Медовый месяц Золушки

- Нет…

- Это я, я один видел тебя в затрапезе, в саже, Бог знает в чем, когда достали тебя из-за печки и заставили мерить туфельку! Кстати, уже ходит легенда, будто туфелька была хрустальная… Пускай хоть фарфоровая, не жалко. Лишь бы не вспоминались те домашние твои занятия и прозвище, которого надо стесняться, - Золушка… В метрической книге записей о рождении у тебя же роскошное имя - Анна-Вероника, так?

- Да, это мама покойная придумала…

- И чудесно! Мне нравится… И никаких больше кличек, никаких золушек, договорились? Теперь ты - из графской семьи…

Золушка чуть с лестницы не свалилась: как - из графской?! Известно же, из каких она… папа ее - лесничий… Вся округа же смеяться будет!

Но Лариэль сказал, что их округа - подавится, что никто и пикнуть не посмеет. Отыскался, сказал он, желтый пергамент, где на чистом пухоперонском языке говорится: король Ипполит, прадедушка Лариэля, дарует прадеду Золушки графское достоинство - за храбрость при защите отечества. Забавно, конечно, что такая базарная дама, как мачеха Золушки, тоже станет графиней, зато она будет меньше шипеть, - заметил Лариэль. И добавил, что этот Указ будет лекарством и сестричкам ее, заболевшим от зависти, - Агнессе и Колетте.

- А главное, - подвел итог Лариэль, - твое происхождение будет подано так, чтобы не дразнить гусей… не дать им ущипнуть тебя! - и тут он потребовал, чтобы она сняла с себя эту мешковину - так он ее рабочий халатик обозвал.

Про гусей Золушка не поняла, но принц, у которого лицо вдруг стало гневным и твердым, сказал:

- Поймешь еще… И с индюками нашими познакомишься… и с павлинами…

Золушка спустилась к нему, положила обе руки ему на плечи и спросила с нежностью и с тревогой:

- Лариэль! Вы не жестокий ведь, нет?

Дело в том, что некоторые выражения его лица она видела в первый раз. Если по-честному, то они еще продолжали знакомиться друг с другом. Принц сказал: нет, вовсе он не считает себя жестоким. Но он хочет оградить их счастье… а кто знает, какие свойства для этого понадобятся? Золушка тоже не знала, какие. Только у нее было твердое мнение, что от их счастья не должно быть обиды никому. Тогда принц улыбнулся, но как-то невесело, и напомнил ей про тех девушек, которые рвались примерить ту самую туфельку, но она им не подошла…

Слушать это было трудно: по ходу мужниного рассказа она несколько раз ойкнула и один раз вскрикнула.

Говорили, что эти 18 963 - ходят, закутавшись в черные шали, пьют уксус, чтобы зачахнуть назло всему миру… Но чтоб обвинили в устройстве ужасной их участи - принца Лариэля и ту, кого он выбрал в жены! Домашние прячут от этих страдалиц веревки, ножи, серные спички… В общем, Золушка поняла: ей и на улицу-то выйти опасно… Еще счастье, что мало кто знает ее в лицо… Иначе - нашлись бы охотницы схватить ее и живьем сварить в кипящем масле! Нет, нет, неужели такое возможно?! За что, Господи?!

- Да ты собственных сестер вспомни! - сказал Лариэль. - Они же были как истуканы, как мумии - и в Божьем храме, и потом за свадебным столом… С жуткими вымученными улыбками. Зубки - и те казались искусственными!

Золушка припомнила: он был прав. Но если родные так… ну, пусть сводные, но все-таки с детства же вместе…Чего же тогда ждать от чужих? Десять минут назад она затруднилась бы назвать даже одного-единственного своего врага. У нее враги? Откуда? За что? И вдруг их оказалось почти 19 000; не наваждение ли, не кошмар ли, привидившийся во сне в душную предгрозовую ночь?!

Получается, нельзя ей было всего этого… не смела она давать волю этой своей внезапной любви… Мало ли чего хочется, о чем мечтается? Надо знать свое место! Да, да! Место, отведенное тебе по рождению… воспитанию… по толщине твоего (или родительского) кошелька… А то из кухарок - в принцессы! Не наглость ли? Вот и шепчут, шипят, уличают 18 963 голоса: наглая… дерзкая… беспардонная самозванка… возомнившая о себе невесть что!

И как им всем доказать теперь, что эти слова - решительно не про нее? Что никакого отношения к ней они иметь не могут!

…Она очнулась от рук и голоса Лариэля: руки встряхивали ее за плечи, а голос пробивался к ее сознанию, где что-то, похоже, прервалось - она не помнила, на одну ли минуту, на двадцать ли… Принц взывал к ней:

- Солнышко, что с тобой? Я зря тебе это сказал, да?… В общем- то, считай, я пошутил… вернее, сильно преувеличил… Анна-Вероника! Ты слышишь меня? - он прижал ее к себе крепко- крепко.

Она дрожала вся. Этим именем звала ее, по рассказам отца, только покойная мама… и было это так недолго, так давно… Ничего она не отвечала встревоженному юноше, который тоже ведь назывался странно, смешно и немного пугающе: муж… супруг…

- Ну что, что такое стряслось? - допытывался Лариэль.- Ты себе этих девиц представила? Успокойся, маленькая: здесь им до тебя не дотянуться! Папе ты нравишься очень. А уж мне-то… Как думаешь, принц и король в состоянии уберечь свое сокровище? У них для этого и тайная полиция, и гвардия королевская, и жандармы…

- Никак не охватить мне всего, что случилось за эти дни, - наконец промолвила Золушка. - Лариэль, я сейчас спрошу очень важную вещь… ответьте мне серьезно. Может, я пустила вам пыль в глаза? С самого начала? Нарядом своим… и шестеркой прекрасных лошадей, что тогда примчали меня к вам на бал… экипажем необычайным…

Смеясь, принц перебил ее:

- Не в рессоры я влюбился, не в коней. И не в кучера! А представь себе - в гостью, которую они привезли мне. В улыбку ее… в голос. В ее смущение. В ее изящество, нисколько не заученное, а природное, свое. В то, как она сияла, когда трудилась над мороженым…

Золушка сказала, что любая из тех 18 963-х сияла бы не хуже: во-первых, от его повышенного внимания, во-вторых, от вкусноты: это было ананасное мороженое с фисташками.

Принц вспоминал с восхищением, что на таинственной гостье было платье из особенной, не известной ему материи, оно мерцало и переливалось так, что никто потом вспомнить не мог, какого именно цвета оно было. Все одно говорили: одета была - волшебно…

На этих его словах Золушка отчего-то вздохнула: ей и самой известно было, что объяснение - где-то здесь…

- Лариэль, - сказала она после минуты молчания. - А еще мне показалось,что про тех обиженных девушек вы говорили отчасти с удовольствием… Приятно вам, что они страдают из-за вас… черное носят… уксус пьют?

Лариэль сдвинул брови, порозовел и стал отрицать: что за вздор, ничуть не приятно… одни проблемы от этого!

В этот миг послышались шаги, и Лариэль легко узнал, чьи они…

- Послушай-ка, сюда отец идет… Увидит тебя в этом - не поймет же!- зашептал он.- Играй теперь в служанку и дальше… а как иначе-то? Вон там, на лестнице… Только спиной, спиной!

мало в чем уверен был король…почти ничего не знал наверняка… Он легко загорался и легко падал духом. Свою горностаеву мантию он, похоже, носил не столько как символ королевской власти, сколько просто затем, чтобы меньше зябнуть. Даже летом.

Алкид Второй вошел с красивой продолговатой коробкой.

- Сынок! Ну наконец-то! Я ищу тебя! - тут он перехватил взгляд сына, обращенный на коробку, сразу же смутился и поставил ее за ближней пальмой в "зимнем саду".

Принц сказал, что папиного пробуждения он ждал сегодня только к обеду… На это король изволил заметить, что, хотя голова у него и звенит после вчерашнего, но встал он, как всегда, и уже работает. Лариэль хмыкнул недоверчиво. Он знал, конечно, что быть королем - это работа, и трудная, но, кроме того, он знал еще и папеньку…

- Подписывал что-нибудь? - спросил принц без особого интереса. - К примеру, Указ о том, чтобы на радостях выпустили из тюрем несколько тысяч жуликов?

- Я хотел, но свояченица сказала: люди скажут, что у нас общие радости - у короля и у жулья!

- Вечная тетя Гортензия, - покачал головой сын. - Ну хорошо, а тех молодцов ты наградил, по крайней мере? Отряды, что искали мою невесту? Примеряли потерянную туфельку почти на девятнадцать тысяч женских ног?

И тут отец еще больше пожелтел лицом. Объявил, что, как ни конфузно, а больше не из чего чеканить медали. Не только серебра нет в казне, но - совестно сказать - даже меди! Скоро вообще ленточками придется награждать за верность и доблесть. Ленточками и бантиками!

Принц перестал расспрашивать. В хмурой задумчивости он занялся своим эспандером, а заодно быстренько оглянулся на лестницу, где возилась "служаночка", не замеченная покамест отцом. Интересно, слышит она, в какой неприличной бедности находится государство? На свадьбе-то никак нельзя было понять, что финансы - тю-тю… Что подумает она, когда до нее дойдет?…Неожиданно папа рассердился:

- Оставь в покое эту резину! Или ты делаешь гимнастику, или говоришь с отцом!

- С чего ты такой брюзга сегодня? - спросил Лариэль. - Вчера Анна-Вероника восхищалась твоей веселостью, которая очень тебя молодит… Гляди, не разочаруй!

- Восхищалась, говоришь? - заулыбался и посветлел король. - Нет, правда? Скажи своей жене, что это - взаимно! Я не про глазки- губки, не про ножки-ручки - это тебе виднее… Я доволен тем, что девочка добрая, скромная, не вертихвостка. И не акула. Сейчас акул среди них полно… Но у Анны-Вероники - другая, знаешь ли, крайность: проста чересчур, бесхитростна… А ты - ветрогон! А я - тоже не из твердокаменных королей… Кстати: нужно как-то бороться с тем, что меня прозвали "Уступчивым"… по-моему, это ужасно! Еще до королей- соседей дойдет… они тогда обнаглеют! Приказать, чтобы хватали всех подряд, кто обо мне так выразится? Но тогда и свояченицу нужно: она меня даже обозвала "интеллигентом"! Как думаешь, никто нас не слышит? - внезапно спросил король.

- Абсолютно, - отвечал Лариэль быстро и громче, чем надо. - Мы одни, ты же видишь…

- Не скажи, - папа, наоборот, понизил голос. - У карлика, у барона Прогнусси, - везде уши… в туалете даже… по крайней мере, все так говорят. Так вот: я сегодня в холодном поту проснулся от этих мыслей: что же у нас выходит в сумме? До чего мы доведем королевство - уступчивый "интеллигент", ветрогон и кроткая, простодушная девочка? Мы же его профукаем!

- Полно, отец, ну что за самоедство? - Лариэлю не нравилось, что такое могла слышать молодая его жена. - Моя ветренность - она, считай, в прошлом. Не мальчик уже. Я готов включиться в дела, помогать тебе…

- Правда? - обрадовался король. - Я верю, сынок…Я хочу верить! Начнем прямо сейчас. - Тут он вернулся к своей красивой коробке, достал ее из-за пальмы, распаковал… - и принц глазам своим не поверил, до того странный предмет был вынут оттуда. Более, чем странный! Алкид Второй держал в руках белый, довольно изящный гипсовый слепок женской правой ноги.

- Что это? - спросил Лариэль.

- Это посылочка от Балтасара, короля Фармазонии. И, строго говоря, не мне посылочка, а тебе, сын…

Принц взял в руки эту ногу и разглядывал ее мрачновато, сосредоточенно:

- Нога… Кому нога? Чья нога?

- Это его дочери нога. Точный слепок с нижней правой конечности фармазонской принцессы Юлианы. Нас просят примерить на нее ту самую туфельку - только и всего.

- Какие примерки, отец?! Я женат уже!

- Вот этой детали там еще не знают. Расстояние как-никак… а телеграфа еще нет… То есть у Фармазонии-то есть, у них много чего есть, а у нас… Послов иностранных мы не звали, если ты заметил. Так что они не в курсе…

- Ну так теперь надо ответить, что с ногой они запоздали, - подвел итог Лариэль.

- Ты так считаешь? - всматривался в него папа. - Да. Нет, не так резко по форме, конечно, а как можно вежливее и дружелюбнее, но все-таки в этом смысле и ответим…

Если в эти минуты вспомнить забытую на лестнице Золушку, - мы увидим только напряженную ее спину и руку с влажной тряпкой, работающую в пять раз медленнее, чем эта рука привыкла… Ей было слышно каждое слово. И первым чувством ее было: нельзя ей слышать этих речей, это семейное дело короля и принца; а вдруг Лариэль отвечает не совсем то, что хотел бы - из-за нее, из-за того, что помнит про "служанку" на лестнице?

- Как трогательный папа, Балтасар еще и это прислал, - говорил Алкид Уступчивый, доставая свернутый холст из коробки. - Портрет… Не поленился, надо же… Любопытно тебе?

- Какой еще портрет? - опять нахмурился Лариэль.

- Поясной. Нет, пардон, - чуть выше коленок. А то, что ниже - у тебя в руках. Так что практически принцесса Юлиана тут вся.

- Вся или кусками - зачем она мне?! Отец? Ну посуди сам…

И тогда, с шаловливым румянцем, проступающим на желтоватом лице, король рассказал: принцесса Юлиана родилась, когда шел к концу очень важный для пухоперонцев визит Алкида Второго в Фармазонию. Был пир в честь такого события, оба короля захмелели прилично и сосватали своих деток: Лариэля, которому годика четыре было тогда, и Юлиану, которая только-только явилась на свет… Казалось бы, шутка, пустяки, издержки слишком щедрого застолья? Но теперь свояченица Гортензия и некоторые министры хором уверяют короля, что никакая это не шутка была… что Балтасар прекрасно помнит, как они с Алкидом ударили тогда по рукам…

- Ах, вы ударили? - воскликнул Лариэль, не очень-то одобрительно глядя на папу. - И тем не менее, - забери от меня эту ногу! Ног больше ни от кого не принимать!

Король торопливо говорил, что и не ждал от сына другого ответа… что Анна-Вероника - такая прелесть, какие еще могут быть конкурсы… Так он и заявит министрам и свояченице…

- Прямо, без выкрутасов и недомолвок! Нечего нам, понимаешь, рты разевать на чужое! Богат Балтасар? В передовые короли выбился? И на здоровье! А зато у нас в Пухоперонии полным-полно рыжиков в этом году! Кто-то докладывал об этом. Серьезно, - небывалый урожай этих рыжиков! И очень голосистые соловьи да малиновки! - так подбадривал себя Алкид Второй Уступчивый. А напоследок переспросил:

- Так я уношу это все? Или взглянешь на портрет все-таки?

Лариэль отвечал: незачем, он вообще плохо верит придворным живописцам, льстивые портреты у них… А самое главное - что лучше его принцессы не было, нет и не будет!

Король благодарил сына: дух его, который до этой беседы был хлипкий, весь в сомнениях, теперь значительно окреп, и уходит папа с гордостью за Лариэля: вчерашний ветрогон сегодня очень напоминает мужчину!

Почему-то здорово устали за эти полчаса и Лариэль и Золушка.

После ухода Его Величества они целую минуту молчали и усмехались про себя…только каждый - своим мыслям. А потом он позвал ее и опять попросил, чтобы оделась она к завтраку, как подобает принцессе: дико ему видеть холщевый этот маскарад на своей жене!

Затем он сам заговорил о том, про что хотел сказать с самого начала: ночь у них прошла совсем не так, как многие подумали и как должна была пройти. Принц смущался, просил прощения… Дело было вот в чем: все эти дни перед свадьбой, когда искали невесту по всей Пухоперонии, когда напяливали одну туфельку на тысячи ножек и ножищ, - принц не смыкал глаз: ведь руководил-то поисками он лично, и не из дворца, а прямо на местах… Очень умаялся. И в три часа ночи, когда их оставили в спальне одних, он уснул, едва коснувшись подушки. Вырубился. И спал до утра, будто забыв, что юная жена - рядом…

Золушка не понимала, в чем он кается так.

- Я ж видела эту твою усталость… и нечего объяснять. Все это пустяки, наговориться и днем можно…

- Наговориться! - принц засмеялся и несколько раз восхищенно повторял это слово. - Нет, ты ангел у меня! Дай я обследую твои лопатки: нет ли там крылышек?

…А через несколько минут их вспугнула тревога, поднятая кем- то из слуг. Папа-король, оказывается, пошел отсюда к свояченице Гортензии (это по другой лестнице надо было подняться немного), по пути он с пристрастием разглядывал присланную ногу и - споткнулся… Ногу он сломал - и если бы ту, гипсовую, чужую! Нет, перелом - причем двойной, жутко болезненный - случился у самого короля, с его личной ногой, которая была вообще вне конкурса! Его Величество умудрилось покатиться, пересчитать затылком десяток ступеней и теперь лежало без сознания. Во дворце вместо вчерашнего веселья воцарилась особая медицинская тишина.

- Недобрый какой-то знак подает судьба, - думала Золушка, и сердце ее сжималось от неясных предчувствий… Почему так скоро… за что? Если счастье с чудесной книгой сравнить, - она дальше первой страницы еще и не листала… Несправедливо. Может, обойдется все-таки?

Глава третья.

Про гусей и гусятину, про Совет Короны и творожок, за который надо платить, и весьма дорого…

Возможно, вы не увидели никакого особого смысла в названии этой страны - Пухоперония. А любому здешнему школьнику он был яснее ясного, этот смысл. "Да от гусей это слово пошло… От кого ж еще-то? Все у нас - от гусей…" - сказал бы школьник, скучая и сплевывая от досады непонятно на что…

Вот так. Если в жизни древнего Рима была какая-то историческая роль у этой птицы, то для Пухоперонии она еще и огромную хозяйственную роль играла, и экологическую, и бюджетно- финансовую, и внешнеторговую, и культурно-фольклорную, и эстетическую, и даже религиозно-философскую (я не шучу), и нравственную, и воспитательную, и, кажется, почти мистическую! - хотите верьте, хотите - нет… В общем, не зря средний школьник закатывает от скуки глаза: устанешь перечислять все гусиные роли! А зануды-учителя требовали и перечислить, ни одной не забыв, и объяснить каждую!

Если перед вами был герб королевства, - кто на нем бросался в глаза? Правильно. Он самый… Богатство страны привыкли здесь измерять - чем? Поголовьем гусей. Любой экипаж обязан был дожидаться почтительно, если дорогу пересекал неспешный гусиный выводок… Даже если обнаглевшие птицы нарочно шли вразвалочку, издевательски испытывая терпение людей и коней.

По традиции гусь вышивался на скатертях, простынях, салфетках, ковриках, на фартучках горничных и официанток… Хозяин любого кабачка не раздумывал, чье изображение должно быть на его вывеске! Да и художники, изготовлявшие такие вывески, ничего другого и не пробовали рисовать, и не умели… На офицерских эполетах даже красовался опять-таки - кто? Да он же, он… любимый и постылый!

Это ничуть не мешало пухоперонцам ощипывать своих кумиров и жарить их, и фаршировать их яблоками, и употреблять их с кислой капустой… Вас приглашали на обед - и можно было не гадать, что будет подано как коронное блюдо. Ничего вкуснее не знали пухоперонцы, но - правда превыше всего! - но и надоело им любимое блюдо чертовски, хуже горькой редьки опротивело… Главным предметом домашней утвари у всякой здешней хозяйки была, конечно, гусятница. Но как же хотелось ее вышвырнуть иногда!… Пухоперонские желудки еле-еле выдерживали давящую послеобеденную тяжесть от коронного блюда, вред от этого горячего жира… Три года назад в одной осмелевшей газете (потом ее закрыли) промелькнуло даже выражение: "гусиный террор"!

В мае мы с вами обычно отплевываемся от тополиного пуха, а в этом королевстве все 12 месяцев и в глаза и в ноздри и в уши лез, то и дело на язык попадался пух известно какой, - произносить, и то скучно… Просим прощения: может, и утомительное получилось вступление, но без него мы рискуем дальнейшего не понять.

* * *

Словом, стоящие ближе всех к трону нервничали. Рядовое население еще и понятия не имело, отчего надо нервничать, и надо ли вообще, но эти, все знающие раньше и подробнее, - эти уже напряглись!

А новости на этот раз были политико-продовольственные, они касались каждого - через личный его желудок. Известно ведь: бурление в собственном желудке заглушает для большинства артиллерийскую пальбу в чужих краях, грохот тамошних землетрясений и вообще что угодно: это там где-то, а я тут, и я у себя один, ненаглядный…

Министр эстетики Фуэтель объяснял маркизу Посуле:

- Блюдечко свежего творога и кофе с рогаликом - вот и весь мой завтрак! Скромно, не правда ли? Неприхотливо. И так уже восемнадцать лет… И вдруг говорят: не будет больше творога, сочиняйте себе другие завтраки!

- Да, это обидно, - согласился маркиз. - Но почему?

Фуэтель поглядел на него с сожалением: вся библиотечная зала во дворце, где будет Совет Короны, уже час гудит от скверных известий, а этот глазами хлопает, ни о чем не слыхал…

- Потому, маркиз, что эти 18 лет мы ели творожок, оказывается, бесплатно, а должок наш все рос!

- Виноват… кому должок?

- Фармазонии! Кисломолочные острова - они чьи по-вашему? А теперь они якобы заявили: попользовались - и баста! Теперь прикиньте, с чем мы останемся. Сплошная гусятина - какой желудок это выдержит? Мой - точно не сможет!

- Виноват… они на что-то рассердились?

- Еще бы! Фармазонский посол дважды приходил за ответом - и не был принят! - на этих словах Фуэтель деловито нахмурился, щелкнул крышкой карманных часов, изобразил на лице, что его ужаснул бег стрелок - и отошел.

В другом углу одна старая фрейлина пытала генерала по фамилии Гробани - ответчика за всю оборону страны, между прочим:

- Нет, извольте мне растолковать, генерал: простокваши это тоже касается?