти. Он снова прикрыл глаза и мысленно нащупывал, испытывал на прочность связи, что помогут… что ему теперь поможет? где он? что он? в каком углу… промозглом, с жестяным режущим воздухом? Запах мокрой шерсти, волглого брезента, чего-то резкого, медицинского, дезинфицирующего. Дымная едкая копоть. Скрежещут отриконенные ботинки по камням. Кто-то огромный вздыхает, ворочается в тесной пещере. Низкие давящие своды. Склеп. Накрывает волна воспоминаний… Если он уже где-то в иных пределах, то неужели и там горние существа (высокоГОРНЫЕ?) разводят пену для бритья, варят кофе, клацают тяжелыми горными ботинками… Да, он всегда думал… он думал… в этот мыльный порошок добавляют и что-то молочное… и медовое… И воск. И пчел. Злых свинцовых пчел. Но кофе? Густой аромат течет поверх, давит ко дну все остальные слабые течения. Ради этого стоит пошевелиться, попробовать привстать.

«Зигфрид, – он позвал, прошептал в окружающий сумрак, обращаясь к едва различимой фигуре великана. – Ты видел… черного коршуна?»

– Ульбрихт? Доброе утро, как спалось?

Он сидел на корточках, обернулся… скалистый подбородок в белых клочьях ваты, тумана… Он брился. Зигфрид! Игрок в покер. Мастер блефовать. Блеск опасной бритвы оставил на щеке ровную глянцевую просеку в щетине ночи.

– О, бог мой, кажется… пахнет кофе?

– Да, тебе его надо выпить прямо сейчас, я заварил в кружке. Кое-как вскипятил… примус протек, расплющило. Пока натаял лед, чуть не полыхнуло. Боюсь, еще раз нагреть не получится. Но побриться и умыться хватит, есть теплая вода.

Есть теплая вода… отлично. Так же он улыбался на суровом Вег-дер-Югенд, «Пути молодых», на северной грани Чима-Уна. Брился у подножия заснеженных гребней Юнгфрау и Менха. Заваривал кофе в ледяной пещере у мистической вершины Айгер. Ведь все, кто входит в Братство, – лучшие спортсмены, признанные горовосходители. А побриться… что же, неплохая идея! Во всяком случае, бритва…

У меня в руках будет бритва, подумал Ульбрихт.

Зигфрид приблизится ближе… нет… Он с сомнением глянул на толстый ворот свитера, подпирающий волевой подбородок одного из лучших скалолазов Рейха. И потом, рука… правой он может двигать, а левой с трудом, и опереться не на что. Ноги онемели, он их почти не чувствует. От горла в грудь – словно разверстая огненная шахта, каждый вдох дается с трудом. Сколько еще осталось? Здесь, на высоте, надо беречь каждый глоток воздуха.

– Примус был… у Клауса?

– Да, вот его рюкзак… удалось выдернуть… все вперемешку…

– А письма? Они остались? – прохрипел Ульбрихт. – Письма… ведь мы несли их… там, в железных коробках…

– Да, остались… я, сколько смог, – перебросал в мешок, очень трудно поднять сюда. У Отто раздроблена нога… в общем, с ногой… это непоправимо… Пришлось вколоть морфий, все ампулы, что оставались. Забылся под утро.

– Очень странно, Зигфрид, ты повел нас по этой гряде… И откололась скала… И этот коршун… Я так и вижу… горцы, они повсюду… Мы сожгли их селение или… я не помню… Сожгли, да… Но кто-то ушел… старики, мальчишки…

– Что странного? Ведь это их вершина, они будут защищать ее, как и часть камня с Ориона. Можно было предположить, что так и будет.

– Какого черта… они защищают свои караванные тропы, по которым тащат таджотадж, маковый опий, будто ты не знал.

– И это тоже… Им известен здесь каждый камень, каждая тропка… А другого пути не было.

– Нас перещелкали, как мух, на этой гряде. Шлемке поверил, пошел за тобой. Конечно, ты же бывал в этих горах, в альплагере. Поднимался с русскими парнями, или как их… соколы Сталина… коршуны НКВД… Им-то ты и передал весть о себе: операция в стадии завершения, так? Как завещал тебе отец… Или кто? Дед, прадед?

– Ульбрихт, ты сорвался, рухнул на осыпь. И разряженный воздух… это тоже действует на голову. Кроме того, сильное обезболивающее, которое я тебе дал, видимо, имеет своеобразный эффект. Пожалуйста, тебе лучше выпить кофе… я положил сахар… Есть сахар. Выпей горячего, возьми себя в руки! Мы дойдем до вершины, мы находимся на ее траверсе. Осталось немного… Наступает этот ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ!

– Боже мой… с тех пор, как русский шпион породнился с родом Шмидхуберов… а ты его прямой наследник… задачей вашей семейки было внедриться в Братство Камня… иметь доступ к информации… Теперь ты здесь. Когда Магистр фон Хаке предупредил меня об этом, дал задание следить за тобой, что бы ни случилось, – я не поверил. Но уже три века, как только в вашей семье рождается мальчик, он автоматически становится шпионом… При этом и членом Братства Камня, каменщиком. Что ж, гениальная русская смекалка! Но кому вы служите… кому ты служишь? Теперь никаких ваших царей нет. Если ты дойдешь до вершины и оставишь там Письма Счастья – то что… Ты думаешь, к тебе спустятся валькирии, вознесут с собой в Ваальгалу? Унесут на Луну? Они вручат тебе Лед Вечной Жизни? Ну, даже и так… но кому ты передашь его? Как ты это себе представляешь? Лед Вечной Жизни – кому его отдать? Иосифу Сталину? Чтобы воцарился тысячелетний коммунистический мрак… И вот что, господин русский шпион… за эти столетия ты и твои родственники могли бы научиться… Да не греми же так ложкой, черт побери, когда размешиваешь сахар! Одно это выдает тебя с головой…

4

Несколько дней назад Наде повезло. Когда спустилась на первый этаж, была вовлечена, втянута в водоворот непонятного движения, суеты. Ребята младших классов с гиканьем и нарочитыми криками пронесли мимо нее замшелого и ободранного гимнастического коня. Ей пришлось посторониться: снизу, из подвала, двое мальчишек, забавно пыхтя и отдуваясь, тащили лестницу, извлеченную на свет божий, видно, из закоулков школьных катакомб.

Не очень высокая, обыкновенная деревянная стремянка, отметила про себя.

Где-то в районе запасного выхода, в подвале, шли великие перемены, что-то генеральное… уборка, сражение, репетиция? Этим командовал Труд: доносился его голос, отдающий распоряжения – раз-два! взяли! Наверное, ребята поднимали на поверхность громоздкую рухлядь… древнее, затонувшее на дне учебного процесса доисторическое пианино. С озабоченным, раскрасневшимся лицом туда же прошел Обэжэ.

Но лестница… что ей эта лестница? – не очень высокая, обыкновенная, деревянная.

– Эй, стойте, – обратилась к пацанам. – Что это вы делаете? куда несете?

Они тут же с облегчением опустили неудобную ношу, радуясь нежданной передышке.

– На свалку, – сказал первый. – На свалку сказали бросить. Сейчас же все выходы освободить. Учения ОБЖ. Мы вместо физкультуры…

– Не ОБЖ, а МЧС, придурок! – уточнил второй, добавив для солидности очень нравившееся ему, наверное, слово: – Антитеррор!

– Вы что, какую свалку? – Надя тут же приняла решение, постаралась придать своему голосу грозную убедительность. – Это лестница из библиотеки. А ну, марш за мной! Несем в библиотеку…

Мальчишки, обрадованные, что не надо идти куда-то, тащить на улицу, занесли в библиотеку, поставили, как она им указала. Ключ от библиотеки у нее свой – а теперь еще и лестница… Хотя долгое время, видно, носило ее в подземных школьных водах до того, как отловили два ангела-младшеклассника. Крепления разболтались, перекладины едва держатся в пазах, дерево потемнело, залоснилось. Но поставить ее, развернуть – и она похожа на букву А. На наконечник стрелы. Магнитную стрелку, что укажет ей новые континенты, целые залежи книг! Благодаря ей она доберется до самых верхних полок, где, конечно, остались самые лучшие книги. А все, что внизу, давно перебрала, перечитала.

Какой-нибудь вечерний приходящий электрик бродил с этой лесенкой… бродил когда-то, хлебнув портвейну для лучшей ориентации в школьных коридорах. На нем серые диэлектрические боты, серые резиновые перчатки по локоть. Он менял лампочки под потолком, бинтовал серой изолентой концы в ненадежной проводке, тыкал отверткой в щит-распределитель, распуская вокруг снопы искр и причудливого мата…

Про «мужчин-умелые-руки», что подрабатывают где-нибудь, если денег не хватает (а их всегда не хватает), она часто слышала разговоры у дедушки в театральной мастерской, где он работал до самого последнего времени… почти до самой смерти. В театре дед был неотделим от десятка самых разнообразных дел, на нем все держалось. Приходилось быть и заведующим постановочной частью, и декоратором, и бутафором… А то – осветителем, монтировщиком сцены, столяром-плотником. Одно время платили так мало, что просто некому было работать. А некоторые могли уйти в темные глухие леса запоя, блуждать там неделями. Смеясь, дедушкины товарищи рассказывали (и про портвейнчик тоже!) про кого-то, кто устроился электриком, сантехником, плотником в школу, детский сад, поликлинику… В общем, где коллектив исключительно женский и всегда требуется помощь приходящего мужчины. Обязательно такого человека зовут «дядя Валера» или «дядя Костя», вроде уважительного обращения у японцев: Валера-сан, Костя-сан…

И у них в школе есть… да, дядя Гоша! Про него говорят просто «дядягоша». И говорят: «надо дядегоше сказать, чтобы замок врезал, надо дядюгошу позвать, окно не закрывается». А где он обитает? Где-нибудь внизу, в подвале, в бойлерной… (про бойлерную знала: это такое место, где много труб, там можно поспать, потому что очень тепло «и мухи не кусают» – так рассказывали дедушкины товарищи). Или в бывшей котельной… Но кто видел его, этого Гошу, на самом деле? Может, он немой, кривой, горбатый? В любой школе есть свои ужасные истории про что-нибудь невероятное. Мужчина в серой… как серая пена (когда варится мясо)… униформе. Серый электрик. Он приходит по ночам. Ему платят серую зарплату.

Нет… дался ей этот электрик!

Серый человек, скорее.

Серый человек и Покрашенная Школа – один из рассказов, услышанных от дедушки, он ей особенно запомнился. Когда-то давно дедушка работал на предприятии, там была подшефная школа – в нее-то его и откомандировали на поимку этой нечисти, Серого человека. Разве такого не может быть? Ведь если не выделяют денег на школу, не подновляют ее, не ремонтируют… так все и происходит! Все протекает и коробится, в бассейне антисанитария, в подвале хлещет кипяток, в столовой недостача, библиотекаря нет, никто не идет на такие маленькие деньги. Вот она и завелась – нечисть. Серый забирается в ранцы к первоклассникам. Вырывает и пачкает страницы в учебниках. Подделывает отметки в дневниках. Приклеивает учительниц к стулу алюмохромсиликатнофосфатным клеем (используемым в космической промышленности). Подсыпает слабительное в компот. Вместо пенала может подложить кактус, а вместо завтрака – завернуть котенка, опоенного валерьянкой.

В те времена дедушка… а какой же он дедушка? – просто комсомолец, лучший нападающий футбольной команды, командир Добровольной Народной Дружины, к тому же висел на Доске почета. На всех предприятиях тогда были «секретные» или «особые» отделы, вот его и вызвал начальник такого отдела. Сказал прямо: «Отправляем тебя в такую-то подшефную школу поймать Серого человека. Надеемся, оправдаешь наши… не уронишь высокое… и так далее». Ну как отказаться? Мигом из очереди на квартиру вылетишь. Им квартиру обещали в строящемся доме, а то они с бабушкой маялись в общежитии. Да, так и было! Дедушка был настойчив и убедителен.

[Серый человек]

Стояло жаркое лето, каникулы, школа вся покрашена. Он жил в Покрашенной Школе. Запах масляной краски, время разбито на осколки так и не прекращающимися звонками, отключить их почему-то невозможно. Бассейн зацвел (воду не спустили, засорился сток…) и ночь стонала лягушками, что вольготно развелись в нем. По этажам раскатана рулонная бумага (не портить свежую краску), он бродил по этим лунным дорожкам, припадал к кранам со школьной водой, делал вылазки в соседний гастроном, покупал вино, переливал его и пил из тяжелой бронзы победных кубков за первое место по лыжным гонкам. Разглядывал в телескоп звездные миры окон в соседних домах, пил чай со скелетом из биологического: на суставной косточке запястья у того клеенчатая бирка – и выведено чернильным карандашом: «Клара», – как у младенцев в роддоме.

По воскресеньям в школу, в спортзал, проникали члены таинственной секты, они поклонялись грозному индуистскому божеству – Богине, требующей человеческих жертв – задушенных по ночам тех, кому не спится и кто бродит невесть зачем пустынными улицами и переулками. И откуда они взялись? (Может, студенты? индийская община из Дружбы Народов?) Но эти адепты предупредили его, чтобы и пикнуть не смел – а то мигом предстанет с удавкой на шее пред пламенеющим взором беспощадной Богини. И вообще, ночной сторож, он раньше работал, им разрешил, сказали они. А вот кто он такой? – они не знают. Серьезные ребята, с такими лучше не связываться. Метали в цель жертвенные ножи-кхадги, отрабатывая удары, ломали руками и ногами принесенные толстенные доски. Да ну их, пусть тренируются.

Он зубрил на память высеченные в мраморе имена тех, кто окончил школу с золотой медалью; лазил по водосточным трубам; валялся под солнцем на зеленой крыше. На родном предприятии выделили сто километров каперной ленты, первое время всегда цеплял страховочный конец к монтажному поясу, куда бы ни шел. Лента отматывалась с бобины, прикрепленной к батарее в учительской… вроде магнитофонной ленты – записывая его перемещения… В случае чего, по обрывку точно установят место его исчезновения. Но оказалось неудобно: сам заткал перед собой оперативный простор каперной паутиной крест-накрест. Пришлось отказаться от затеи, носить с собой нож-стропорез, отсекать белые нити разросшейся по всем этажам грибницы.

Да, еще в начале лета нанятая бригада перекрывала протекающую крышу, один рабочий сорвался, разбился насмерть. Его вдова (у нее самой с «крышей» не все в порядке) взяла моду приходить, стучать в двери и окна. «А когда этот придет? когда он придет? что-то долго нет с работы…» Одно недоразумение. На зеркале в раздевалке то и дело появлялась надпись стеклографом, какие-то каракули… Но если долго разбираться, то поймешь: «Подкорми Ихтиандра в бассейне, а то очень кушать хочется; корм сам знаешь где». Приходилось смывать стеклоочистителем. И творилось что-то странное. Включалась сама собой и верещала пожарная сигнализация, лягушки заходились в истерике, кубки с грохотом рушились с полок, всю ночь напролет тревожно стучали сердца пионерских тамтамов и горны трубили зо2рю… Кто-то шелестел порой, пробегая по раскатанной в коридорах контрольно-следовой полосе.

Но вот уж июль был на излете, а Серый человек не появлялся.

Школа эта древняя, с тех пор как построили, может, ремонтировали один раз, и то кое-как. А известно, если долго эксплуатировать, то этот Серый заводится. Он гладит грудь зрелым старшеклассницам, ставит им стрелки и затяжки на чулках, переписывает исторические факты и переставляет даты жизни замечательных людей, все путает в контурных картах, перевирает слова, меняет спряжения глаголов, перфект на инфинитив, числитель на знаменатель, подлежащее на сказуемое, белых на красных, зеленых на голубых, правых на левых. Химические формулы метит, как крапленые колоды, срезает ниппели у волейбольных мячей, заставляет поварих жарить минтай на машинном масле, а сливочное уносить домой. И тогда школьная команда плетется в хвосте соревнований по лыжным гонкам; военрук спивается, запершись в своем глухом тире; биологиня выращивает фантастический цветок, что тихо пьет кровь своими щупальцами у рядом сидящих; химическая дива ищет философский камень, кипятит в ретортах корень мандрагоры и мужское семя; учительница немецкого зачитывает отрывки из «Майн Кампф» на уроках; мальчик-конькобежец из спортивной секции режет себе вены отточенным коньком; трудовик перебивает номера на двигателях ворованных машин; историк и физик питают друг к другу отнюдь не платонические чувства… И все! – понятное дело, – школа захвачена Серым человеком.

5

Всю свою жизнь Надин дедушка имел дело с весомыми, зримыми вещами, знал толк в том, что наполнено теплом сердца, старанием неравнодушных рук. А как все устроил на даче! Дед еще тот строитель (а также архитектор и, как говорят сейчас, дизайнер по интерьерам)! Ко всему относился легко (но не значит легковесно) – а так, будто это сцена, и надо возвести декорации. Пригонит грузовик со старым разобранным Небом, или Дворцом, или Заколдованным Лесом, а то и бывшим Кораблем. Это планшеты, щиты, подрамники, доски, рейки, жесть, фанера. Все, что утонуло, ушло на дно театральной жизни после отбушевавших штормов премьер. Еще и театральный люд приедет, а они все ребята умелые, рукастые. Вот, говорит дед, это эскиз… Но, сами понимаете, эскиз – это не догма, а руководство к действию! Показывает им рисунок, где сам что-то изобразил. Разумеется, тут же на сцене (на участке) появляется режиссер… Располагается в полотняном кресле, вытащенном для него в сад, засыпает в чашку полбанки кофе, закуривает сигарету… Так! так!! так!!! – тут же вскакивает, хлопает в ладоши, громко кричит. Это тащим сюда! Это заносим вон туда! Невыразительно, невыразительно подняли эту балку! Не верю! Пошли еще раз! И пошел, и пошел… Чем маститее режиссер, тем издевки заковырестей, ругань замысловатее и изощренней. Но зато кипела работа! Их домик-дача рос, менялся, перестраивался на глазах. На удивление, все получалось как надо. Лучше, чем у соседей, что убиваются, головы не поднимут от своих пафосных строек.

В конце рабоче-воскресного дня стол накрыт в саду, под яблонями. Вино в стаканах – с гранатовыми искрами. Жарким золотом отдуваются жареные рыбы. Зелен салат в стеклянных полусферах. Десант яблоневых лепестков сыплется на розовых парашютиках. Все сгрудятся вместе – и правда, одна семья. «Смех, шутки, молодость!» – восклицает пожилая актриса, мастер сценической речи. «Бешеный ритм столичной жизни! – добавляет кто-нибудь из молодых. – Фестивали, конкурсы, концерты!»

Театр, где он работал – этнографического направления, в нем все объемное, настоящее, реалистичной фактуры. Находился в старинном здании бывшего Дома культуры, построенного еще в тридцатые годы. Казалось, основательный Дом этот с полукругом выступающего фасада как бы накапливал… аккумулировал время в гулкой пустоте зала, прохладном мраморе фойе, в глубине оркестровой ямы, во множестве декорационных, «трюмах», подвалах, мастерских. Дед часто брал ее с собой, она привыкла к ощущению предстоящего события, это чувствовалось в особом напряжении, присутствовало в работе всех, кто занят в подготовке нового спектакля.

От нее словно протянута ниточка в то время, где она, совсем маленькой девочкой, пробиралась темным проходом за задником на сцене. Наступала на сваленные там неприятно-мягкие свертки одежды сцены, как на серых утопленников.

Или вот… дедушка сейчас начнет крутить барабан с тросом… в этом есть что-то от морского дела (занавес открывался и закрывался вручную). Он раздвинет тяжелую черную портьеру ночи, взовьет ослепительно-яркий парус света, идущего с небес. На палубе-сцене, рассекающей тьму, легко затанцуют, порхая и перелетая, красивые феи в чем-то белоснежно-воздушном. А она замрет в темном царстве кулис. Золотистая пыльца будет окружать облаком, осыпаться с этих неземных танцующих созданий, с их трепещущих пачек, бриллиантовых корон.

Было время, когда каждый новый сезон начинался с тревог, что театр закроют, финансирование прекратят, здание под видом аренды оккупируют коммерсанты. В экс-ДК несколько залов, танцклассы, где занимались студии детского творческого центра, разные кружки, в том числе аэробики, бальных и эстрадных танцев. Да, и закрывали порой – то на ремонт, то на перепланировку, то из-за судебных разборок… Но какие бы суперпроекты, якобы сулящие баснословные прибыли, ни намечались, их словно бы засасывало время, накопившееся в этом Доме. И вот никаких захватчиков-арендаторов, все по-прежнему. Один вновь назначенный директор театра, чтобы удержать работящих мужиков, когда простои, безденежье, организовал здесь же, в мастерских при театре, небольшое производство – и можно подработать. Делали стенды или, как говорили, «модули» для часто сменяющихся экспозиций в одном выставочном комплексе, что неподалеку (и которым заведовала жена директора театра).

Надя приходила к деду в мастерскую, засиживалась допоздна, там же делала уроки: ей выделили уголок. У нее была своя собственная Тайна. В каком-нибудь пустующем танцклассе, если повезет и никто не занимается, она одна среди зеркал, продлевающих и множащих ее отражение, научившись включать установленную аппаратуру, врубала на полную мощь дыхание, огонь, ветер, стихию! В черной коробочке кассеты – для нее целая история, которую она расшифровывала, переводила в движения. За толстыми стенами не слышна ее музыка, никому не видны дикие шаманские пляски. От них плавилось тело в неистовом ритме, она ощущала страсть каждой клеточкой. Кружилась, бешено вращалась, входила в транс, танцуя до самозабвения, летя среди зеркал, сбросив ненужную одежду, закрывшись ото всех, уносясь в свои иные пределы. Музыка не оставляла в одиночестве, помогала заново обрести себя, сметая все ненужное, слабое, унылое.

Может, именно в театре ей открылась иная, оборотная сторона вещей? Ведь если все дети мира извне, из зала, видели чудесное представление: например, в сказке про Емелю его печка сама разъезжает по сцене, – то она, Надя, сама сидела внутри этой печки с рабочим сцены Геннадием. Он катил, толкал громоздкое сооружение, согнувшись в три погибели, матерясь на чем свет стоит. На сцене актеры пытались направить их движение куда надо… Царь, генерал, царские дочки, «народ» – тоже ругались, но это не было слышно детям в зале. Геннадию ничего не видно в этом танке, он постоянно сносил то дворец, то перила, то царский трон, едва не выезжая к обрыву авансцены.

У нее же была роль Противовеса.