Русская фэнтези-2008

Словно в один момент они преодолели некую преграду, и воздух сразу, скачком, похолодал и напитался сыростью той влаги, что была здесь повсюду, но ни Филипп, ни безымянный брат не заметили этого, потому что другое чувство согревало их в эти минуты. Они спускались, и глухой шум, исходящий откуда-то снизу, все нарастал и нарастал. В самом низу он превратился в грохот, мощную лавину людских голосов, проникающую из Главного предела, но даже он не мог пересилить Истинный Голос, звучавший внутри Филиппа. Он вошел в зал и занял свое место вслед за братом-распорядителем. Как и полагалось Воину-Очистителю, он занимал отдельное место в одной из природных ниш. Он был вторым, двоих Очистителей еще не было. Обряд только начинался. Впереди предстояла долгая молитва. Слова, обращенные к Богу, еще долго будут звучать из уст Жреца-Советника, и повторяемые многократно братьями, собравшимися здесь в зале, еще долго будут отдаваться эхом меж этих стен, прежде чем Бог услышит их и даст знак. А Асассен уже был услышан, и все, что совершалось здесь сейчас, было для него уже пройденным: не первый раз предстояло ему быть участником действа, а последний. Если Советник Рош прав, то судьба его круто изменится с сегодняшнего дня, а пока… он ожидал начала самого Ритуала, и это будоражило его сверх той меры, что положена была Служителю.

Увиденная несколько лет назад церемония поразила его воображение, тогда еще несколько дней ему казалось, что произошедшее нереально. Но это было суровой необходимостью. Ведь остальные братья, души которых ожидали по ту сторону земной жизни, должны были наконец вернуться в мир… потому что время пришло. Но кто же им уступит место свое? Когда-то давно народ страны Атлас, сгорев в Большом огне, ввергнул себя затем в морскую пучину и тем самым принес великую жертву и спасение всему роду людскому. Но люди забыли Истинного Бога, и души их остались такими же мелкими, как на заре времен. И Бог снова призвал своих верных сыновей, что покорно ждали своего часа по ту сторону вечности. И Избранные, те, кому довелось воплотиться здесь, призваны были вернуть в этот мир своих собратьев для того, чтобы возродить на земле попранное людьми Царство Справедливости. И лишь отправив в потусторонний мир людскую душу, совершив предварительно очистительный обряд огнем и водой, можно обменять ее на чистую душу потомка народа Атлас. Каждый раз, когда умирает очередная жертва Ритуала, где-то на земле рождается ребенок с душой Избранного. Во имя Его.

Об этом сейчас молился облеченный высшей мудростью член Совета на алтарном возвышении, и каждый знал это, хотя сами Слова оставались темными для рядовых братьев, только для узкого круга посвященных открывался древний язык, письмена, знания, тайны. Филипп еще не принадлежал к этому кругу, но уже знал, что вскоре и ему будет оказана такая честь, и это приятно волновало его снова и снова. Да и церемония с каждым разом нравилась ему все больше и больше. Сознание своей мощи завораживало, а величие возложенной на него миссии возносило, приводило в сладкий экстаз. Имя ему — Божья Длань, Очиститель душ.

Голос, раздававшийся с алтаря, смолк, молчание воцарилось под сводами пещеры, и Филипп рывком открыл глаза. Жрец замер неподвижно, раскинув крестообразно руки, обратив свои ладони вверх. В полной тишине он медленно воздел их к небу и плавно опустил, указывая на отверстие в середине пещерной залы, между алтарным возвышением и скоплением членов Братства. Нарастающий гул прокатился под сводами. Бог ожидал свою жертву.

Филипп оглянулся. Кроме четырех Очистителей, в нише, не предназначенной для рядовых братьев, появилось еще пятеро. Трое носили такие же позолоченные маски, как и Советник Рош, Жрец этого собрания. Но Филиппу было сейчас не до них. Он ожидал сигнала от братьев-распорядителей, смиренно приютившихся у самой стены, за спинами облеченных высшей силой. Один из них сделал несколько шагов вперед и почтительно шепнул что-то одному из Очистителей, но не Филиппу. Значит, его очередь еще не пришла. Другой брат пробежался по зале с факелом, и четыре огненных ручья разлились в четыре стороны от чернеющего в середине пещеры отверстия. Воин, черед которого пришел первым, вступил в один из очерченных огнем секторов, южный, прошествовав туда мимо сгрудившейся толпы братьев из своей ниши. В руках у него уже была обоюдоострая пика, поданная услужливым распорядителем. Вслед за этим двое дюжих братьев выволокли туда же упирающуюся фигуру и с силой выбросили вперед, навстречу своей судьбе, и третья стена огня возгорелась, отделяя двоих от остальной части пещеры. Никто, кроме Очистителя и жертвы, не мог преступить огненных границ, ибо начался Ритуал Очищения.

Пламя стояло так весело и высоко, что фигуры тех двоих, что находились внутри, казалось, плыли и плясали вместе с его языками. С трудом можно было разобрать, что там происходило, но Филиппу это и так было ведомо, ибо не в первый раз приходил он в этот зал Воином-Очистителем. Все то, что там происходило сейчас, его не касалось. Он снова закрыл глаза и не видел, как теснимый облаченным в латы и вооруженным ритуальным оружием Воином, человек с криком ужаса сорвался наконец в широкую яму в центре залы. Он только слышал, как под сводами раздался рев нескольких десятков глоток. Бог принял жертву. Филипп не видел, как тотчас же опало пламя, и первый из Очистителей вышел из круга. Он лишь ждал своей очереди, и приятное возбуждение терзало его грудь. Еще дважды слышал он радостный рев, прежде чем брат-распорядитель прошептал на ухо два заветных слова.

Ему была оказана большая честь, сегодня он замыкал Магический круг. Сегодня впервые. Хотя если ему отведут место в высшем кругу Посвященных, то последний раз суждено ему войти в огненный круг Очистителем душ. Оружие вложили в его руку, и он прошествовал в западный сектор, что еще не видел своей сегодняшней жертвы. Теперь он был спокоен, и Голос звучал очень отчетливо, только Слова не были знакомы ему. Голова разламывалась от боли, но эта боль почти не мешала, она словно существовала где-то рядом, в Филиппе, но не в Асассене. Глаза видели все происходящее немного нечетко, но так часто бывало с ним. Это также не должно было помешать. Жертву тащили сразу трое. Она разительно отличалась от прошлой. По странной иронии судьбы, в прошлый раз ему достался священник, который все ползал по каменному полу пещеры с перекошенным от ужаса лицом и смешно цеплялся за свой молитвенник, который ему зачем-то оставили. Этот же мужчина был немалого роста и крепкого телосложения и сопротивлялся так яростно, словно и не сидел несколько дней в подземелье без пищи, чтобы очиститься перед обрядом. Упав от толчка в спину, он вскочил и собрался было отбежать в сторону, но стена огня тут же отделила его и Филиппа от всех. Кроме Бога. Он вскочил, чтобы дорого продать свою жизнь, еще не понимая, что ему оказана большая честь. Ведь жертва не выбирается случайно среди недостойных, на нее падает Божий взор и находит этого избранного. Иначе его смерть будет напрасной.

Филипп приблизился, и человек отбежал в сторону, но пространство для маневра было невелико, и расстояние между ними, несмотря на немалую ловкость жертвы, быстро сократилось. «Гийом? — отметила часть сознания Филиппа с некоторым неудовольствием. — Он все-таки сунул свой любопытный нос куда не просят… А я просил дядю проследить… Будто чувствовал». Мысли проносились внутри обрывками, они нарушали спокойствие, и Голос слабел. И легкое сожаление о Гийоме, что один был верен ему все эти годы, тоже затемняло суть происходящего. А Гийом метался туда-сюда с неиссякаемой прытью, еще бы, ведь он приехал только сегодня и не был очищен, как положено. Время шло, и Филипп начал сердиться. Он представил, что все его движения подобны молнии, и кинулся на Гийома. И в этот момент поведение бывшего камердинера Филиппа изменилось. Теперь он явно понял, что ему суждено умереть, но был человеком бывалым, даже отпетым, случалось ему и воевать, и смотреть в лицо тому, что люди называют смертью. И он сам кинулся на обидчика, готовясь дорого продать свою жизнь.

Между вооруженным и безоружным разгорелась нешуточная схватка. Гийом был не прост. Его долго носило по свету, он почти не скрывал, чем зарабатывал на жизнь до того, как попасть в услужение к отцу Филиппа, и будь Филипп менее обучен или слабее духом… Как знать… Может, обычный Ритуал в стенах этой пещеры имел бы сегодня странный исход. Но Филипп был искусен, а сейчас, Божией милостью, еще и силен необычайно, и не было для Гийома другого исхода. Исколотый, истекающий кровью, он стоял на самом краю, балансируя, до последнего сопротивляясь, словно надежда выжить все еще не покидала его. И только тут он первый раз выкрикнул в лицо, одетое маской в форме Солнца:

— Мерзкий ублюдок! И тебе пустят кровь, придет время!

Непонятно отчего, но Филиппа взбесил этот возглас. Сколько всего такого и не такого он переслышал уже от этих людей, но брань, исходившая от бывшего слуги, привела его в ярость. Вместо того чтобы довершить начатое одним ударом, столкнув жертву в яму, он резко полоснул концом своей короткой пики по руке, надорвав рукав и перчатку и разрезав мышцу почти до кости, но не почувствовав никакой боли. «Вот тебе моя кровь», — злобно прошипел он, нацеливаясь ударить, и вдруг увидел, что мрачная решимость на лице Гийома сменилась крайней растерянностью. Он смотрел на взрезанную руку Филиппа, и сам Филипп невольно перевел взгляд на нее. Растерзанная кожаная перчатка с нанесенными на нее медными пластинами обнажила указательный и средний пальцы. И на среднем пальце пребывал перстень-печать Филиппа, который он почему-то сегодня не снял и почему-то не заметил этого. Что-то вдруг принудило его невольно замереть с оружием наперевес.

Гийом медленно перевел полный растерянности взгляд на маску в форме Солнца, которую видел перед собой. Неуверенно, словно пробуя слова на вкус, он спросил:

— Господин? Это вы, господин?

И еще прошло несколько томительных секунд внутри ярких сполохов пламени, которые отгораживали последнего Очистителя и его жертву от остальных. За эти мгновения в лице Гийома снова что-то изменилось. Филипп привык видеть ужас в этот последний миг в глазах своих жертв, но человек, стоявший перед ним, больше не чувствовал страха, потому что уже был мертвец. Он вздохнул тихо, словно расслабился, и вдруг сказал отчетливо, без злобы и вообще безо всякого выражения:

— Что же ты делаешь, мерзавец?

Он посмотрел на Филиппа, и тот задохнулся. Ибо не было ни злобы, ни ненависти, ни ужаса в его лице. В глазах его были твердая решимость и всепоглощающее спокойствие. И жалость к нему, Филиппу, и боль за него. Он знал, что будет, и знал, что будет именно так, и принимал это. Филипп уже видел эти глаза. Одни из десятков тысяч земных глаз, что смотрели на него совсем недавно, которые он ни с чем не мог спутать, ибо они навеки запечатлелись в душе. Глаза Бога. Конвульсия прошла по его телу, он дернулся и невольно ткнул Гийома своей пикой, которая так и оставалась зажатой в его руках и направленной в грудь жертвы, и тот с криком полетел вниз. За ревом толпы Филипп не расслышал всплеска, но знал, что он был, и что механизм уже приведен в действие, и тяжелая деревянная решетка уже поползла из отверстия в стене колодца, чтобы отрезать всякую возможность высунуть голову из воды для тех, кто уцелел после падения. Очищение водой погружало жертву в пучину и довершало смертельный Ритуал.

Огонь опал за спиной Филиппа, но он продолжал стоять на краю колодца, не понимая, что же произошло. Он сейчас так ясно видел глаза Бога! Он же случайно… Он не посмел бы этого сделать… Кого же он убил, сбросил туда, вниз? Он зашатался, потому что внезапно почувствовал всю тяжесть боли в голове, которая вдруг обрушилась на него. От такой боли можно сойти с ума, пришло ему в голову. Кого же он убил? Гийома или… Но он же видел, хорошо видел, не мог обмануться! Жрец возвысил голос за его спиной, братья явно недоумевали, почему он не выходит из круга, а он лихорадочно пытался сообразить хоть что-нибудь. «Поговори со мной! — возопил он мысленно. — Скажи, где ты?» Но Голос в его голове молчал, и исчезло это ощущение силы и легкости, которое всегда сопровождало его вместе с Голосом. «Он молчит, — в панике подумал он, — он молчит. И это я убил его». Но потом пришла другая мысль: «Но я же сбросил Гийома? — Он уже ничего не понимал. — Но из него смотрел на меня Бог его глазами». Его глаза, глаза Бога, снова его — картинки сменялись в памяти Филиппа с оглушительной быстротой. Он уже твердо знал, что убил их обоих: и Бога, и Гийома, — и новая, смутная еще догадка обдала его волной ужаса. Он лихорадочно попытался вспомнить глаза хотя бы одной из своих прошлых жертв и не смог. Наверное, никогда не смотрел в них так, как надо. Руки мелко тряслись. «Только сейчас или всегда, каждый раз?» — плавал в воспаленной голове жуткий вопрос.

К нему подошел брат-распорядитель, тронул за плечо, Филипп судорожно обернулся и испугался. В отсветах почти догоревшего пламени на него таращились безглазые маски, а гул множества голосов, который внезапно ворвался в его сознание, ударил по его больной голове, словно молотом. Тут он почувствовал какой-то толчок изнутри и понял: они еще живы. Их можно еще спасти. Он чувствовал это, словно не Гийом, а он приник к решетке снизу, глотая ртом воздух. Он боролся до конца, и Филиппу должно было бороться. Филипп кинулся к Советнику Рошу, который еще стоял на своем возвышении и ждал только ухода из Магического круга, чтобы продолжить церемонию.

— Прикажите убрать решетку, — крикнул он так яростно, что каноник отпрянул и, споткнувшись о какой-то выступ, полетел кубарем назад. Спасло его только то, что падать было невысоко.

Братья испуганно замерли, тишина буквально свалилась сверху, придавив всех, находившихся в зале и видевших эту безумную выходку.

— Уберите решетку, — уже в полной тишине выкрикнул Филипп, подскакивая к лежащему Советнику. — Вы не знаете, что делаете! Кого убиваете!

Маска свалилась с каноника Роша во время падения, и глаза его пронзили Филиппа со злобой и, главное, что поразило Филиппа, со страхом. И тут он понял: все он знает. Это Филипп не знал, вот эти, у него за спиной, не знают, по крайней мере многие из них… А вот этот — знает. Слишком многое стало теперь ясно. Избранные! Великая жертва! Он чуть было не воткнул свою пику сразу ему в горло, но вовремя сдержался.

— Убери решетку, — процедил он, нагнувшись над каноником и приставив к его горлу пику. — Или умрешь.

— Брат… — начал было тот притворно вкрадчиво, задыхаясь, однако, от ярости.

— Решетку! — взревел Филипп, надавив на горло. И тут приступ боли внезапно лишил его сил на мгновение, и этого мгновения хватило канонику, чтобы отпихнуть Филиппа в сторону, вырвавшись из его ослабевших рук.

— Он сошел с ума, братья! Хватайте его, спасите его, — крикнул он, кинувшись в сторону братьев.

Не менее полуторы дюжины людей кинулись сразу к Филиппу, но тот уже оправился от минутной слабости и вскочил на ноги. Ненужная маска мешала, и он отшвырнул ее в сторону, схватил свою пику наперевес и бросился на них. То ли безоружность помешала им справиться с задачей, возложенной на них Жрецом, то ли вид Филиппа, который и вправду был страшен в тот миг, испугал их, но все они вдруг остановились и попятились. А когда увидели, что он уже рядом — обратились в бегство. В зале поднялась паника. Филипп прорывался к Рошу, несколько человек попытались схватить его, но были ранены. У него почему-то не поднялась рука проткнуть их насквозь. В пылу схватки он потерял Роша из виду.

Они сбежали и вернутся сейчас с оружием, понял он. Его убьют. Не это ужасало его, ведь сам он сделал это уже не один раз. Он давно уже мертвый. Страшно было за свою душу. Да, они вернутся и убьют его. А они все еще там… в колодце… Он остановился. Если бы только убрали решетку! Там несколько отверстий, ведущих в шахту колодца, одно из них прямо над водой, на высоте в пол человеческих роста. Оно ведет к выходу из пещеры. Он над Ильмой, невысоко. Можно уйти по реке. Конечно, это трудно, почти невозможно ночью, зная характер Ильмы, но все же это единственный шанс. Они бы могли спастись, подумал он. Но решетка!

И тут он понял, что остался один в зале. Все наконец разбежались, как крысы, но они вернутся. Он чувствовал, что они уже возвращаются. Он подошел к колодцу и наклонился.

— Гийом! Ты жив? — прокричал он туда.

Ему показалось, или он что-то расслышал? Выпрямившись, Филипп обвел глазами ритуальный зал, которому так много посвятил и ради которого пожертвовал своей душой, и плюнул в сторону алтаря. Затем бросил оружие и, решившись, с закрытыми глазами бросился в зияющий проем.

Странно, но он не лишился чувств от удара и боли, хотя части решетки, сломавшейся под весом тела, облаченного в латы, пробили в нескольких местах плоть. Только ничего не было видно. Наверное, темно. Он услышал какие-то звуки сквозь пелену боли, понял, что это Гийом, которого он, по счастью, не добил окончательно при своем падении, и обрадовался. Дышать было мучительно больно, что-то пузырилось на губах. Но он сделал усилие и выдавил:

— Ход… Река… Беги…те.

Может, ему показалось, что он сказал это.

Его руку определенно кто-то трогал. Он снова выдавил:

— Пе…чать возь…ми. От…цу… Ска…жешь… все. Про… них-х.

И на этот раз был уверен, что его услышали, потому что сам разобрал, как Гийом причитает рядом: «Господин! Господин Филипп!» И хватает его за руки.

— Ско…рей.

Он попытался требовательно шевельнуть рукой, и это ему удалось. Хорошо, что почти весь в воде, не так больно, подумалось ему.

— Они… И…дут, — снова шевельнул он рукой и подумал с усталостью и раздражением: ну что же он не шевелится, ведь все трое погибнем так.

Но Гийом и сам понял уже, или услышал что-то оттуда, сверху. Филипп по-прежнему ничего не видел, но чувствовал, что с его пальца стянули перстень-печать и что решетка, точнее то, что осталось от нее, заходила под Гийомом, когда он оперся на нее, чтобы проникнуть в ход. Он еще медлил. Филипп чувствовал, что он не уходит, еще там.

— Мо…ю душу… спа…си…те, — продавил он последний раз через себя и почувствовал, что Гийом исчез.

Ему не удалось вздохнуть с облегчением. Ему вообще больше не удавалось вздохнуть, получались лишь какие-то судорожные подергивания. Но он ощущал его, это облегчение, потому что знал, чувствовал, как может чувствовать только человек, который уже где-то между мирами, что Гийому должно повезти, и им в этот раз непременно суждено спастись.

Алексей Молокин

Коробейник (Трое из сумы)

1

Да, ничего не скажешь, не просто выжить в наше время! Чем только люди не занимаются, чтобы заработать себе на пропитание. Сколько новых, невиданных раньше профессий породило настоящее, и сколько их еще породит грядущее! Аж дух захватывает. За примерами далеко ходить не надо. Вон сосед Савкина раньше работал кадровиком в пожарной охране крупного завода. Должность вроде бы и не пыльная, всю жизнь бы кадровал, до самой пенсии, но время рассудило по-иному. Постоял немного кадровик на бирже труда, а потом принялся искать в себе скрытые таланты. И что бы вы подумали — нашел ведь! Открыл он в себе талант собачьего парикмахера. Очень, между прочим, востребованный обществом талант. Поначалу, конечно, на бродячих псах тренировался. Те уж прятаться от него стали. Идет, бывало, бывший кадровик по улице, а бродячие собаки от него так и шарахаются, так и порскают в подворотни и подвалы. Только кадровик упорный попался, с утречка, как на работу, топал на ближайшую свалку, а там замаскируется под честного бомжа, собачки от него ничего дурного, кроме обычного пинка, не ожидают, расслабятся, значит, а он — хвать беднягу, и давай стричь, только клочья летят. Кусали, конечно, не без этого. Опасная это профессия, скажу я вам, собачий парикмахер, или, как он теперь себя называет «сучий визажист». Но до «сучьего визажиста» ему знаете, сколько пришлось всего вытерпеть? Не знаете? То-то! Конечно, когда дело дошло до породистых домашних псов, оно полегче стало, потому как породистый пес, он — существо зависимое, он ради миски жратвы и не такое издевательство над собой готов терпеть. Не каждый, конечно, но многие, очень многие… Как и люди.

А теперь, конечно, «визажист», да еще «сучий», поди-ка возьми его за рупь двадцать, он за рупь двадцать и «здрассте» не скажет. Да, непрост путь к благосостоянию, и у каждого он — свой!

Так думал Савкин, сидя на лавочке возле своего сарайчика-мастерской. Думал, думал, а потом решил, что хватит думать, действовать пора, а то жрать очень хочется.

Тут упомянутый сосед на своем «лексусе» подъехал, пузо из-за руля выпростал и, не глядя на Савкина, прошествовал к подъезду. Обидно Савкину стало, сколько вместе выпито, а теперь сосед его даже вроде бы и не замечает. Одно слово — визажист. Сучий.

А в «лексусе» радио играет. Музыка вроде незнакомая, да и не музыка вовсе, а так, кряк-бряк, а вот слова, если прислушаться, — русские. Очень даже знакомые слова, про коробочку, которая «эх, полным полна».

Савкин и раньше не любил эту песню из-за ее аморального содержания, а в новом исполнении она ему и вовсе отвратной показалась. И вовсе никакой романтики, разве что предельно ясно, как дело было. Приехал заезжий барыга, да и спортил девку, а та-то дура рада стараться… Хотя, с другой стороны, и девка тоже хороша! Разорила предпринимателя вчистую, а сама взяла один только бирюзовый перстенек. А ситец и парча куда, скажите на милость, подевались? Ясное дело, подстава! Заманила молодца в рожь высокую, клофелинчика в брагу плеснула, а тут и подельники подоспели. Типичная подстава!

Но песня хоть и паскудная, а на мысль Савкина навела.

— А не податься ли мне в коробейники? — подумал изобретатель, и сразу ему эта идея понравилась.

А что? Работа на свежем воздухе, ходишь, бродишь себе по России, от деревеньки к деревеньке, от села к селу. Душой отдыхаешь, да заодно и прибыль имеешь. Чего еще надо?

Всего-то расходов — короб да товар, но товар можно у знакомого барыги на реализацию взять, хотя бы под этот вот самый сарайчик, а там прибыль пойдет, дело само собой расширится, и заживет тогда Савкин…

А что, плечи свои, ноги свои, товар заемный, остальное тоже свое, главное от клофелинщиц подальше держаться.

Пошел Савкин на рынок и прикупил там у одного деятеля, тоже, между прочим, умельца, подходящий лубяной короб. Метр этак на метр. И метр в глубину. Товару разного набрал для пробы. Водочки, бражки, селедки в банках, в общем, много чего. И все в долг. Погрузил все это в коробочку и попытался поднять. Раз попытался, два попытался — никак. Коробочку и от земли-матушки оторвать не получается, не то что по родимой сторонушке с этакой тягой на плече круги нарезать. Видно, непростые люди были эти самые офени-коробейники. И не зря они на блатном языке разговаривали, потому что от такой тяги одни только ругательства на ум и приходят, больше ничего.

Понял Савкин, что вот-вот накроется его затея лубяным коробом, а сарай-то уже заложен, товар закуплен, и куда теперь деваться прикажете?

Сел Савкин на лавочку около сарайчика, закурил сигаретку и стал думу думать. И придумал-таки!

И надо-то всего-навсего соорудить самый обыкновенный телепорт. Чтобы передатчик находился здесь, в сарае, в котором основные товары хранятся, а приемник — в коробе, то бишь в суме. И как он сразу не догадался?

Насчет телепортов Савкин был весьма осведомлен. Не отставал от жизни, почитывал-таки всякую литературку, в основном фантастическую, там этих телепортов, извините, как пустых бутылок на стадионе после футбольного матча между растюпинцами и зарайцами — видимо-невидимо. И что характерно, все как один действующие. Есть побольше, есть поменьше, есть индивидуального пользования, есть платно-коллективные, вроде нынешних туалетов. Платишь денежку, находишь свободное очко и, пожалуйста, телепортируйся куда хочешь. Можешь один, а можешь с конем, если тебе по сюжету конь полагается. В общем — нет проблем!

Только вот как действуют эти устройства — про то нигде не написано. Молчат авторы, сговорились, наверное, гады!

Савкин еще немного погонял мысли по извилинам и решил, что на практике он, конечно, такую штуку соорудить, наверное, может, но теория явно хромает, а тут, похоже, без серьезной теоретической базы не обойтись.

И отправился Савкин к знакомому профессору Гешефт-Карасикову, Павлу Ивановичу, тоже, между прочим, народному умельцу, правда, приезжему. Вообще в Растюпинске народным умельцам было раздолье. Это в других местах их за людей не считали, а в Растюпинске относились с пониманием. Сами такие.

2

Павел Иванович нрав имел беспокойный, хотя и слегка ушибленный, поскольку в результате интриг завистников в свое время потерял кафедру в каком-то престижном институте или даже университете. Дело в том, что долгое время профессор работал, и весьма, кстати, небезуспешно, над технологией производства водки на основе живой воды, которую сам профессор с гордостью именовал «живодка».

Изобретение Гешефт-Карасикова сулило родной державе невиданные перспективы. В самом деле, если спирт бодяжить не простой водой, пусть даже и не из-под крана, а живой, то, во-первых, начисто исчезнут все проблемы, связанные с похмельем. Во-вторых, ныне бесполезные для общества алкоголики автоматически преобразуются в самых деятельных и высокоэффективных членов общества. Ну а в-третьих — сами понимаете, в-третьих, нас ждет неминуемое процветание с последующим лидерством в мировом сообществе. Не говоря уже о таких положительных побочных эффектах, как демографический взрыв и возвращение всевозможных уклонистов в ряды родимой армии. При условии, конечно, что положенные солдатам ежедневные сто граммов не будут безответственно расхищены большими дядями из армейского руководства.

Простодушный ученый имел неосторожность представить своей проект на суд соответствующих экспертов, присовокупив к пухлому научному отчету ящик собственноручно разбодяженного им из технического спирта и, естественно, живой воды напитка.

Реакция была бурной, хотя и не совсем той, которой ожидал уважаемый профессор.

Члены экспертной комиссии отчет читать, естественно, не стали, сославшись на крайнюю занятость и отсутствие свободных объемов головного мозга, в которых профессорские научные изыски могли попросту не уложиться, однако халявного угощения отведали.

После чего уважаемые эксперты, среди которых, между прочим, был один девяностолетний академик, два заслуженных деятеля искусств неопределенной сексуальной ориентации, а также престарелая примадонна, полностью утратившая матримониальные наклонности, для начала, видимо, на радостях, устроили недельную оргию. Даже и не подумав сделать передышку после оргии, академик женился на трех своих секретаршах и одной аспирантке, совратил всех мало-мальски годных к употреблению сотрудниц вверенного ему института, и в этой теплой компании, распевая «Эво-эвое!» на древнегреческом, сбежал в джунгли Мадагаскара строить город вечной любви и молодости. У деятелей искусств исправилась ориентация, но при этом необратимо рухнула репутация. О примадонне и вовсе говорить нечего. Мало того что она снова запела, да еще как! Буквально возродившаяся женщина начисто затерроризировала все мужские подтанцовки родимой эстрады. Выписанные в пожарном порядке негры и ямайцы после очередного концерта с примадонной спешно собрали свои барабаны и набедренные повязки и рванули восвояси, забыв даже про причитающийся им гонорар.

Естественно, после таких событий профессору и сниться не должно было положительное заключение на его изобретение.

Гешефт-Карасиков был, однако, упрям. Или наивен, что зачастую одно и то же. Он продолжал бомбардировать влиятельных и не очень лиц письмами, в которых разъяснял пользу, которую может принести измученной похмельем стране внедрение его детища. И нарвался-таки! А чего вы хотели?

Сначала профессором заинтересовалась пивная мафия. Потом рассольная. Когда к прессованию несчастного ученого подключились производители препарата для мужчин «Носорог» при поддержке наркологических клиник, несчастный ученый сдался, бросил кафедру и эмигрировал в Растюпинск, городок, известный своей тишью, гладью и прочими достоинствами, при определенном сочетании которых, как утверждают знающие люди, нечистая сила начинает усиленно плодиться и размножаться. Среди безразмерно талантливых растюпинцев профессор выделялся разве что знанием теории, а в практике некоторые обитатели городка могли еще ему и фору дать, так что на общем чрезвычайно высоком креативном фоне ученому легко удалось затеряться. Влившись в свободное от научных и прочих предрассудков растюпинское общество, Павел Иванович понемногу оправился, хотя некоторая затюканность в его натуре пока еще оставалась. Отдельные душевные травмы лечатся, увы, не сразу, как говорится, в душу обгорелую нужно лезть с лаской. А лучше и вообще не лезть.

Вот к этому-то гордому, но слегка горбатому душевно человеку и отправился наш Савкин.

Профессор, однако, встретил его весьма приветливо. Быстренько разбодяжил пол-литра метилового спирта живой водой, поставил на стол огурчики, порезал колбаски, как же, брат-изобретатель пришел, пусть и эмпирик в доску, но все-таки свой человек, не эксперт какой-нибудь малахольный.

Мужикам, которые каждые полчаса стучались в профессорскую дверь в надежде получить ковшик-другой натурального продукта на халяву, профессор неизменно отвечал, что занят, в данный момент они с коллегой решают важную научно-коммерческую проблему, кидал в несчастных страждущих пустые и полные бутылки, в общем, всячески просил не отвлекать. Мужики ловко увертывались от пустых бутылок, тихо ссорились из-за полных, потом мирились по трое и устраивались на травке аккурат под профессорскими окнами. Ждали и слушали. Интерес к научно-коммерческим проблемам в славном Растюпинске был велик, хотя и не совсем бескорыстен. И вот что они слышали:

— Кватернионы… Клетка жорданова… циклическая. Ковариацип… Многочлен, аннулирующий оператор Гильберта… Алгебра Кэли. Отношение делимости… НОД и НОК, Алгоритм Евклида… Символ Лежандра… Суммы Гаусса и квадратичный закон взаимности… Ковариация… Кольцо градуированное… Лежандр… Гамильтон…

В общем, все понятно. Дорвался практик до теории, теоретик до практики, а всем известная Маня — до груш.

Мужики, смекнув, что при таком раскладе всякое может приключиться, подхватились и шагом-шагом из-под профессорских окон куда подальше. И правильно сделали, потому что сырая, несформировавшаяся теория, как известно, лупит по площадям, словно чудо-младенец, дитя-карбюратор, не ведающий добра и зла. Бьет, не разбирая, кто прав, кто виноват, а кто и вообще ни при чем. А из окна доносилось:

— Китайская теорема об остатках… Класс вычетов по модулю… Символ Лежандра… Симметрическая алгебра… р-сингулярный множитель…

Жуткое дело!

В общем, когда Савкин вырвался наконец от профессора, его явственно пошатывало. В сумерках брел он по пыльно-золотистому летнему Растюпинску, не обращая внимания на встречных-поперечных, так что чуть было не попал в неприятную историю. Уже на подходах к родимому дому перехватила изобретателя компания веселых бритоголовых молодых людей, перехватила, и давай глумиться-куражиться.

— Эй, — кричат, — папаша, дай телефончика, позвонить хоцца так, что выпить не на что, не то что кольнуться-ширнуться!

Бездарно так прикалываются.

Савкин повернул к ним просветленное лицо с уставленными внутрь себя глазами, а потом как скажет:

— Ковариацип!

— Че? — удивились встречные-поперечные. — Че ты там базлаешь?

— Ковариацип! — снова позвал Савкин. — Клетка жорданова!

Тут молодые люди испуганно уставились куда-то за савкинскую спину, потом переглянулись и опрометью бросились бежать прочь.

«Наверное, они до сих пор никогда не видели Ковариоципа», — подумал Савкин, присел на лавочку возле подъезда, закурил и позвал:

— Ковариоцип-цип-цип…

Кто-то затрепыхался в сгустившихся сумерках, словно петух спросонья, но на свет так и не вышел.

— Ну и ладно, — сказал Савкин, выбросил сигарету и отправился спать. Во сне ему особенно хорошо думалось.

3

Живая вода в сочетании с алкоголем сделала свое благородное дело, так что у вставшего поутру Савкина все нужные мысли были разложены по полочкам, а что не нужно — упаковано и безжалостно выброшено на помойку вместе с так и не случившимся похмельем.

Короче говоря, вот что осознал Савкин поутру за приготовлением яичницы с помидорами на завтрак:

Все предметы во Вселенной, как одушевленные, так и не очень, могут быть представлены в виде многомерных комплексных величин, у которых, как известно, реальная часть сравнительно небольшая, а вот мнимая — о-го-го!

А что из этого следует?

А из этого следует, между прочим, очень важный вывод, а именно такой: