Медовый месяц Золушки

Тут Лариэль заметил, что члены Совета передают друг другу и жадно разглядывают какие-то карточки. Всезнающий коротышка Прогнусси пояснил: это фото - не знакомая еще в Пухоперонии, но совершенно безобманная техника… сходство дает поразительное! А на этих карточках - одна и та же девушка в разных видах… Министр эстетики, разглядывая один пляжный снимок, заявил, что девушка - просто божественна… напоминает Афродиту, выходящую из пены морской…

Красавицу запечатлели по-всякому, во многих вариантах: вот она со своей собакой (пес был устрашающих размеров), а вот - с папашей: она пишет маслом пейзаж, а родитель заглядывает в мольберт через ее плечико. Родитель этот оказался не кем-нибудь, а Балтасаром, королем богатой и прогрессивной Фармазонии. Карточки прибыли сюда из фармазонского посольства, конечно… Тетя Гортензия знала, что с детства Лариэля опьяняли тюбики с красками, и радостно объявила: мало того, что принцесса Юлиана хороша собой, еще их сближает с Лариэлем общее увлечение искусством!

"Картинки" он потребовал сию же минуту передать ему в руки. Один-единственный голос маркиза Эжена де Посуле поддержал его: "бесстыдство с их стороны - подсовывать нам такую возбуждающую рекламу!" Но тут, видимо, маркизу сильно наступили на ногу, - он по-щенячьи пискнул и затих. Кто-то сказал, что из посольства пришло и совсем другое: счет за 18 лет аренды Кисломолочных островов! Полтора миллиона фуксов - не больше не меньше.

Тетя Гортензия разгневалась:

- Сутяга он, этот король Балтасар! У них целые озера отличного творога, он так и прет бесплатно, сам собою! - шумела она. - И протухал, пропадал бы псу под хвост, если б мы не брали его! Жмот!

Принц Лариэль из последних сил изобразил спокойствие, уверенность. Что ж, будем платить, никуда не денешься, - сказал он. Введем особый творожный налог на всех состоятельных людей. Растолкуем в печати, почему нет у страны другого выхода. И начнем с самого Совета Короны: каждый из присутствующих внесет по 12 тысяч фуксов, если без молочных продуктов он не представляет своего меню…

Нам, господа, всем придется туго… Моей семье тоже, представьте: жемчуга покойной королевы-мамы, подаренные принцессе Анне-Веронике Его Величеством, теперь надо будет со стыдом попросить у нее обратно и продать… Одни не поверили ему, другие не нашли в его словах утешения. Взгляды были все исподлобья, затравленные, недовольные… Еще бы: отстегивать по 12 000 своих кровных!…

Фото, о которых принц не забыл (не дал, например, Фуэтелю две карточки прикарманить!), были, наконец, собраны и лежали возле Лариэля. Не глядя, он стал брать каждую - и рвать ее.

- Вот мой ответ, господа… Мой ответ… Можете запихнуть его в шляпу господина посла!

Наступило молчание - запуганное, подавленное. В пяти или шести разных министерских головах бурей промчалась одна и та же мысль: "Узнает фармазонский папенька - войну, чего доброго, затеет…"

И - словно вестник этой угрозы, появился в дверях офицер. Те министры подумали: "Что-то уж больно скоро…" Дальше дверей офицер шагать не смел, а его голосовые связки оказались сегодня не в порядке: он попытался что-то доложить, но, если б на его месте докладывал лещ или окунь - результат был бы тот же! Генерал Гробани сделал значительное лицо и расправил плечи: плохие вести - ему принимать первому! Он объявил принцу, что должен отлучиться: за ним прибыл адьютант… Рассеянным жестом Лариэль отпустил его - генерал вышел.

Министр эстетики не удержал при себе того, о чем думали все:

- Теперь со дня на день жди беды… Какой ужас! Ваше Высочество, ну вглядитесь же получше: ведь ей-Богу, хорошенькая! - Фуэтель совал принцу те два припрятанных снимка. Они были у него грубовато отобраны, но порвать их Лариэль не успел…

- Садитесь, друзья мои…- позволил Его Величество. Оробевшей свой снохе сказал, чтоб и она села, а куда - не уточнил. Эжен Посуле схватил пуфик и понес для нее, запальчиво говоря самому себе: если все хамы или чурки, то он - джентльмен… пардон, но его воспитали так… Принцесса благодарно улыбнулась ему! О, ради такой улыбки можно всегда и везде носить для Ее Высочества пуфик, стул, кресло, трон - что угодно!…

Алкид Второй Уступчивый между тем объяснял:

- Мы ненадолго. Мы вообще-то и не собирались сюда. Но мне мой повар вдруг говорит: "А творожка, Ваше Величество, больше не будет… Это, говорит, я заявляю официально - как первый заместитель министра кулинарного искусства!" А лейб-медик и вовсе огорчил: без творога, дескать, королевская печень обходиться не может… Я, мол, за нее не отвечаю тогда! Вот из-за этого разговора я и был ВСТВОРОЖЕН!… Фу, черт, - обеспокоен… И вот приехал. Говорят, все это во внешнюю политику упирается? - взгляд короля перелетал, как испуганная бабочка, с одних министров на других, с лица на лицо…

Герцогиня Гортензия любила рубить правду-матку, рубанула и сейчас: верно, многое во внешнюю политику упирается, но еще больше - в гордыню и упрямство королевского сына!

Но Его Величество не услышал почему-то этих громко сказанных слов. Он ждал хороших, светлых известий! Таких никто не объявлял, и тогда король решил сам успокоить всех:

- А знаете, что мне наша принцессочка сказала, когда мы сюда ехали? Она умеет сама готовить творог! Своими ручками… из молока! Много раз, говорит, делала… - король засмеялся счастливо. - Мы спасены, по-моему! А по-вашему?

Пауза была и было замешательство.

- Я, конечно, не министр кулинарного искусства, даже не заместитель его, - с иронией сказала Гортензия, - но мне кажется, это не то… Для печени? Нет-нет. Одно название.

Авторитетный карлик Прогнусси тоже развеял ребяческие иллюзии:

- Ну, разумеется, смешно домашней стряпне тягаться с натуральным продуктом Кисломолочных островов, с его целебным действием!

А скрипучий чей-то голос добавил:

- Тем более что простокваши это касается тоже…

Прогнусси знал, старый лис: ободрить короля просто необходимо, не переносит он мрачных выводов. Должен что-то бодрое, положительное услышать, не то - через минуту будет скандал, истерика… И барон произнес:

- Ваше Величество, я позволю себе заявить: Совет Короны верит в своего молодого лидера! В его незаурядное политическое чутье, в его редкую для столь юных лет дальновидность… К этому я рискнул бы добавить удивительную, спасительную для всех нас способность принца ставить интересы королевства в целом превыше всего…

Едва ли принц слышал это ясно - он смотрел на Золушку. Затем - на фотокарточки, лежащие перед ним, порванные и уцелевшие. И опять - на Золушку…

- Может быть, я льщу принцу, господа? Или идеализирую его? - повысил голос грозный карлик и поглядел так, чтобы эти раскисшие и перепуганные министры соблаговолили поддержать его! Чтоб включили мозги, черт возьми, если это вещество не у всех еще протухло…

Тут Бум-Бумажо почувствовал: его минута настала. Он взял слово, чтобы перепеть на свой лад только что сказанное, во много раз усиливая. Король узнал, что "кризис на Кисломолочных островах делает его сына поистине героем нашего времени. Прямо на глазах, вот в эти минуты!". Была выражена уверенность, что королевская печень - в надежных руках… Равно как и желудки всех подданных пухоперонской короны вместе с их кошельками!.

- И заодно с казной, - вставил министр финансов. - Для казны наш принц может такое сделать… Никто такого не может!

И все загудели: с таким принцем не пропадем!

Король с надеждой и гордостью поглядел на Лариэля:

- Сынок, слыхал, что говорят? Вся держава на тебя смотрит, ты уж не подкачай. В общем, вы тут решайте, господа, а мы поехали. Давай, милая, разворачиваться. Доскажешь мне ту сказку, что начала… Ой, она столько сказок знает, моя невестушка! Но вы тут решайте этот вопрос принципиально! Да, сынок? Без этой, знаешь, интеллигентской мягкотелости… Успеха вам!

Немногие поняли сразу, какая мина была задета и приведена в действие в эту минуту. Принц стал багровым:

- Что? Повторите, пожалуйста, она не слышала! Тут, дорогая, похвалили тебя… великодушно. Ты вот что: увози, увози папу. Я уже скоро закончу тут…

Двери за креслом короля и Золушкой закрылись.

И принц стал допытываться, кто именно сказал его жене "вот умница". По его тону и виду можно было понять, что автор этой реплики будет иметь бледный вид. А потому - не спешил высовываться.

Тетушка Гортензия, сделав простецкое лицо, удивилась: а что - лучше было бы, если б про нее сказали - дура?

- Вы, тетя, из меня-то самого не делайте дурака! - отвечал принц, по-настоящему разгневанный. - Моя жена спросила: "Может быть, мне отсюда уйти?" - и ей на это было сказано, что она "умница"! Трусливо сказано, исподтишка! И мне желательно объявить автору этого комплимента, что он - гадина, вызвать его на дуэль и заколоть еще до обеда! Но он растворился. Вы, господа, спрятали его…

В этот момент вернулся мрачный, подавленный генерал Гробани. Тихонько… даже не все заметили, как он вошел.

- Так вот, имею честь сообщить, - подытожил принц с откровенной ненавистью. - Я от всей души презираю ваше сплоченное большинство, господа… и его дурнопахнущее мнение! Странная война.

Но эти слова не успели обратить их в пепел (а со стороны казалось, что должны). Это впечатление было перекрыто новостью от генерала Гробани:

- Господа! Они уже обстреляли наши полевые кухни! Мне только что доложили… Может, это и не война еще, но уже и не мир. Два часа назад, господа… Из какого-то неслыханного автоматического оружия.

Была немая паническая сцена.

- Наши растерянно захлопали из своих мушкетов, - продолжал старый вояка. - С таким же успехом могли бы - из рогаток мальчишеских…

Возмущенный голос Эжена де Посуле был единственным, кто отреагировал на эту новость вслух:

- Но, господа, это же дико! Так никто же ни к кому же не сватается же. Тем более, к женатому человеку…

Принц Лариэль сказал хрипло:

- Совет Короны окончен. Я устал.

В молчании расходились члены Совета… Задержался один только генерал, он склонился над принцем, который обессиленно сидел один у стола.

- Ваше Высочество…- начало было пробное, осторожное. - Вот мне лично нравится выбор ваш: славная, чертовски славная девушка, - признался генерал (моему бы шалопаю такую! - мелькнула в седой его голове завистливая мысль: его сын был женат уже в третий раз и опять не слишком удачно). - Красиво вы сейчас закончили: презираю, мол! Только это бесполезно, вы уж поверьте старому служаке. Все равно, что кисель бритвой резать. Все равно как мушкету нашему презирать их автоматическое оружие…

Генерал вздохнул и вышел. Принц продолжал сидеть.

Глава четвертая.

Про скачки с препятствиями, про эгоизм на пенсии, и про 40 000 кусочков, составляющих одного короля…

Про скачки с препятствиями, про эгоизм на пенсии, и про 40 000 кусочков, составляющих одного короля…

Король и Золушка с балкона наблюдали за принцем, который про делывал конно-спортивные упражнения, все более смелые с каждым разом… Королю нравилось! Параллельно своей загипсованной ноге он держал подзорную трубу. Звон копыт, отбивающих бешеный галоп, доносился сюда так четко, будто Лариэль скакал совсем рядом и специально для них, чтобы они оценили. На самом же деле он и не знал, перед кем выступает на красавице-лошади по имени Карма…

Неспокойно было за него Золушке.

- Для чего он ее на дыбы ставит?! Форсит просто? - спрашивала она свекра. - Или… или это он к сражению готовится? К войне?

- Скажешь тоже… Просто через что-то высокое мальчик норовит перепрыгнуть, - успокаивал ее больной король. - Не верю я, дорогуша, ни в какую войну, Балтасар ее сам боится: как только он победит нас, ему всех нас придется кормить! Ну а если все-таки… Тогда нам готовиться недолго: простыней на флаги нарезать да вывесить! Его Величество поманил Золушку к себе, чтоб доверить секретное:

- Мой генерал Гробани постоянно носит ее в портфеле - простыню на случай войны. Свояченица мне говорила… Слушай, а где мой чернослив?

- Уже кончился? Какой вы быстрый… я ведь недавно совсем приносила…

- А блюдо? Мельхиоровое блюдо - думаешь, я и его заодно слопал? Колесили мы с тобой на той половине, там и забыл…

Золушка сказала, что пойдет поищет блюдо, но Алкид Второй не пожелал ее отпустить: теперь уж нельзя его одного оставлять, теперь он в расстройстве!

- Да отчего же? Если все равно не верится вам, что они затеют войну?

- А само слово? Напоминание само? Ты что - мою нервную систему не знаешь? На нее такие вещи убийственно же действуют…

Ясно было: накатывал очередной приступ капризности. Семь или восемь таких приступов случались на дню. Одни были пятиминутными, другие растягивались на два-три часа и не давали покоя.

- Постановили же, - чуть не плакал больной, - ни плохих новостей, ни трудных вопросов! От них кости срастаются медленно или даже криво! Я болен, я в гипсе, я вне игры, я эгоист на пенсии! Я давно прошу, не могу допроситься: щадите своего короля, не докладывайте плохое! Мало ли что может случиться - я вовсе не мечтаю об этом узнать, если оно не радует!

И король привел пример: в городе холера, а дворец штурмует банда головорезов… к тому же, начальник стражи ночью повесился! Если прямо так и доложить, - впору с ума спятить… А как доложит опытный и чуткий слуга престола?

В городе все спокойно, Ваше Величество, заседает конгресс врачей, а прибывший к нам театр дает оперетку из разбойничьей жизни… Ночью начальник стражи на ней уже… что? - пове… се…или -си? Нет, -се! Повеселился!

- Вот оно как делается, чтобы не огорчать! Станешь королевой - требуй такого бережного обращения…

Вдруг свекор сменил тему:

- Никак ты, девочка, не поймешь, кто ты теперь есть… грозная же власть в твоих кулачках!…

- Помилуйте, - она засмеялась даже. - Что мне делать с ней? Особенно с грозной?

Король сказал: любая другая, окажись она в ее положении, давно бы ответила по достоинству "этой фармазонской кошечке". И спросил: не хочет ли невестка направить посылочку Юлиане, этой Балтасаровой дочке, которая на ее место метит? А в той посылочке, допустим, - мышь? Стал прикидывать: живую лучше? Или дохлую?

Будь Золушка неженкой, воспитанной в дворцовых покоях, она беззвучно, мягенько упала бы в обморок, вероятно. Но мыши не были в ее жизни самым страшным, она с ними даже играла иногда в отчем доме (больше не с кем было), даже музицировала для них!… Жаль, всего не объяснишь Его Величеству - он сам потеряет сознание, если такое услышит…

Во все глаза следила Золушка за гордой грациозной кобылой мужа (ох, и страдала же красавица Карма от его жестоких шпор! Но - боготворила седока, обожала, вот странность!), а до слуха доносились королевские нотации:

- Ты уж слишком безответна, так нельзя. Моя покойница, бывало, сервиз на сто двадцать персон поколотит, если что не по ней! Изумительно тарелки метала, земля ей пухом… Вот бы у кого тебе поучиться… Вообще-то я дал слово кое-кому, что буду совсем другие мысли тебе внушать. Ладно… замнем… Ты поскучнела что- то. Неинтересно со мной? О чем думаешь?

Она сказала: о Лариэле… о том, как трудно ему.

Тут они услыхали голос герцогини Гортензии: "Алкидушка! Друг мой!" - напевно звала свояченица. Золушка быстро сказала, что пойдет поискать блюдо с черносливом. В дверях они с герцогиней столкнулись, Золушка поклонилась приветливо, но та ничего не пожелала ей сказать, совсем ничего…

Едва свояченица приступила к обработке короля, он захныкал, что решительно не способен на такие вещи…

- Опять двадцать пять! - закатила глаза герцогиня. - Но ведь и сын ваш продолжает упираться… Нельзя же быть такими эгоистами в конце концов. Страна уже неделю сидит без творога!

- Не вся, не вся - я, например, получаю. И, знаешь, Гортензия, самодельный творог моей невестушки совершенно ничем не уступает…

- А страна ест одних гусей! - слова Гортензии звучали, как оплеухи. - Нельзя же только о себе думать! У всех изжога! Люди столовыми ложками хватают питьевую соду, чтоб гасить этот пожар внутри!… Нет, друг мой, вот вам последнее слово - не мое личное, а вообще всех патриотов: если принц Лариэль не найдет в себе решимости освободиться самостоятельно, - ему помогут!

- Что… что это значит?

- Сказать вам? Черным по белому?

- Не надо! Ни в коем случае! - до синеватой бледности перепугался король. Он любил, когда - золотистым, например, по голубому, и совершенно не выносил, когда черным по белому. - Постановили же - не огорчать… О, Боже… Мне лучше уйти в монастырь! Нет покоя… У меня давление скачет! У меня мухи перед глазами!

Герцогиня попыталась внушить ему (уже в который раз): не будь он рохлей и сделай что надо, - его уже лучшие профессора Фармазонии лечили бы. А там медицина - не чета здешней… Но он вцепился, как в якорь спасения, в эту свою няню и утешительницу! Незаменимую, видите ли!

В результате оказанного на него давления глава государства плакал, как дитя, навзрыд. Плач заглушал и слова герцогини, и его собственные. Хотя и с трудом, но можно было при желании разобрать, в чем его главная мука: у него нет своего мнения… он ни к черту не годный король…

- Все великие короли были как бы из одного куска сделаны… из одной глыбы. А я? Во мне бренчат сорок тысяч кусочков, мелких и пестрых, и каждый берет себе тот, который ему нужен. Каждый, кому не лень! Отпустите меня в монастырь! Отпустите!

Гортензия призывала его собраться, "вспомнить, какого он пола"… Напрасно: пола за собой король не признал никакого, сам себя клеймил прозвищем "интеллигент" - в общем, окончательно расклеился. А когда приступ самокритики пошел на убыль, Его Величество вытер слезы обеими ладонями и потребовал внезапно, чтобы Гортензия везла его к статуе Ипполита, деда его. Герцогиня уже готова была заключить, что у монарха "протекла и одновременно поехала крыша",но последовало другое объяснение, более жизнерадостное. У них, видите ли, с Анной-Вероникой идет такая незатейливая игра - один спрячет что- нибудь, другой ищет. Так вот, блюдо с черносливом король спрятал на голове статуи! Если не помочь снохе подсказками, она будет год искать это блюдо злосчастное! Поэтому - вперед! Туда, к дедушке Ипполиту!

Вне себя, ответных слов уже не находя, Гортензия направила туда кресло-каталку с носителем короны. Он был еще заплаканный, но уже повеселевший…

Глава пятая.

Про обстоятельства, которые любящих и любимых делают совсем чужими.

В начале 12-го часа он послал к молодой жене камеристку Терезу с прохладным сообщением: ждать его не следует, он будет всю ночь работать, ибо неотложных государственных дел - по горло…

Решалась судьба Пухоперонии - какие ж тут могут быть супружеские обиды? Она и не позволила себе этого… только носик ее порозовел на минуту-другую, но ни слезинки пролито не было. Она стала советоваться с Терезой: может, и ей не ложиться нынче, чтобы варить мужу кофе? Тереза удивлена была: помилуйте, да разве это Вашего Высочества забота? Разве некому приготовить чашку кофе для принца, ставшего у нас Первым Лицом? Спрошено это было с преувеличенным изумлением, и в тоне камеристки была еле заметная насмешка…

После этого разговора Тереза была отпущена, они пожелали спокойной ночи друг другу. Если б на этом месте была Люси-Не-Поддамся-Не-Проси, Золушка наверняка проговорила бы полночи с ней; а вот с Терезой такой дружбы не получалось…

Один раз она спросила мужа: а нельзя ли перевести Люси на должность камеристки? Чтобы не кто попало был постоянно рядом, а симпатичный тебе человек, с которым тянет поговорить по душам… Просьбой этой принц был озадачен. Этот пустяк вызвал складки у него на переносице… те складки, которые она называла "государственными" (заметила, что именно державные заботы, повалившиеся на мужа, как снег с крыши, вызывают их). Однако, Лариэль обещал ей распорядиться насчет Люси… обещал - и забыл, видимо. Ничего не изменилось. Такой души, чтобы постоянно и доверчиво можно было общаться с ней, не появилось…

Как? - воскликнет кто-нибудь, дочитав до этого места. - А сам Лариэль? Какие-такие подружки нужны двоим, влюбленным столь пылко и беззаветно, как принц и Золушка?!

Вроде бы, так. Но у нее, мы знаем, появилось много забот с больным капризным королем, чьи кости (и чей характер) такими хрупкими оказались, такими ломкими… А у Лариэля были высшие и свехтрудные заботы теперь: он страну спасал! И знал, что передоверить эти спасательные работы просто некому… Молодожены стали не так уж часто видеться в последние дни. И в последние ночи, как видим. Если рассказывать все без малейшей утайки, надо признать: ничего особенно нового Тереза не доложила принцессе в двенадцатом часу…

А не пора ли, между прочим, вспомнить об одном мальчишке, посланном в Пухоперонию с деловой командировкой? Своевременная, знаете ли, мысль… Потому что он уже действовал, этот командированный, если угодно знать! Прочем - действовал сногсшибательно! Что именно он делал - те, которые запасутся терпением, прочтут где-то в середине этой главы…