Медовый месяц Золушки

Георгий Полонский

Медовый месяц Золушки

Сказочная повесть

Про тех двоих, без которых событий, известных всем на свете, не случилось бы…

Про нее и напоминать-то людям нелепо. Ее, кажется, знают даже дикари. В пять лет или в одиннадцать все и каждый роняли слезу над ее обидами, над неоцененными сокровищами ее души… Весь христианский мир любит ее за доброту, за скромность, за незлопамятный и неунывающий нрав! И каждый радовался лично, когда эти прелести отмыли от сажи и подали, наконец, в достойном обрамлении. И когда сам Принц пришел от нее в любовный восторг! Вообще все кончилось здорово - свадьбой, счастьем, весельем, полной победой справедливости… Так?

Но ведь кто-то помог такой торжествующей развязке? Кто-то же поспособствовал?… Многие даже помнят - кто именно.

Глава первая.

Фея и ее паж.

Они были далеко от Пухоперонии - Фея и мальчик, ее паж, ее ученик. Но им упорно думалось о той стране, о событиях, недавно приключившихся там. Думали они про это по-разному: Госпожа - с теплой улыбкой, с надеждой на все хорошее. А Жан-Поль (так звали мальчика) - с горечью, которая глоталась все хуже, все трудней… Это уже напоминало горловую боль при ангине…

- Ты все дуешься на меня? По-твоему, я должна была задержать свадьбу в Пухоперонии?

- Ничего я такого не думаю. Вам виднее, - буркнул он, не поднимая глаз.

- Ну-ну-ну… со мной же глупо лукавить. Ты оказался ревнивцем, вот что я скажу тебе! - заключила она с ласковой насмешкой. Судите сами, что в таких насмешках важнее: то, что - ласковые? Или то, что они все-таки - насмешки?

После такого завтрака ничуть не странно, что ему желательно было побыть одному. Жан-Поль отпросился погулять по столице Мухляндии - так называлась страна, в которую занесло их нелегкое ремесло чародеев… Тут мы вздохнем заодно: до чего же легковесно и как туманно представляют себе люди эту профессию! Но пусть, пусть заблуждаются, не всегда стоит выводить людей из их приятных заблуждений…

Разумеется, профессию "волшебники" нельзя было указывать в гостиничной книге регистрации постояльцев: это поняли бы как неудачную шутку. Могло и похуже быть: если бы поверили и стали одолевать их толпы нуждающихся в чуде. Нуждающихся жадно и срочно!… Кидались бы в ноги, хватали бы за края одежды, лезли бы в двери и окна, демонстрируя увечья свои… Пришлось бы разглядывать и оценивать действительные, но также и фальшивые следы каких-то всепожирающих бедствий! Решать, кто более непереносимо страдает (от такой задачи, знаете ли, и волшебник свихнется!)… Послушать такого жалобщика - ну просто погибнет он без их искусства, завтра же! А посули ему помощь, волшебное вмешательство в его жизнь - человек тут же расслабится, сложит руки - и таких будут тысячи! Нет-нет, невозможны для этих двоих правдивые сведения о себе, откровенность придавила бы их! И когда их вписывали в ту книгу, Госпожа сказала: "Музыканты. Театральные музыканты из Фармазонии…". Никто не проверял, так и записали.

Гостиница попалась им далеко не лучшая: раньше они останавливались в номерах попросторнее и побогаче. Но оба они не придавали значения таким пустякам: главное - чтобы постояльцев и шума от них было поменьше, чтобы не мешали думать и мечтать, склоняясь над старинными волшебными книгами… И еще - чтоб кровати были без клопов.

Надо заметить - никакое чародейство не помогало избавиться от этих гнусных насекомых, - хоть смейся, хоть плачь! Целиком превратить какой-нибудь грязный постоялый двор в первоклассную гостиницу Фее было так же нетрудно, как стакан сельтерской выпить… Но, во-первых, у нее должны были появиться высшие причины для таких действий. Высшие! - это не все хотят и могут понять… А во-вторых, если на этом самом месте прежде водились клопы, то и теперь они вползали, как будто говоря: пардон, но мы - сама природа, господа, над ней ваши чары не властны… Впрочем, что это мы разговорились о такой мерзопакости? По счастью, не было их в той мухляндской гостинице, ни один пока не укусил, - и слава Богу, и давайте о более интересных вещах.

Итак, Пухоперония осталась позади. Страна все-таки симпатичная. По крайней мере, такой вспоминала ее Фея. И королевский двор ее отличался от других более приятными нравами…

А уж какие только королевства, княжества и герцогства не старались изо всех сил угодить и понравиться Фее после того, как узнавали о волшебном ее могуществе! Просто из кожи вон лезли, чтобы произвести наилучшее впечатление, чтоб выхлопотать, выпросить у нее ту или иную милость!

Фее казалось, что при пухоперонском дворе меньше негодяев, чем всюду. И что Принц, которому они с Учеником отдали Золушку, - такого дара достоин. Ровно ничего худого нельзя было сказать о Принце, не только сказать, но и подумать мельком. Принц так искренно, так нерасчетливо был влюблен! Вообще случай Золушки и Принца был как пример из учебника к Великому Закону, согласно которому от любви хорошеет человек, изнутри и снаружи…

А сама Золушка? Если б даже и были у Феи какие-то сомнения насчет Принца, - попробовала бы она помешать этой свадьбе! Видела Фея, видел и чувствовал даже 13-летний Жан-Поль: преступление - не дать этим двоим соединиться! Вместо девушки, которую они осчастливили, вновь была бы оскорбленная, горькая сирота - как в те дни, когда над ней издевалась мачеха. Нет, не так: от мачехи и от сводных сестер несправедливость, брань и щипки с вывертом были чем- то уже привычным; а новая обида от Судьбы, поманившей ее сперва любовью и счастьем, а потом обманувшей, была бы гораздо злее, могла нестерпимой стать!… Рядом с этой возможной ее болью - много ли стоила детская обида Жан-Поля? Это ведь выветрится из его ребячьего сердца! Через неделю, ну через две он вовсе забудет про все пухоперонские страсти. Ни пуха не останется от них, ни пера!… - думала Фея.

Как он убеждал тогда свою Госпожу? Не слишком толково; любой адвокат-недоучка, даже заика, смог бы лучше. Просил только, канючил по-детски: ну придумайте что-нибудь, чтоб не так скоро все это произошло! Пусть это будет, если суждено, только попозже… ну хотя бы на двенадцать недель!

- Почему? - спрашивала она. - Что ты надеешься успеть за эти недели? - тут Жан-Поль слышал опять знакомую ласковую насмешку. Он прекращал трудный разговор. Стеснялся. Все нужные слова приходили к нему на час или на день позже, чем надо. "Волшебник", называется! Только вчера в карете из него вырвалось вдруг, как шипучка с пузырьками газа:

- Они же не знают толком друг друга! Золушка не успела ведь даже понять, в каком новом мире очутилась! Шутка ли? От плиты, от корыта, от огородной мотыги - сразу на светлые скользкие паркеты, в широченную пуховую кровать красного дерева с альковом и балдахином, в зал для танцев… Причем, с кем танцевать? С министрами и послами, с полковниками королевской гвардии! Хотя нет - полковник не посмеет пригласить принцессу, не по чину ему… разве что генерал отважится! А она? Да ей легче будет сквозь землю провалиться! - наседал мальчик.

Госпожа Фея насмешливо его успокоила:

- Не наговаривай на нее. Чепуха все. Прелестно станцует она и с генералом, и с послом. А робеющего полковника даже и сама пригласит! Так ведь и было - ты видел сам! - на том первом балу, когда еще и речи о свадьбе не заходило… Тоже мне трудности: скользкие паркеты! Да она с коромыслом и двумя полными ведрами в самый гололед ходила! И в горку, и под гору!…Или - тоже еще проблема! - чересчур широкая кровать… Такая широкая, что Принц потеряет ее там, что ли? Не переживай: отыщет!

Не следовало ей так шутить. По высшим причинам не следовало! Юмор, если он касался той девушки, должен быть очень -очень бережным - или вовсе его не надо!

Жан-Поль шел по чужому городу и не замечал прохожих- мухляндцев, даже когда они толкали его плечами, задевали сумками. Он был рассеян, как самый допотопный старичок-профессор! Вернувшись в гостиницу, абсолютно ничего не смог бы он рассказать Госпоже об архитектуре этой столицы, о том, что за публика в здешних тавернах, кого больше - степенных людей или ветрогонов и пьяниц; какие товары и за сколько предлагают торговцы, как называются деньги в Мухляндии, что за спектакли обещают афиши местного театра и цирка-шапито… Ничего этого мальчик не замечал, не видел в упор.

"Не воротишь ничего, - думал он, - Как зубами ни скрипи, - сколько ни вчитывайся в наши книги волшебные…"

Он опоздал бесповоротно. Как вон тот мухляндский парнишка, который что-то кричал на бегу франтоватой парочке в экипаже. Их лошади, ужаленные кнутом, рванули с места так прытко, что пареньку и не догнать и не докричаться уже…

Нет, мог бы, конечно, Ученик Феи сделать так, чтоб эти кони застыли, как вкопанные! Чтоб они вообще превратились, допустим, в черепах… Чтобы тот ровесник Жан-Поля, который так отчаянно опаздывал что-то объяснить тем невнимательным франтам, стал бы восседать на их месте, одетый, как аристократ! А эти, отмахнувшиеся от него, - они бы униженно просили секундочки его драгоценного внимания! Большой кайф, знаете ли, бывает от таких перевертышей!

Все это он мог бы: его с восьми лет учили чародейству. Правда, специальной их палочки сейчас не было с ним - она оставалась в гостинице, возле кресла Госпожи Феи, в скромном футляре, какие у флейтистов бывают… Принадлежал инструмент, ясное дело, Госпоже. Паж пользовался им только по Ее повелению. Нарушить это условие - означало потерять Ее милость, Ее доверие, а хуже этого нельзя было представить себе ничего на свете…

Ну а если бы все-таки набрался он такой дерзости невероятной? Взял бы палочку без спроса, да и был таков? Махнул бы, скажем, в совсем другую страну?

Он остановился у афишной тумбы с рекламой какого-то балагана: голова закружилась немного. В его-то годы - удивительно, не правда ли? Но сейчас наука о человеке успокаивает нас на этот счет: головокружение от любви в таком юном возрасте - нормально, оно вовсе не означает, что организм болен - скорее, наоборот…

Когда уже в сумерках вернулся Жан-Поль в гостиницу, усталый и голодный, Госпожа Фея сказала, снимая очки и протирая их замшей:

- А, это ты… Обедал? Нет? Я тоже заработалась и на часы не взглянула… Слушай, дружок, - у меня поручение для тебя. Первое в твоей жизни, которое ты исполнишь без опеки моей, без подсказок - совершенно то есть самостоятельно! Самой-то мне недосуг, а надо бы кое-что проверить в Пухоперонии… Там ведь идет к концу первый месяц, люди зовут его медовым… Так вот - на самом ли деле сладко все? Так ли благополучно вышло, как нам хотелось бы?

Придется, Жан-Поль, тебе возвратиться туда… ненадолго. И одному! Кстати, палочка мне в эти дни не понадобится… возьмешь ее и, надеюсь, будешь пользоваться ею ответственно… Да? Повинуясь не своим прихотям, а лишь высшим причинам…

Мальчик поспешил плюхнуться на диван, потому что почувствовал: близится второй приступ головокружения… Какая же она прелесть, его Госпожа! Не женщина, а чудо!

Глава вторая, на месяц возвращающая нас назад.

Про первый, с раннего утра, день принцессы. Про знакомства и открытия.

Она только что встала - новоиспеченная принцесса. И осматривалась тут, во дворце, которого ни разу еще не видела таким безлюдным и при ясном свете дня, когда тысячи свечей - ни к чему… Ей и себя-то было странно видеть в зеркале… (а зеркал было тут множество, и больших, отражающих в полный рост). Батюшки, кто это красуется тут в длинном золотистом пеньюаре, с пылающими щеками, с глазами, расширенными от недоверия к своей судьбе?

Вокруг были так называемый "зимний сад" и часть королевской библиотеки с большими фамильными портретами в тяжелых рамах. Вход по главной дворцовой лестнице как бы охраняла статуя воинственного короля Ипполита. Уже объяснили ей: это прадедушка ее мужа, принца Лариэля… стало быть, и ей родня… Золушка присела перед этим прадедом в быстром вежливом поклоне. На всякий случай.

Это, вероятно, и нельзя описать словами, это видеть нужно… Так вот - трудно подойти к этой даме с лорнетом, но почему-то надо. Умерла она или нет, а все-таки королева давала почувствовать людям их зависимость от нее! Вот сейчас поднесет свой пронзительный лорнет к глазам и рассмотрит в упор: кого это, интересно, привели сюда как ее невестку, привели, не спросив ее согласия, материнского и королевского?

Здесь поклон Золушки был уже длительным, смиренным, как у монахини. Не мериться же ей гордостью с хозяйкой всего-всего здесь - и дворца и города, и страны!

Едва слышно Золушка произнесла (а чего-то и выговорить не смогла - только подумала):

- Ваше Величество! Вы думаете, я пользуюсь… бесстыже пользуюсь тем, что Вы… изволили умереть и не можете ни во что вмешаться? Не так это, ей-Богу, не так! Я еще до свадьбы хотела Вам объяснить… Не думайте, что все это - я сама… Нет, я и сейчас-то от смущения погибаю… не знаю, как сесть, как встать… Для чего нарисовали Вас такой суровой, Ваше Величество? Вот муж Ваш - он совсем не так на меня смотрит, у него ко мне есть симпатия… Правда-правда, я чувствую! А иначе - я разве посмела бы?

Сложно объясняться с теми, кто не ответит тебе, сколько ни старайся задобрить их… Золушка отдохнула чуть-чуть и приступила снова:

- Вы,наверное, хотите спросить, люблю ли я Вашего сына? Но если я скажу: да! да! - Вы можете посмеяться: еще бы, настоящего принца полюбить всякая норовит… от одного слова "принц" девчачьи головы кружатся… А тем более - когда королевский бал, и такой паркет, и столько света, и такая музыка… А жизнь - это не бал, правда же? Это я знаю… я даже слишком хорошо это знаю… Нет. Ничего нельзя доказать. И не обязаны вы мне верить. И не надо.

Так она решила, заметив, что черты королевы не смягчаются от ее слов. Чепуха, впрочем: ну как они могли смягчиться? На портрете? Неужто и вправду надеялась в глубине души, что ей ответит картина? Нет. Не дитя же она - замужем как-никак… Безмолвие вокруг начинало навевать скуку, а скуки Золушка терпеть не могла. Нет, не так: за всю ее прежнюю жизнь ей просто недосуг было узнать, что это такое - скука. Поэтому совсем на другую тему свернули ее мысли:

- а бронза-то на раме позеленела… давно не чистили, видно. Мелом ее надраить бы…

Потом она решила заглянуть за портрет - и возмутилась от того, что там увидела:

- Батюшки, за Вами же паутины - страх сколько! Кто ж запустил Вас так? Еще немного - летучие мыши заведутся за спинами таких особ! На месте Вашего Величества я бы даже обиделась… - и она стала озираться вокруг, соображая: где у них тут метлы да тряпки? Специальный чуланчик должен быть… Ничего, потом я еще разок выкупаюсь… тут воду экономить не надо…

Тут на лице Золушки отразилось блаженство, которое она испытала всего четверть часа назад в огромной ванной комнате из розового мрамора: вода лилась там с восхитительной щедростью! А эти мохнатые широкие полотенца четырех фасонов и расцветок? А нежная губка? А всякие шампуни и кремы и тюбики, про которые надо еще разузнать: что там такое, зачем они? А душ, из которого так упруго, так бодряще хлещет теплая вода, и попрохладней, и любая! Да что перечислять дивные эти мелочи, если там еще и бассейн целый?! Кто назвал бы ее "Золушкой", если б такое было у нее в отчем доме?

Но она одернула себя: мечтать некогда, надо найти тот чуланчик, надо торопиться, пока нет никого… Ну как не избавить матушку-королеву от неприличной лохматой паутины за спиной у Ее Величества? А зато потом можно - нет, даже нужно будет еще разок побывать в том раю!

- Эй, как тебя? Доброе утречко. Новенькая, что ли?

- Здравствуйте, - отвечала Золушка. - Ну… в общем, да. Новенькая. (И правда: кто скажет, что она здесь "старенькая"?)

- А зовут как?

Золушка чуть помедлила и выговорила свое имя.

- Золушка? - переспросила та служанка и хмыкнула. - Это что же - прозвище на собачий манер или крестили так?

- Кто ж так знакомится? - упрекнула Золушка, нечаянно уронив тряпку. - "На собачий манер"… Зачем начинать с обидного? Ты сама-то кто?

- Я - Люси-Не-Поддамся-Не-Проси! Это я так ухажерам говорю нахальным. Чтоб сразу видели разницу между мной и королем: он - Алкид Второй Уступчивый, а я - наоборот. Нет, для тебя-то я, конечно, просто Люси.

Все это надо было переварить сперва. Раньше Золушке не приходилось слышать, как именовался их король полностью. Почему он Уступчивый, интересно? Кому уступчивый, в чем? А эта Люси - веселая, видно, дерзкая…Золушка умела радоваться чужим шуткам, а удачно шутить самой - как-то не выходило. Поэтому себя она не считала веселой. Что касается дерзости, лихости - это так пригождается иногда… а ей совсем не дано было этого.

- Слушай, Люси, а где у вас тут лесенка? - спросила она. - Никак без нее не дотянуться… а тут заросли целые.

Слова эти мало понравились веселой ее "сотруднице":

- Ишь ты… Выходит, ты выговор нам делаешь - всем, кто до тебя тут служил? Заросли… Велели тебе туда лазить?

- Нет, я сама.

- Ясненько. Надеешься, что камер-фрейлина сразу тебя отметит? Старшей поставит над нами? Выкуси! Ей такого усердия излишнего не надо, она сама давно мышей не ловит, да тут и спросу на это нет. Просто ей нравится с нас стружку снимать, но это - от неудачной личной жизни… Пошли-ка лучше в кухню, подруга, - вдруг позвала Люси. - Получишь паштету гусиного. У нас, конечно, гусями не удивишь никого, да здесь их откармливают по-особенному, по- королевски: вкус получается - гляди, вилку не заглотни!

Потом оказалось: не только из-за паштета Люси тащила ее на кухню. Ей не терпелось послушать рассказы тех, кто прислуживал вчера на свадьбе! Больше всего Люси надеялась на какую-то Фрижетту: та была вчера подавальщицей лимонада и пунша - значит, невесту могла разглядеть подробно…

Тут Золушка поняла, что ей никак на эту кухню нельзя. И заартачилась:

- Нет,нет. Иди одна. Что мне эти чужие рассказы… - Она толком не поняла, как и почему вырвалось у нее концовка этой фразы: "я и сама ее видела…"

- Принцессу?! - сразу вцепилась Люси. - Ври больше! Это где же?

Пришлось, страдая от своего вранья, сочинить - что дело было в ванной… Что спину она терла принцессе! Полотенца ей подавала… Понятно, что лгунья получалась из нашей героини не больно-то опытная и красноречивая. Но Люси будто клещами вытягивала из нее эти подробности!

Люси озадачилась: личный уход за принцессой был работой Терезы, камеристки. Или эта новенькая Золушка врет… Или она - птица более высокого полета: вторая камеристка?! Что взяли вторую - очень правдоподобно: ну может ли одна управиться со всеми хлопотами вокруг молодой супруги принца? Наверняка ведь мильон капризов будет… Люси рассуждала про это вслух и выходило у нее, что с этой Золушкой надо обращаться более почтительно, во всяком случае - до тех пор, пока все не проверено: вторая камеристка - должность серьезная…

- Тогда не обижайтесь на меня… не разобрала я с наскоку, - извинялась Люси. (А у Золушки еще пуще горели щеки и уши от этих ее слов, от этого перехода на "вы"). - Тогда вообще все хорошее со стола, что осталось, - вам и так полагается… - говорила Люси. - Вы лесенку спрашивали? Тут есть, я сейчас…

И за полминуты притащила стремянку.

И опять стала рассуждать вслух - о том, что концы с концами не очень сходятся: влажной уборкой, к примеру, отродясь не занималась ни одна из камеристок… Они и одеты по-другому совсем… Ну какая принцесса позволит дотрагиваться до ее спинки прислуге, одетой по-рабочему, вот как они с Золушкой? Об этом Люси спросила, что называется, в лоб.

И Золушка, чувствуя, что пропадает, сказала: тогда она, дескать, в белом была и с фартучком…

- Ну предположим, - не унималась Люси. - Ну и какая же она из себя?

- Кто?

- Да принцесса же! Ножка-то - и впрямь до того махонькая, что ее туфля никому в мире не налезет? И талия, как у осы? - продолжала Люси любопытничать. - А кожа? Белизны, говорят алебастровой…

Скромная Золушка возразила, что Люси, наверное, каких-то сказочников наслушалась. А вот ей ничего такого не показалось: наружность миленькая, но обыкновенная…

- Да? А разговоров-то, разговоров… В чем же ее сила тогда? - глядя, как работает Золушка, Люси в сомнениях чесала свой нос. А потом не выдержала, к более простым темам вернулась:

- Пойдем, гусиной печенки отведаешь - она-то уж точно необыкновенная! Ну что тебе за дело до паутины? Кто заглядывает туда?

- Вот я заглянула, - сказала Золушка.- Понимаешь, мне часто покойная мама снится… ее не стало, когда я совсем крохой была. Иногда она приходит, чтобы сказать: "Нельзя, дочка, думать, что и так сойдет! Так ничего не сходит…"

"Может, это и мудрость, но только не для служанок", - подумала Люси и снова цепко всмотрелась в эту новенькую. И решила почти окончательно: нет, все-таки не тянет она на камеристку… Надо заставить ее сознаться, что наврала, пыль в глаза пустила…

- Девочки, вы тут принцессы моей не видали? - обратился он прямо к ним обеим.

- Мы? Нет, Ваше Высочество, не проходила она тут… Доброго утречка вам! - произнесла Люси, розовея от удовольствия: не так часто удается переброситься парой слов с принцем! Даже если метешь или протираешь что-нибудь в двух шагах от него.

- Утречко, может, и доброе… только началось оно странно, - рассеянно отвечал принц, оглядываясь.

Про Золушку, которая стояла как-то боком и даже не поздоровалась, Люси мельком подумала: ну и воспитание! И шепотом у нее спросила:

- Куда принцесса после ванной-то пошла? Если ты с ней была, ты и отвечай!

- Да-да…- кивнула новенькая и вдруг брякнула: - Ваше Высочество, вы не поможете мне? Портрет надо снять ненадолго… а он - тяжеленный…

У Люси дух перехватило от такой дерзости:

- Свихнулась, деревня? Ваше Высочество, она новенькая, не извольте на нее внимания обращать… Где-то в глуши жила… не все понимает… Надо камер-фрейлину, да? Чтоб разобралась и с ней, и с картиной… Я позову?

Но принц не слушал - он, как зачарованный, смотрел на Золушку.

- Я сам разберусь… не надо никого, - сказал он медленно. - Ступай, ты свободна.

- Как прикажете, - отвечала Люси с поклоном. И пошла, оглядываясь, а на уме и на языке у нее вертелось про Золушку: "Вот малахольная…"

Когда они убедились, что Люси их не слышит, они громко рассмеялись, конечно… Золушка продолжала стоять на лестнице и оттуда напомнила с лучистой улыбкой:

- Так как же, Ваше Высочество? Я говорю - снять надо вашу матушку. Крюк, на котором держится Ее Величество, книзу повело… И стенка тут осыпается, долго все равно не провисит…

- Ну, артистка! - снова расхохотался принц.- Не заговори ты со мной, я и бровью не повел бы: ну служанка и служанка… Слезай же! Вот явится в самом деле камер-фрейлина и устроит тебе выволочку!

- А вы заступитесь? - спросила она. Конечно, по всем правилам ей уже полагалось обращаться к мужу на "ты", но она еще не умела, сам язык ее не умел… - Нет, я серьезно: не сегодня-завтра ваша матушка может упасть…

- Ну и что? Оставь. Вобьют новый крюк и вернут ее на место. Без тебя. Гораздо хуже, радость моя, когда падает наша репутация… Вот сейчас, например, она же падает…

- Почему? - Золушка села на верхней лестничной ступеньке.

- Да потому, что моя принцесса не знакома с такой работой! Веника никогда не держала в руках! Поняла?