Медовый месяц Золушки

- Всего, всего касается, мадам! Тут в чем штука вся? Кисломолочные острова могли бы стать нашими. Они даются за принцессой Юлианой, это часть ее приданого… А на нет - и суда нет! Без Юлианы мы не получим ни творога, ни простокваши, - ни одного черпака, мадам! Граница уже на замке!

Он собрался откланяться, но приставучая старая дама вцепилась в его эполет:

- Слушайте, но мы женаты уже! Я хочу сказать - наш принц. Как же быть?

- Платить должок за творожок, - скривился он от необходимости объяснять, что 2x2=4. - Самое обидное - за давно уже съеденный. А на новый не нацеливаться: ложку облизать и спрятать за голенище! И радоваться, если не будет войны! Честь имею!

Генерал Гробани звякнул шпорами и круто повернулся. Старуха уже в спину ему возмущалась:

- Но у меня нет никакого голенища! Это раз. Во-вторых, без простокваши я не могу!… А в-третьих, мы ж не притворялись, мы на самом деле сломали ногу! Я хочу сказать - наш добрый король… На что же обиделся их посол? С чего они такие нервные?

Отвечал ей уже другой человек - молодой и юркий советник министерства справедливости и общегуманных вопросов:

- Балтасара, изволите ли видеть, интересует совсем другая нога. Точнее, наш отзыв о ней. Он рассчитывал, что туфелька придется как раз по ней, что наш принц уже заочно будет влюблен и что великой честью для нас было бы породниться с ними… Если же нет - молочных продуктов, считайте, тоже нет!

…Да, творожно-сметанно-простоквашные вопросы в теснейшей связи с военно-политическими (как говорится, в одном пакете с ними) обсуждались во всех углах огромной комнаты; ровный,негромкий, озабоченный гул иногда взрывался криком - чаще дамским, конечно. Ждали принца Лариэля: по причине болезни короля проводить сегодняшний Совет Короны должен был он - больше некому. О принце говорили, однако, что его видели в парке на потной гнедой красавице-кобыле: он обожал прогулки верхом. Причем без всякой охраны, в одиночестве.

Министр без портфеля Коверни взял под руку маркиза Эжена де Посуле, того самого, которому объяснял положение министр эстетики:

- Поторопились мы, друг мой. Пока это не окончательно, но боюсь, что погорячились мы с вами, как мальчишки…

- Мы? А в чем?

- В личных делах, в личных! С этим нашим сватовством… (Тут нужна справка: со вторника господин Коверни был помолвлен с Колеттой, старшей сводной сестрой новой принцессы. Что касается Эжена де Посуле - он с того же дня считался женихом Агнессы, другой сестры Золушки).

- Кое-кто уже поглядывает с насмешечкой! - шептал Коверни приятелю. - Чуете? Вчера - с завистью… а уже сегодня - с насмешечкой! Что сие означает? Думайте! - и он исчез, оставив маркиза беспомощно томиться в догадках.

В эти же минуты с министром финансов господином Нанулле прохаживался Бум-Бумажо, стихотворец и журналист, которого сделали в прошлом году министром свежих известий. Бум-Бумажо сообщал старому финансисту, что дела в Пухоперонии обстоят очень неважно: например, за четыре месяца не выплачено жалованье офицерам… Г-ну Нанулле предлагался вопрос: слыхал ли он, чтобы в каких-либо краях поступали так государственные люди? Чтоб при таком положении казны они устраивали роскошные королевские балы, вальсировали там с таинственными незнакомками? И тут же в лихорадочной спешке женились? Причем женились на бесприданницах! - за которыми не только островов не дают, но даже и пары хорошего белья, кажется… Что это - высшее бескорыстие или…

Выражался министр-поэт со старательным изяществом - чтобы, с одной стороны, быть смелым, а с другой - чтобы не поставить под сомнение свою преданность трону. От речей г-на Бум-Бумажо вы, если вы собеседник его, всегда выносили впечатление, что у него, бедняги, день и ночь болит сердце за отечество! А сейчас у вас еще оставался вывод (не его, нет-нет, а ваш собственный, самостоятельный, пугающе смелый - прямо ведь вам никто не говорил этого!) - что наследнику опустевшей казны никак нельзя было откалывать таких номеров, какой принц Лариэль отколол на прошлой неделе… А впрочем, не позволяйте, чтоб вам попусту морочили голову: новости, сообщаемые с такой особой доверительностью, ни для кого из присутствующих уже не были новостями, да думали все они про это почти одинаково, так что смелость эта казалась какой-то ватно-елочно-игрушечной…

Слушал, слушал поэта г-н Нанулле (левым ухом - правое оглохло у него одиннадцать лет назад) и не выдержал:

- Кому вы все это рассказываете? Мне? Правильно вас обозвал король на прошлом Совете: "министр прошлогодней сметаны"!

Бум-Бумажо сам был на прошлом Совете и не слышал ничего похожего. Сейчас он застыл: король действительно сказал это? Может, только г-ну Нанулле… и только в правое ухо ? Может, зловредный финансист нарочно ляпнул такое, чтобы Бумажо мучился?

Та дамская троица состояла из ее мачехи и родных ее дочерей. Позвольте представить: мадам Колун, а с ней - Колетта и Агнесса.

Помните, принц говорил, что теперь у них появился графский титул, обнаруженный в старинном документе? "Графини" только вчера узнали об этом и явились благодарить самого короля и сына его. Они ничего не знали о Совете Короны, о чрезвычайной повестке дня, о беде с молочными продуктами, о Фармазонии… После свадьбы у этих дам появилась уверенность, что теперь во дворце они всегда будут кстати - по крайней мере, тут все и каждый должны делать вид, будто рады их визиту безмерно…Пока они охорашивались перед зеркалами, их успел увидеть "свежесосватанный" с Колеттой господин Коверни.

Он тяжело дышал, когда они с Эженом де Посуле отыскали друг друга.

- За нами пришли, Эжен…

- Кто?!

- Гляньте сами. Вниз. Ну перегнитесь через перила и гляньте! Аккуратней только… чтобы не угодить в мышеловку!

Перегибаться Посуле не стал - ему достаточно было протиснуть лицо меж двумя столбиками балюстрады. Он увидел и расцвел: Агнессочка! На ней было голубое платье, оно ей чертовски шло…

- Арман, мы разве не спустимся? Совсем? Почему вы сказали про мышеловку?

На это Коверни сказал свистящим шопотом, что они - не сиамские близнецы. Что Эжен имеет право спускаться, обнюхиваться, целоваться с ними, идти под венец и так далее. Арман Коверни ему не указ.

- Указ, - жалобно возразил Посуле. - Вы мне очень даже указ… Но разве мы не хотим уже породниться с новой принцессой?

- Выждать надо, теленок вы этакий, - не слишком вежливо объявил Коверни. - Осмотреться. А если эту принцессу очень скоро съедят с фармазонским творожком? Что тогда?

Долгожданный приход Его Высочества принца Лариэля положил конец этому разговору; прекратилось журчание и всех других словесных ручьев, их будто большим камнем перегородили на полуслове…

Принц возник там, внизу, весь в кожаном, в сапожках; по одному сапогу его рука нетерпеливо постукивала стеком. Когда подскочили и присели в поклоне перед ним мадам Колун с дочками, - лицо его изобразило родственное радушие… впрочем, невысокого градуса и пополам с кислятиной. Дамы сказали, что пришли благодарить за "графинь". Принц отмахнулся:

- Пустяки, это сделал еще мой прадедушка… Мы только нашли пергамент.

- Тоже ведь… поискать требовалось, - сказала мадам Колун с ударением и с нежнейшей улыбкой, какую только умела изобразить.

Затем она спросила о драгоценном здоровье Его Величества - Лариэль отвечал, что пока хорошего мало: и докторам не нравится этот перелом, и сам больной ужасно капризничает, успокаивать его удается одной лишь Анне-Веронике… Принцесса проводит много времени возле его постели, король прямо-таки не отпускает ее от себя. - А сама-то она как, моя птаха?- спросила мадам Колун, и принца передернуло: надо же быть такой лживой лисой!… Он сухо сказал, что жалоб у птахи нет, что сама она - просто чудо, а те синяки, которые она принесла из родного дома, - уже, слава Богу, проходят… Сказал - и добавил, начав уже подниматься, что опаздывает, что ему пора… Тут все три родственницы стали просить: пусть им пришлют сюда - хотя бы на десять минут! - Армана Коверни и Эжена Посуле: принц, возможно, и не знает еще, но эти господа со вторника обручены с Колеттой и Агнессой. Принц стал припоминать: Посуле… Коверни… а кто они такие, собственно говоря? Невесты наперебой стали описывать ему своих женихов, но Лариэлю все это надоело, он сказал:

- Если они входят в Совет Короны - десяти минут у них уже нет, я сам опоздал на сорок… в том числе из-за вас, дорогие родственницы… Не угодно ли вам подождать в саду до конца Совета?

- Во-во, мы там отдохнем пока. И этих дождемся, и, надеюсь, - ненаглядную нашу Зо…- тут мадам Колун закрыла себе рот ладонью. - Ой, опять забыла, пардон…

Имя, каким теперь велено было называть Золушку, никак не хотело запоминаться, входить в привычку.

- Не нужно забывать, мадам, - сказал с лестницы принц Лариэль. - Зо… вы уже не дождетесь!

В два прыжка очутился он перед вельможной толпой, которая истомилась наверху в ожидании. Попросил ее, притихшую тревожно, чтобы остались здесь только члены Совета. Больше половины присутствующих стали спускаться с разочарованным видом: почему-то они думали, что их чины и титулы позволят им участвовать… мысленно они обзывали принца молокососом, но не могли не почувствовать: сегодня он уже какой-то иной, этот юнец, совсем по-другому держится…

Просто клейменая какая-то: вот принцесса уже - а все равно неудачница! То ли дело - вы, мои сладкие: к вам графский титул так и прилип сразу, за милю видно - графини!

Колетта и Агнесса полностью были согласны с этим… Но мысль о том, что они здесь - гости, а эта Зо… - хозяйка все-таки и принцесса, незатухающим углем жгла внутренности… К тому же ясно сказал королевский сын: она - просто чудо! Уши в трубочку сворачивались - слышать такое… Так ли говорят про них самих Арман и Эжен? И, кстати, почему эти женихи - столь незаметные члены Совета, что принц с трудом припоминал их?

Он был стремителен, насмешлив, полон жизни, в нем ощущалась какая-то скрытая до поры пружина.

Первые слова его были про здоровье отца (об этом мы уже слышали) и про то, что разболевшийся король поручил ему занять его председательское место в этом заседании… и вообще настроился передавать Лариэлю корону!. Да-да, при жизни еще… не потом когда- нибудь, а вскоре!

Принц расхаживал перед ними, сидящими: он только что - из седла, ему надо было размяться. Неожиданно он похвалил весну, погоду, деревья, на которых появилась уже молодая листва, и тепло отозвался о птицах - за то, что они своевременно, без опоздания, вернулись в Пухоперонию из жарких стран…

Свое мнение о весне он предложил высказать старому Нанулле, министру финансов. Тот долго не понимал, чего от него хотят, а потом все-таки выдавил из себя: да-да, согласен, весна недурна, он, пожалуй, готов поддержать такую весну, если большинство - того же мнения…

Такое вот странное начало. Никто не понял, как от весны принц перескочил к идее о том, чтобы убрать из Свода законов параграф о смертных казнях и чтобы прямо сегодня отправить на пенсию палача… Лица у всех сделались озабоченные. Генерал Гробани сказал: если преступники и смутьяны лишатся страха, тогда общество лишится покоя! И все загудели одобрительно: это было сказано хорошо, крепко, просто, но до молодого королевича не дошло почему-то…

Ни с того ни с сего поддержал принца тот, от кого меньше всего этого ждали, - барон Прогнусси (специальностью его считались "справедливость и общегуманные вопросы"). Этот человек в зеленоватых очках восседал, если присмотреться, на особом стуле - двухэтажном. Такие стулья делают для карапузов, еще не очень умеющих ходить, чтобы они могли чувствовать себя на равных с большими за общим столом. Дело в том, что барон был карлик: мужчинам среднего роста макушка его доставала до живота. Природа распорядилась насчет него как-то уж очень обидно… А вот прозвище барон имел длинное, забавное, но не очень, и граждане всегда выговаривали его одним духом, без запинки и только шепотом: "Сточетыресантиметрастраха"…

Кто-то решил (уже довольно давно), что на справедливость и гуманность в Пухоперонии - этих 104-x сантиметров достаточно… Так вот, карлик сказал своим шелестящим, вечно утомленным голосом:

- Вы, генерал, нашего принца не запугивайте… Ему надо красиво начать… не мешайте. Никто не лишится ничего… Поаплодируем, господа, благородной гуманности нашего принца, его высоким душевным качествам!

Захлопали вяло, но острый взгляд барона-карлика и его сухие, громкие, как выстрелы, аплодисменты прибавили твердости всем - и они целую минуту хлопали. Возражавший генерал - тоже.

Нетерпеливым ударом ладони по столу принц остановил эти приветствия:

- Полно, - за что? Про казни я сказал потому, что подумал о своей принцессе: не позволит Анна-Вероника устраивать их! И не надейтесь! Отец тоже ведь делал это против своей воли… только вашим уговорам уступая… Хлопали вы, таким образом, моей жене, господа: казни в Пухоперонии прекращаются с ее появлением! Знаете, мне вообще кажется: если меня в королевских делах не туда занесет - она поправит!

Да, да, я - серьезно… Это даже в танце можно почувствовать: она вам просто не даст погрешить против музыки… уверяю вас… даже если медведь вам на ухо наступил. Никто из вас не танцевал с ней? Ах да… я не отпускал же ее ни с кем, жадничал, - вы при всем желании не могли… Кстати, господа: если кого-то из вас я не успел еще представить принцессе, вы подойдите потом, когда мы вместе будем, - я никому не откажу, познакомлю… - лицо принца светлело, когда он говорил это.

(Нет, что ни говорите, - странное направление приобретал нынешний Совет Короны: сперва - о весне… теперь - о жене…)

В этот момент появилась запоздавшая тетя Гортензия - сестра покойной королевы. Она не извинялась - наоборот, ей казалось неприличием, что Совет решились начать без нее:

- Ух ты! А я думала - отменили, перенесли… Племяш, что ж за мной-то не послал? Не нужна стала?

- Я ни за кем не посылал, Ваша светлость, - кто пришел, те и участвуют. Устраивайтесь. И не будем здесь называться тетей и племянником, неудобно.

- Перед кем же? - смутить тетю Гортензию было не так легко. Она села и достала вязанье из парчовой сумочки. - На это ты не гляди: все мои вещицы на Советах Короны связаны… нервы очень успокаивает… Ну? Про что говорили?

- Про любовь, представьте себе! Вот некоторые улыбнулись наконец - уже неплохо! Пусть же улыбки будут пошире, господа, посмелей, и без ехидства, без задних мыслей!…

(К чему он призывал, о чем просил?! Не наивно ли - здесь желать искренности?)

За овальным столом Совета шелестела тихая паника. Мало кто понимал, что происходит и как нужно себя вести…

Старый Нанулле встал и поднес дрожащий монокль к левому глазу:

- Виноват, Ваше Высочество… недопонял… Вы намекаете на средства из казны, брошенные на ветер? За какой именно период вам угоден отчет? Никогда я не безумствовал… Меня оклеветал кто-то… Я могу сейчас же подать в отставку! - бедняга нелепо взмахнул рукой с платком в клеточку… Лучше бы вовремя поднес этот платок к носу, - ибо капля, бесчувственно висевшая там уже давненько, шлепнулась на бумаги в этот миг.

Лариэль сам подошел и усадил ветерана и полушепотом спросил у других, чего именно старичок испугался так. Барон Прогнусси сказал:

- Юности, мой принц. Он испугался вашей размашистой юности.Но если и своя припомнится ярко - тоже опасно, знаете ли… (Почему это опасно - барон не объяснил). Оставьте его, Ваше Высочество… под ним мокро сейчас будет.

- О… тогда не тревожьтесь, господин Нанулле… я вас больше не трону, можете мирно вычитать дальше…

Что ж, господа, нет желания вашу прежнюю любовь вспоминать, - не будем, Бог с ней. Но я не понял: отчего это наши газеты никак не отозвались на нынешнюю, на мою?! Я думал, выйдут газеты с большим портретом моей принцессы… отчет о свадьбе будет на первых страницах… Но и на последних ничего нет! Господин Бумажо!

Министр, которого прежде знали как поэта, встал, но заглянуть ему в глаза Лариэлю не удавалось: глаза убегали в какие-то бумаги, листаемые озабоченно.

- Вы же свежих известий министр? Или я ошибаюсь?

- Нет, все правильно, мой принц. Свежих известий и неприукрашенных фактов.

- Так в чем же дело? Известие совсем еще тепленькое и факт ничуть не приукрашенный: женился наследник престола. И народ не должен об этом узнать?

Эжен де Посуле решился подать голос:

- Да-да, умалчивают почему-то! Я вот тоже открываю сегодня газету… Одну, вторую… Ни слова! Я понял бы, если б про что-то плохое умалчивали, про трагическое… скажем, про перелом ноги Его Величества…

Барон Прогнусси сказал мрачно:

- Спрашивают не вас, маркиз. Вас - не спрашивают.

Арман Коверни поглядел на приятеля и молча сделал сверлящий жест указательным пальцем около виска.

Бум-Бумажо, пыхтя и розовея, начал объяснять. Логика у него получалась такая: в прошлом газеты торопились сообщить о каком-то происшествии, а потом оказывалось, что факта или вовсе не было, или он был с другими участниками и совсем не так, как в отчете… Поэтому умудренные опытом друзья-советчики подсказали газетному министру: ничего страшного, если обыватели Пухоперонии узнают эту новость несколько позже…

Был приведен случай с виконтессой де Маркусси: об ее кончине дали уже объявление в черной кайме, а когда к ней явился гробовщик и достал свою рулетку, он сам, с его-то опытом, чуть не отдал Богу душу… Виконтесса открыла один глаз и произнесла:

- Обрадовались, голубчики?

Эту жуткую историю со смехом поведала тетя Гортензия, она лично видела эту сцену… Принц терпеливо слушал, потом не выдержал:

- Так вы полагаете, господин Бум-Бумажо, что моя женитьба - неокончательная какая-то? Что она - наподобие репетиции, что ли? Или примерки?

Министр сначала заявил, что, разумеется, так он не думал, не посмел бы думать! Потом уцепился за слово примерка: ведь поиск невесты как раз и шел этим необычным путем… Но выполнялась эта замечательная идея с туфелькой - пусть Его Высочество подтвердит - наспех, в суете и спешке, охвачены были не все округа…

- Ведь могло же бы… могло бы же так случиться, что подходящая ножка оказалась бы не у одной лишь Анны-Вероники, которая - поверьте, мой принц! - внушает мне величайшую симпатию и уважение. Видит Бог: на самом деле внушает… Но в редакции моих газет до сих пор приходят подобные письма… - и один лист Бум- Бумажо предъявил всем: авторша, видимо, поставила на этот лист ножку и аккуратно обвела ее грифелем.

- Девушке никто ничего не мерил, а сама приехать она не могла: заболела краснухой… Ну а когда пошла на поправку, - принц уже сделал свой выбор… Внимание, господа, я прочту:

Но кругом говорят, что нашего принца окрутила никому не известная местная пигалица без роду и племени… "

Эжен Посуле снова подал голос, перебивая:

- Позвольте! Но это грубо… и, кроме того, непра…

Никто из членов Совета не хотел бы, чтобы его смерил такой взгляд барона-карлика, - взгляд, под которым Посуле сразу, конечно, онемел и скис… А Бум-Бумажо постарался сократить при чтении подробности о краснухе. Важна была концовка письма:

"-…Передо мной чаша с синильной кислотой. Как только я запечатаю письмо, я выпью ее до дна. За вас, принц Лариэль, за Ваше счастье. Боюсь только, с пигалицей Вам его не видать… Этот след ступни, которая больше не пройдет ни шагу, заменит мою подпись и адрес…"

Фуэтель с чувством предложил:

- Помянем, господа, эту безвременно угасшую жизнь. Она была в самом начале…

Одни встали с опущенными глазами, другие, наоборот, возвели их к потолку… И целую минуту стояли, чуть покачиваясь. Эта лицемерная, насквозь фальшивая, как показалось принцу, минута молчания накалила его до бешенства. Особенно после слов барона Прогнусси, исполненных, вроде бы, большого сочувствия к Лариэлю:

- Нет, вы подумайте, господа: наш принц приходит объявить эру гуманности, отменить казни… и спотыкается об холодеющее девичье тело! Он хочет знать, кто в ответе за отнятую жизнь… "Вы, мой принц…"- стонет сама жертва и умолкает уже навсегда. Нелегко такое переварить. Тем более - будут и еще сюрпризы в этом роде…

Тетя Гортензия попросила его не каркать, поскольку и без этого она вся в гусиной коже…

Лариэль закричал, что не убивал он "эту идиотку"! Что он и она отродясь никогда друг друга не видели! И потом - вполне вероятно, что она вовсе не выпила яд, а просто берет, как говорится, на пушку!

На это карлик в зеленых очках сказал, что если принцу угодно увидеть тело, - он увидит его. И принц уронил голову на руки.

Тут Бум-Бумажо подвел итог своей самооправдательной речи - речи путанной, но к финалу окрепшей:

- Мог ли я, Ваше Высочество, безжалостно напечатать то, что вызвало бы новые сотни таких писем? А главное, таких поступков? Я медлил нанести бедняжкам этот последний удар…

Лариэль сказал с ненавистью: министр сочиняет стишки, кажется? Так пусть напечатает пронзительный стишок в утешение всем, на ком их принц не женился! Глубокие соболезнования в рифму… Пусть Бум-Бумажо женится на этих отверженных сам, в конце концов! Дороги они ему? Пусть докажет - возьмет их себе!