Русская фэнтези-2008

И хитро улыбается — как обычно, когда знает, что ему нечего ответить. Такая дерзкая! Такая жестокая, злая девчонка…

Но он ведь тоже зол и жесток — выходит, они хорошая пара.

— Иди ко мне, — говорит Эйда и, наконец отняв руку от его груди, протягивает её ладонью вверх, улыбаясь сквозь слёзы, блестящие в глазах, что в ночной темноте кажутся лиловыми. И Киан думает, что, несмотря на эту грязь, и кровь, и худобу, и лохмотья, она всё ещё так красива.

— Иди ко мне, Киан, — говорит Эйда.

И он идёт.

Синие линии на его груди, такие же слепяще яркие теперь, как линии на её запястье, набухают, словно вены, бугрясь и лоснясь. С надрывным воплем они прорывают кожу, выбираясь наконец на волю (всё это время, думает Киан с безграничным изумлением, я был для него тюрьмой), вспыхивают в последний раз и падают в ладонь Эйды яростно пульсирующим иссиня-багровым сгустком. Змейка Эйды тоже отделяется и торопливо скользит по её кисти к этому сгустку, стремясь поскорее вернуться к нему, слиться с ним. Змейка прыгает в сгусток, застывает на нём синей жилкой — и в этот миг всё становится на свои места, всё становится ясно, и Киан с тоской и горем думает о других таких змейках, многие из которых покинули его и погибли, став частью людей, которых он обрёк на смерть, — и тут же понимает, что это было правильно и справедливо.

На ладони Эйды дрожит и пульсирует, переливаясь багрянцем и синевой, его собственное сердце.

И тогда Эйда поднимает левую руку, раздирает пурпурный бархат платья и прижимает сердце Киана к своему телу, прямо над белым упругим холмиком левой груди.

Киан смотрит, как его сердце, трепеща и вздрагивая, медленно сливается с ней, светлеет, меняет цвет, обретает линии и черты. И уже очень скоро с груди Эйды на Киана смотрит лицо, которое он без труда узнаёт, потому что это его лицо.

Только глаза у него теперь открыты, и они синие.

— Что ты наделала? — говорит Клирик Киан голосом столь слабым, что сам страшится этого — он ведь так не хочет быть перед ней слабым. — Отдай… отдай мне его!

— Не могу, — качает головой Эйда Овейна. — Оно моё. Но ты сможешь пользоваться им, когда захочешь. В любой миг, ты только скажи. Я разрешу.

Говорит это и смеётся, и плачет. Над безжалостными стальными шпилями Бастианы всходит солнце, но Киан не видит его, потому что небо вновь заволокли облака.

Эйда встаёт с земли, и он встаёт вместе с ней. У него ужасно болит грудь и голова. Он растерян, ему страшно, он не знает, что ему теперь делать. Он поклялся служить Богу Кричащему, но теперь не сможет сделать то, что обещал. Если он способен предавать свои клятвы, разве она сможет его такого любить?

Лошадь, щиплющая траву в стороне, поднимает голову, смотрит на них влажными карими глазами и удивлённо всхрапывает.

— Пойдём, — говорит Эйда. — Может, мы ещё успеем нагнать Ярта.

— Я не могу. Он…

— Он тебя простит, — говорит Эйда и берёт его за руку.

И Клирик Киан Тамаль думает, что ему, видимо, до конца своих дней придётся просить прощения.

Людмила Климкина

Глаза Бога

Дорога наконец обогнула скалу, нависавшую над поворотом, словно грозя раздавить каждого, кто рискнет проехать или пройти под ней, и замок Талль предстал перед всадниками во всем великолепии, во всей своей грозной мощи. Впереди оставался последний недолгий подъем, да и дорога стлалась все более и более полого, поэтому спешить не было никакого смысла. До вечера еще достаточно времени.

Молодой человек, возглавлявший маленький конный отряд, перевел взгляд на обрыв, темневший слева. После недолгого колебания он подъехал к самой кромке. Взор его устремился вниз, к подножию этой необычной горы, вершина которой была срезана ровно настолько, чтобы человеческая твердыня могла угнездиться на плато, словно созданном для того, чтобы дать прибежище Избранным. Дорога здесь подходила слишком близко к обрыву, а внизу, на дне пропасти, несла свои воды Ильма, стиснутая двумя каменными грядами. Во всех поездках в Замок на вершине, на этом самом месте, лишь только он огибал Разбойничью скалу и река под отвесной стеной открывалась взгляду, глаза его сами невольно устремлялись в этот поток. Высота завораживала…

Всадник с трудом отвлекся, окинув взглядом противоположную стену, в которой темнели отверстия пещер. Все горы в этой местности изрыты тайными ходами и пещерами. Некоторые продолбили в теле гор христиане-подвижники, другие — вообще неизвестно кто, а есть и такие, что существуют с очень давних времен, может, с таких древних, что в них случалось бывать и великим предкам. Неужели все знаки этого пребывания успело стереть время? Нет, будь он на месте Рудольфа, то искал бы, не жалея усилий. Ведь недаром именно здесь высится замок Талль. Он вырос на вершине, но корни его, как у зуба, гораздо глубже проросли внутрь горы. Хотя кто об этом подозревает?

Уже собираясь трогаться, он снова напоследок скользнул взглядом к реке. Так высоко! Ему, уроженцу плоской, как стол, местности, даже эти жалкие северные отроги настоящих гор внушали уважение. А вот дядя Рудольф грубо высмеял его восхищение в первый же раз, когда ему довелось побывать здесь. Было ему тогда всего двенадцать лет, когда он с отцом и старшими братьями посетил Талль впервые. Но уже тогда он не любил насмешек. Со временем недовольство переросло в какую-то болезненную ярость, и он испытывал эту ярость даже тогда, когда над ним просто добродушно подтрунивали. Но нет! Для них для всех он был слишком умен, чтобы выказывать свои истинные чувства, и просто откладывал их пренебрежение в кладовые памяти. До поры до времени. Даст Бог, придет день, когда все изменится.

Он уже тронул поводья, когда за спиной началось нечто невообразимое. Ржание, переходящее в храп, испуганные вопли, топот, грохот падающих камней. Он резко обернулся. Сразу трое из его небольшого отряда — верно, те, что опомнились первыми, — пытались сдержать обезумевшую лошадь, вставшую на дыбы прямо у самого обрыва. Из-под задних копыт уже осыпалась почва, лошадь никак не могла выбраться на твердую поверхность, и это приводило животное в еще больший ужас. Незавидна была бы участь ее молодого седока, который, как видно, растерялся до крайности. Странное дело, но его нечленораздельные вопли и побелевшее от страха красивое лицо вызвали лишь досаду у предводителя маленькой кавалькады.

Должно быть, лишь минуту продолжалась эта борьба на обрыве, но все участники ее совершенно обессилели. Как только животное удалось оттащить хоть немного, и у молодого человека появилась возможность спрыгнуть, он буквально скатился в пыль, отполз чуть-чуть, чтобы копыта беснующегося животного не задели его, и лежал так до тех пор, пока животное наконец не утихомирили. Однако как только пострадавший немного отдышался, он снова вскочил на ноги и с перекошенным от ярости лицом, шатаясь, двинулся на одного из своих спасителей, на ходу вытягивая меч из ножен.

— Прекратите, Виттенбах, — властно приказал ему предводитель отряда.

И видя, что его слова не произвели должного эффекта на юношу, небрежным кивком указал на него остальным.

Четверо из сопровождавших своего господина всадников явно должны были служить ему охраной. Даже если бы они не были вооружены до зубов, их военная выправка бросалась в глаза, несмотря на вольное платье, в которые они были одеты. Встреть их здесь кто-нибудь знакомый, он нимало подивился бы отсутствию гербов и традиционных красно-белых цветов, которыми они обычно щеголяли. Они-то и бросились по первому жесту на ослушника, и лишь несколько мгновений понадобилось им, чтобы схватить и обезоружить его. Но даже в их руках он все еще дергался, выкрикивая ругательства.

— Гийом! — строго окликнул господин.

Немолодой длинноносый человек у края обрыва, на которого и был направлен весь гнев молодого Виттенбаха, без единого слова снова вложил оружие в ножны. Он был много старше и хладнокровнее своего противника, и на его лице сейчас было написано полное безразличие, хотя дыхание было еще тяжелым и прерывистым после значительных усилий. Он был одним из тех троих, что удержали от падения в пропасть юношу, выкрикивавшего сейчас оскорбления.

Человек, отдававший здесь приказы, подъехал ближе.

— И что же произошло? — без сочувствия в голосе осведомился он.

— Да он хотел сбросить меня! — срывающим голосом прокричал плененный зачинщик схватки в лицо своему господину, хотя тот находился совсем рядом.

Филипп лишь поморщился от крика и перевел взгляд на Гийома.

— Совсем нет, ваша светлость, — хладнокровно ответствовал тот. — Просто он подъехал слишком близко к краю дороги. Дорога тут узкая! — Он развел руками. — Испугался его конь. А тут моя лошадь возьми и задень его…

— Врешь, собака! — заорал молодой человек, но сразу же замер, повинуясь мановению руки всадника, высившегося над ним.

— Дай ему коня, — приказал Филипп одному из солдат. — И трогаемся.

Он развернул своего коня, показывая, что история исчерпана. Конечно же, он знал, что все только начинается. Этот глупейший случай может стоить ему Гийома, если получит продолжение. А уж продолжение он получит, можно не сомневаться. У отца этого Виттенбаха связи широкие. И что хуже всего, он вхож к отцу Филиппа, иначе никогда бы не быть этому дураку, молодому Виттенбаху, в его свите.

Они слишком замешкались у этой скалы. Филипп окриком взбодрил своих спутников, и кавалькада снова тронулась в путь. Гийом теперь замыкал отряд, хотя обычно он держался ближе к хозяину. Солдаты переглядывались. Уж они-то знали, что случилось. Да и господину их это было хорошо известно. Во время всего подъема к Замку на вершине, когда позволяла ширина дороги, кони этой парочки шествовали за Филиппом бок о бок, словно боясь уступить друг другу место. Но в нескольких местах, где дорога небезопасно сужалась и приходилось растягиваться гуськом, чтобы кони не переломали себе ноги, между этими двумя разгоралась настоящая борьба за первенство. Странно, потому что не могло между ними быть никакого соперничества. Их платье и оружие отличались столь разительно, что не могло быть никакого сомнения — за место под солнцем боролись отпрыск знатного дворянского рода и слуга-простолюдин, добротная и не без щегольства экипировка которого, однако, свидетельствовала о немалом благоволении к нему хозяина.

Судя по взглядам, которыми украдкой награждали друг друга эти двое, неприязнь между ними была нешуточная. Да и что говорить: чтобы какой-то обнаглевший простолюдин так вот запросто оттирал отпрыска благородного рода, да еще оруженосца, исполняющего долг, который в теперешние времена стал гораздо менее опасным, но не менее почетным! А сколько славных надежд лелеял этот молодой человек еще совсем недавно! Однако похоже было на то, что надеждам его уже не суждено сбыться, а незаурядным способностям, кои заложены в нем природой, предстоит в будущем пропасть втуне. И все лишь потому, что человек, ненавистная сутулая спина которого мелькала впереди, этот человек, который мог его возвысить, сразу проникся к нему плохо скрытой неприязнью. Ведь спит и видит, чтобы от него отделаться! Почему же фортуна так благоволит к тем, кто рождается не на своем месте?

Действительно, глядя на этих людей и наблюдая строгие и правильные черты лица и благородную осанку оруженосца, а также его дорожный костюм, говорящий о присутствии изысканного вкуса и весьма солидных средств, можно было легко спутать этих двух людей. В облике юноши сквозило достоинство, спору нет, но по прихоти судьбы кровь императорской династии текла в жилах другого. Нескладная сутулая фигура этого другого маячила впереди, и лишь ему суждено было отдавать здесь приказы. И обратив назад свое бледное, обезображенное угрями лицо, своим резким голосом он снова торопил отряд безо всяких оснований, хотя сам был первой причиной остановки. Он всегда был таким. И никого и в медный грош не ставил. Даже своего отца. Но к своему камердинеру он питал совсем иные чувства.

Француз Гийом, которого непонятно каким ветром занесло так далеко от дома, пользовался полным доверием своего господина. Все секретные поручения, а их было немало, проходили через его руки. Попал он в дом своего будущего господина, когда тот был еще зеленым юнцом, и как-то так незаметно, со временем, стал незаменимым, наивернейшим его помощником. Пожалуй, из всех, кто окружал Филиппа, только он один, Гийом, смотрел на него с уважением. Даже с обожанием. А вот откуда оно бралось, слуга не смог бы объяснить даже себе. Иногда бывает, что люди проникаются почтением к тем, кто покровительствует им и благодетельствует. И доверяет. Сам же Филипп верил в то, что среди тех, кто окружает его повсеместно, лишь слуга Гийом видит дальше своего носа, и лишь он один чувствует нечеловеческую силу, живущую внутри Филиппа, за этой оболочкой. И перед ней преклоняется.

Как бы то ни было, но преданность Гийома была безграничной, соперничая только с его исполнительностью, и, как ни странно, самым близким человеком для своего господина — если слово «близкий» вообще могло казаться уместным при одном только взгляде на Филиппа — был не кто иной, как Гийом. Он заслужил это доверие капля за каплей в течение последних двенадцати лет и ревниво смотрел на всех этих выскочек из свиты своего господина. Да и не столь ревниво, сколь насмешливо. Особенно на этого фон Виттенбаха, который так надулся, что, гляди, сейчас лопнет. Да что он такое? Смазливое личико да важности больше, чем сам он весит. А что еще? Ни ума никакого, ни сердца. А все туда же. Гийом сплюнул на камни. Не посмеет он его, Гийома, тронуть, а тронет — так посмотрим. Пока что благосклонность Филиппа защищала его от многого, что могло бы статься, веди он себя так вольно еще где-нибудь.

Дорога между тем уже почти подвела небольшой отряд к замку. Видно было, что раньше ее уже не раз поправляли, но на самом деле нужно было все делать заново. Кони то и дело оступались в глубокие колеи, разбитые повозками за сотни лет. То у одного, то у другого срывалось крепкое словцо. Дядя Рудольф лишь полтора десятка лет этим замком владеет. Он, конечно, многое успел сделать, но до этой дороги руки не доходили. Единственным, кто помалкивал, несмотря на все неудобства, был сам Филипп. Он нервничал. Сознание своей силы снова будоражило его. Дома, вдалеке отсюда, среди утомляющей тело и душу посредственности, лишь умом сознаешь свое величие… а здесь, при приближении к замку, и потом, когда братский круг замыкается вокруг тебя, чувствуешь это сердцем. И Истинный Бог является во всем своем великолепии, и глаза Его смотрят на тебя, и голос Его раздается внутри.

И вот он, Замок на вершине. Зрелище этих мощных стен всегда впечатляло Филиппа. Если бы кому вздумалось их разрушить, ему пришлось бы основательно потрудиться. Лишь внутренние здания были сложены из «легкого» камня, почти весь периметр замка защищали стены и башни, сложенные огромными глыбами камня породы твердой и неподатливой. Причем, что несказанно удивляло теперешних владельцев замка, эти глыбы так плотно прилегали одна к одной, что, казалось, склеивающий состав между ними не был вовсе необходим. Этот замок удалось взять лишь дважды. То есть в доступных новым владельцам манускриптах определенно сообщалось лишь о двух попытках взятия этой неприступной твердыни, увенчавшихся успехом. И в обоих случаях упоминалось об измене в рядах защитников.

Как удалось первым строителям замка возвести укрепления столь мощные, да еще и на самой вершине? Можно было лишь гадать, но для Филиппа, как и для каноника Роша и дяди Рудольфа, было очевидно: здесь не обошлось без вмешательства высших сил, что воздвигли эту твердь для хранения какой-то святыни. Но люди, которым доверена была эта миссия, позорно пренебрегли ею, и поэтому недостойным довелось утратить замок. И он переходил из рук в руки вместе со всем обширным ленным владением, к которому принадлежал, и лишь когда двоюродный дядя Филиппа наконец прибрал его к рукам, этот оплот будущей Справедливости вернулся к Избранным, и миссия могла возобновиться.

Наверху уже гремели трубы, их ожидали. Тяжелые ворота начали медленно разъезжаться наружу. Маленький отряд опередил хозяев замка. Они подъехали к воротам раньше, и Филипп ждал, не спеша проникнуть внутрь прежде чем створки не распахнутся до конца и не застынут, дрогнув последний раз. Только тогда он проследовал внутрь, на обширное подворье.

Внутренняя часть замка уже не поражала воображение так, как его внешние укрепления. Внутренние постройки неоднократно перестраивали, особенно за последние два века безвластия, когда замок переходил из рук в руки. Каждый раз, когда Филиппу приходилось бывать здесь, боль возникала в его душе, ощущавшей несоразмерность и несоответствие невидимого сердца замка его внешнему величию. Помимо воли он обращался к мыслям о том, как мало осталось их, Избранных, и какой путь суждено еще им пройти для восстановления былой мощи Царства Справедливости и его былого величия.

Рудольф появился в проеме над центральной лестницей. Его обычный картинный жест, когда он театрально развел руки в стороны, словно заключая племянника в объятия, как всегда, заставил Филиппа содрогнуться. Никогда не было между ними родственной приязни, но для непосвященных, таких как этот фон Виттенбах, например, их притворная дружба была единственным оправданием столь частых визитов в Талль. Отец даже считал, что его двоюродный брат Рудольф приобрел слишком большое влияние на Филиппа, и не раз выражал сыну свое неудовольствие, но визиты в Замок на вершине не стали реже.

Филипп также изобразил подобие приязни на лице, спрыгнул с коня, опершись на услужливо подставленное плечо Виттенбаха, и стал не спеша подниматься по лестнице. Все в нем кипело от ярости. Это не он должен был подниматься к Рудольфу, а тот спускаться к Филиппу, но каждый раз дядя нарушал порядок, словно снова и снова показывая окружающим, что между родственниками столь близкими по крови и по духу неуместны церемонии. И каждый раз Филипп, постояв, как дурак, у подножия лестницы, был вынужден взбираться сам, скрежеща про себя зубами, но с улыбкой на лице. А после того, как они заключали друг друга в объятия, любые объяснения на людях становились неловкими, наедине же это было бы похоже на проявление слабости, чего Филипп боялся больше всего, и поэтому приходилось терпеть каждый раз дядины выходки. Так хозяин замка утверждал свое превосходство над Филиппом, словно намекая, что если в иерархии светской он и стоит ниже, то в иерархии Братства они почти равны.

Уже на середине подъема он ощутил, как привычно заныли виски. Это оставалось для него загадкой. Каждый раз по прибытии в Талль, а иногда уже и на подступах к замку, у него начинала болеть голова. Иногда все ограничивалось непонятным давлением и слабым покалыванием в висках в течение нескольких дней, а иногда доходило до таких болей, что приходилось спешно покидать замок, потому что никакие средства не помогали, кроме отбытия. Как только они выезжали из замка, боль начинала таять до тех пор, пока голова не становилась легкой и ясной. Этого не мог понять никто, ибо только на Филиппа Замок на вершине производил такое необъяснимое действие. Лишь каноник Рош однажды, загадочно смотря в глаза, намекнул ему, что миссия Филиппа и Замок на вершине связаны столь сильно, что связь эта проявляется каждый раз, когда он, Филипп, оказывается здесь. Когда-нибудь все станет явным, но не сейчас. Этот великий человек определенно что-то знал, просто Филиппу еще не пришла пора об этом услышать. Сейчас каноника не было рядом с Рудольфом, хотя он любил Филиппа и часто встречал его здесь вместе с хозяином замка. Но Рош наверняка захочет еще увидеться с ним перед началом обряда как его духовный отец, так что им еще предстоит сегодня встретиться.

Филипп поприветствовал Рудольфа, а про себя подумал: «Сколь же лицемерно и самодовольно это жирное отродье! Он хочет показать, что не ниже меня, потому что среди Избранных он слаб. Миссия его — лишь служить укрытием нам. Он значит здесь немного, да и то… лишь потому, что посчастливилось стать хозяином замка Талль благодаря моему деду. И еще потому, что Советник Рош благоволит ему. Да если бы он хоть раз отважился проявить неповиновение, его бы уже не было!»

В злости он обычно всегда сгущал краски и награждал виновников своей ярости нелестными эпитетами. На самом деле эрцгерцог Рудольф не был жирен. Это был весьма дородный, грузный мужчина, но рядом с Филиппом, отличавшимся худобой и некоторой нескладностью, он казался толще и ниже, чем на самом деле. На преувеличенно радушные слова приветствия Филипп отвечал односложно. Он сделал над собой усилие, стараясь сказаться несколько уставшим с дороги, чтобы отсутствие обычной учтивости не было сочтено оскорбительным. Все равно за притворной рассеянностью он краем глаза заметил, что физиономия дяди приобрела кисловатое выражение, и это настолько примирило его с обстоятельствами, что он даже изволил чем-то поинтересоваться у дяди. Конечно, все уже здесь. Ждали только его, Филиппа. Но вот уже и он здесь, и в пиршественную залу можно подавать обед. В это время они уже продвигались по внутренним коридорам, и Филипп бесцеремонно вышагивал перед дядей, потому что хорошо знал дорогу в покои, которые во время его пребывания в замке отводились только ему.

— Я не буду обедать, вы же знаете, дядя, — обронил он, обернувшись к левому плечу, из-за которого доносилась дядина болтовня.

— Конечно же, я знаю. Но велел все равно подождать, потому что знаю также, что вы, Филипп, иногда изменяете своим обычным привычкам, — прошелестела за спиной эта ехидна своим приятным бархатным голосом.

Филиппу часто припоминали его непоследовательность, которую он почитал одной из своих величайших слабостей, даже презирал иногда, но сделать это так едко, прикрываясь заботой о племяннике, ужалить в самое сердце, мог только дядя Рудольф.

— Только не сейчас, — процедил Филипп, еле сдерживаясь. И попытался направить разговор в другое русло: — Проследите, чтобы не забыли доставить облачение. И передайте Советнику Рошу, что я буду ждать его. В любое время, когда он освободится.

— Он уже извещен, — при упоминании о канонике дядя посуровел. — Облачение уже в ваших покоях.

Филипп уже держался за дверное кольцо, но, вспомнив вдруг еще кое-что, круто обернулся.

— Да, дядя… Со мной приехал этот Виттенбах…

Тот кивнул.

— Я заметил этого новенького оруженосца. Смазливый мальчик.

— С ним поосторожнее.

Глаза Рудольфа опасно сузились:

— Соглядатай?

— Нет, — Филипп махнул рукой, — вроде недалекий малый. Но подозрительно услужливый. И, — он поднял указательный палец вверх, — я не знаю, зачем отец его ко мне приставил. Он слишком настаивал на его назначении. Этот Виттенбах может оказаться проворнее, чем кажется.

Дядя снова кивнул.

— Я приставлю к нему кого-нибудь.

— И Гийом за ним присмотрит. Но это… ненадежно. Сам Гийом знает лишь то, что меня нельзя беспокоить, когда я здесь, в этом замке. Я все время думаю, когда же он сам начнет… проявлять любопытство. Он ведь проныра.

— Ладно. И за ним кого-нибудь приставлю.

Филипп наконец затворил за собой дверь. Все внешние тревоги остались там, за порогом, теперь надлежало сосредоточиться. Он сделал несколько шагов в глубь своих покоев и медленно оглядел знакомую обстановку, чтобы обрести равновесие. Он перевел взгляд на новые фрески на стенах и улыбнулся. На этот раз на стене красовался Страшный суд во всех подробностях. Все-таки дядя Рудольф большой выдумщик по этой части. Филиппу даже на мгновение стало интересно, кому же предназначались эти рисунки.

У дяди Рудольфа порой рождались великолепные идеи, которые он воплощал в жизнь с неуемной страстью и фантазией. Ну кому пришло бы в голову украшать фресками стены еще где-либо, кроме пиршественной или каминной залы или часовни? Только ему. Однажды он приютил у себя в замке Никколо Сканти, никому не известного тосканского живописца, покинувшего родину из-за каких-то суровых разногласий с законом. Неизвестного по причине крайней молодости, а не в силу отсутствия таланта, это было видно по его настенной живописи и портретным работам, некоторые из них Филиппу уже приходилось видеть. Он был еще в поре ученичества, когда с ним приключилась какая-то темная история, подробности коей были Филиппу неизвестны, да и неинтересны. Рудольф приютил его, а позднее Никколо стал членом Братства. Разве не причудлив рисунок судьбы?

Его талант не остался незамеченным титулованным покровителем. С определенного времени эрцгерцог сделал в замке Талль одну из своих постоянных резиденций. Связи его были весьма обширны, а количество интриг, которые он умудрялся одновременно проворачивать, поражало воображение. Но как ему это удавалось, как он ухитрялся почти всегда добиваться своих целей, мало кто знал. У дяди Рудольфа был один секрет. Гостям в его замке всегда отводились лучшие покои, те самые, где пребывал и Филипп по своем приезде в замок. Но подготовка к визиту важного гостя или гостей начиналась еще загодя. Рудольф не жалел никаких денег на подкуп слуг и служанок, на то, чтобы узнать самые интимные подробности жизни, а главное, все тайные страсти и страхи своих гостей. Вызнав это, он давал поручение Сканти, и тот принимался за работу. Он разрисовывал стены в покоях библейскими сюжетами, напоминающими присутствующим о том, что они не хотели бы вспоминать, выпячивающими то, чего они не хотели бы видеть. Или же совсем наоборот. В вечернее и ночное время светильники, закрепленные на стенах строго в определенных местах, освещали своим призрачным светом эти картины, и те оживали. Ибо таков был талант Никколо Сканти, а власть над людьми, даже незримая, пьянила его, побуждая изобретать все новые и новые чудеса настенной живописи. Придраться визитерам было не к чему, но после одной или двух ночей в этих роскошных покоях мало кто мог противиться предложениям эрцгерцога в надежде покинуть наконец этот гостеприимный кров и настойчивого хозяина. У Сканти всегда была работа, фрески часто сменялись в замковых покоях.

Филипп снова улыбнулся. Уж его-то не пугал Страшный суд. Ему были известны эти маленькие дядины хитрости. В остальном же все было так, как он привык видеть. Узорчатые плитки на полу, небрежно прикрытые у подножия огромного ложа медвежьими шкурами, камин в дорогих итальянских изразцах, часть стены, не использованная живописцем, затянута затканной гербами камкой приятного для глаз зеленоватого цвета, который всегда нравился Филиппу. Льняной полог кровати в тон придавал этим сумрачным покоям уют, даже темная ореховая мебель их не портила. Распятие над кроватью и небольшой алтарь в углу были явно предназначены для других гостей. Как и молитвенник рядом с алтарем.

После беглого осмотра он сбросил наконец тяжелый дорожный плащ и, швырнув его прямо на пол, подошел к окну. Солнце начинало клониться к закату, но времени было еще достаточно. Может статься, что советник Рош еще зайдет к нему. Филипп уже настроился на торжественный лад, но ему все равно очень хотелось увидеть каноника. Голова уже была сжата болезненным обручем, но он привык к этому. Те, чья миссия высока, всегда страдают больше остальных, так говорит его наставник. К тому же он сегодня ничего не ел, как и всегда в такие дни, лишь выпил немного воды еще утром, и голова кружилась слегка. Но этому обычаю Филипп не изменял никогда. Так он лучше чувствовал тот миг, когда в тело начинали вливаться неземные силы, наполняя его жизнь радостью. Ради этого можно было немного пострадать. Здесь, в замке, в Центральной башне, где находился этот покой и где немного ниже размещались покои самого эрцгерцога, а выше — каноника, действовали иные силы. Филипп начинал ощущать это уже вскоре после прибытия. Сначала у него начинала кружиться голова, затем гудело в ушах, хотя дядя утверждал, что снаружи Центральной башни находится какая-то хитрая система труб, построенная давным-давно — ведь Центральная башня почти не перестраивалась, — и ветер, гуляя по трубам, вызывает этот звук в ушах обитателей башни. Чувства, которые эта сила порождает в живущих в замке, зависят от направления и силы ветра. Иногда это небывалый подъем души, иногда ощущение силы, а иногда — угнетение и робость духа, и страх, и даже ужас. Но Филипп мало верил в это. Он приезжал сюда вместе с разными ветрами, но душа его всегда находила здесь то, чего ей не хватало там, дома.

Он не заметил, как простоял перед окном больше часа, наблюдая за движением солнца, и когда он вздрогнул от напористого стука в дверь, посторонний наблюдатель мог бы заметить, как изменилось его лицо за этот небольшой промежуток времени. Его невыразительные черты заострились немного, а глаза, обычно такие водянистые, потемнели, в них появился странный блеск, которого не было раньше. Вместо того чтобы откликнуться, он сам пошел к двери, и видно было, что походка его стала более грузной, словно он внезапно потяжелел. Он сам открыл дверь, отступил назад и склонил голову.

— Я рад, что вы нашли для меня время, — сказал он, и первый раз за долгое время радость прозвучала в его голосе.

Каноник Рош ворвался стремительно, как ветер, и сразу же заключил Филиппа в объятия.

— Я ждал твоего прибытия, брат, — произнес он своим звучным голосом и сразу заполнил собой обширный дверной проем. Нескрываемая радость звучала в его голосе.

— Сегодня у нас великий день!

Филипп вопросительно поднял глаза. В обществе своего наставника ему почему-то никогда не хотелось говорить, лишь внимать. Этот человек не походил ни в коей мере на обычного священнослужителя, латы и меч ему были бы более к лицу, нежели сутана. Его облик выдавал недюжинную силу и ловкость, его походка была всегда упругой и стремительной, а орлиный профиль так и просился чеканить его на монетах. Нет, не для участи священника был он рожден, а чтобы повелевать. Даже голос его, звучный и красивый, был предназначен не для проповедей с церковной кафедры, а для того, чтобы отдавать команды на поле боя. Но случилось так, что каноник Рош оказался капелланом в замке Талль, и скромная роль эта ему пришлась по душе, хотя, если копнуть поглубже, отнюдь не дядя Рудольф был истинным хозяином Замка на вершине, на самом-то деле. На Советнике Роше лежала огромная ответственность за этот временный оплот будущего Царства Справедливости. Он был действительным членом Совета Тринадцати, то есть в иерархии Братства достиг таких вершин, о которых Филипп, в жилах которого текла кровь голубого цвета, не мог даже и мечтать. И это был единственный человек, пред кем Филипп склонял голову с восхищением. Именно он открыл когда-то Филиппу его древнее происхождение и назначение, он дал постигнуть ему свою силу и открыл Истинного Бога.

— Великий день, — пояснил Советник, — сегодня мы не только очистим души для наших собратьев, чтобы они могли присоединиться к нам, но и примем в лоно свое новообретенных братьев. Сегодня Великое Солнцестояние.

Филипп не понимал. В день летнего солнцестояния всегда принимали новых братьев, после испытания, конечно.

— Для тебя сегодня тоже… испытание, — тут Филипп затаил дыхание.

Рош продолжал:

— Братство довольно тобой! — Он немного потянул паузу. — Совет считает, что ты можешь перейти на следующую, более высокую ступень, — и он довольно улыбнулся, видя растерянность на лице Филиппа. — Первое Посвящение. Это я рекомендовал тебя. Не надо, — в его голосе вдруг прорвались резкие металлические ноты, — не надо пустых слов благодарности. Единственное, чем ты можешь отблагодарить Братство, — лишь служа ему. На благо его и его членов, — он возвысил голос, — на благо нового порядка и Высшей Справедливости.

Филиппу стало стыдно. Конечно же, не время пустых слов, но действия. Те несколько лет, что ему довелось провести в Братстве, он лишь выполнял по мере сил предписания и поручения Совета, хотя и под ним были братья мелких рангов, и они повиновались ему. Но теперь он получит неизмеримо большую власть, войдя в круг Первого Посвящения, и право решать за других. И еще одно право, одну возможность, которая была ему дороже всех других: проникновение в древние знания, что открываются только Посвященным. И сила его возрастет многократно.

— …со временем можешь стать членом Совета, — ворвался голос наставника в его мысли, и он встрепенулся.

Каноник Рош явно наслаждался произведенным эффектом, однако видно было, что он спешит: слишком много еще нужно сделать, да еще и думать о безопасности, ведь под этой крышей, кроме братьев, собралось много непосвященных. Челядь, охрана, праздный люд. И хоть все это заботы эрцгерцога — иначе зачем он здесь еще нужен, — Рош любил проверять все сам. Тем более что сегодня здесь присутствуют еще трое членов Совета, кроме него, случай небывалый. Естественно, инкогнито. Не может член Братства знать в лицо более одного члена Совета. Этого требует безопасность. Поэтому беседа с Филиппом получилась недолгой, и каноник быстро растворился в темном дверном проеме, из которого возник незадолго до того.

Филипп остался один. Он уже чувствовал эту приятную расслабленность и отчужденность от мирского. Несмотря на усилившуюся головную боль, внутри тела разлилось чудесное светлое чувство, предшествующее скорой трансформации. Он хорошо знал это ощущение, и ничто не приносило ему такой радости, как предвкушение чуда перевоплощения. Он потянул верхние завязки своего камзола и двинулся к ложу, на котором братьями-распорядителями было предусмотрительно разложено облачение. Он раздевался не спеша, бросая свое платье прямо на пол. И все медленнее становились его движения, и все больше и больше внутреннее ожесточение проступало в его чертах и даже в самых мелких его жестах. А он в эти минуты словно чувствовал, как душит его этот мир, как пытается наложить на него свои жадные лапы, затянуть в человеческий водоворот, чтобы уже никогда не выпустить. И он яростно сбрасывал с себя его, слой за слоем, и чудесная легкость вливалась в его члены. После обретения этой легкости на него всегда опускалось спокойствие, когда ничто уже не может поколебать адепта. Лишь только в этом состоянии можно обращаться к Богу.

Он в последний раз пнул свое платье, разлетевшееся по половине залы, и приступил к облачению. Тонкие бело-черные одежды, пропитанные каким-то чудесным ароматическим составом, секрет которого ему не был ведом, приятно прикоснулись к коже. Он словно возвращался домой после долгого путешествия, возвращался к своим истокам. Когда он дошел до облегченных лат, то немного поморщился — не хотелось нести на себе лишнюю тяжесть, — но его роль в сегодняшнем ритуале обязывала, и, вздохнув с сожалением, он продолжил облачение. В одиночку сделать это было делом непростым, и можно было принять помощь братьев-распорядителей, но Филипп предпочитал проводить это время наедине с собой и Богом. В эти минуты чужое присутствие ему претило. Убранство его довершил нагрудник с символом Веры Братства — глазами Бога, устремленными денно и нощно на детей своих, и белый плащ, на задней поверхности коего красовался тот же символ. Лишь маска осталась покоиться на ложе сиротливым пятном, ее время еще не пришло.

В последний раз Филипп подошел к окну, прежде чем затворить узкие тяжелые ставни, и по привычке окинул взглядом ту часть замкового двора, которая была доступна из узкого окна башни. Они бегали там по двору, точно муравьи. Солнце уже спряталось за горами, и бледный свет, который оно еще оставило пока на земле, должен был вот-вот померкнуть. Замок готовился к этой ночи, как к осаде. Филипп смотрел на эту суету во дворе со своей высоты очень недолго, прежде чем погрузить комнату почти в полную тьму, лишь две длинные свечи в канделябре продолжали гореть, бросая отсветы на стены. Он открыл резной шкаф у алькова и достал из него другие свечи, непривычно толстые и низкие. Кроме того, они были необычного воскового оттенка, светлого или темного, такие ярко-охристые и темно-розовые свечи нельзя было заказать в простой свечной лавке. Он зажег их все. И расставил широким кругом в центре залы, отшвырнув остатки своего прежнего платья и медвежьи шкуры, покрывавшие полы. А потом он сел в центре круга и замер с закрытыми глазами, держа руку открытой ладонью под сердцем.

Он шептал неизвестные слова молитвы, которым его научили несколько лет назад, которых он не понимал, но, как ему казалось, всегда знал в своем сердце. Он повторял и повторял, и потерял счет времени. Свечи нагрели воздух в зале, они испускали все тот же приятный запах, который он так любил. Казалось, их аромат заполнил все вокруг, каждую клеточку его тела, оно стало невесомым, ему уже казалось, что он парит в воздухе, и тут он наконец услышал долгожданный голос. Звучный без единого звука, заполняющий собой все, но слышный лишь ему одному. Бог Солнца снова разговаривал с ним. Он спрашивал, что так беспокоит Асассена, и Филипп, слыша свое духовное имя, которое известно только Богу и которым только Бог может его наречь, поведал ему все.

Ему очень хочется идти вратами мудрости, посвящение в тайные знания — вот его мечта, но его также заботит будущая ответственность перед Братством Солнца. Ведь дороги назад не бывает, есть только стезя, что ведет вперед и вперед. А еще его беспокоило, что Братство так мало преуспело за те несколько лет, кои прошли с того момента, как Филипп примкнул к нему. Да, с помощью очищения слабых людских душ огнем и водой мы смогли вернуть в этот мир много наших братьев, но это все еще ничтожно мало… Да и много времени пройдет, прежде чем души их обретут себя здесь, на земле, отринув тупость людских тел. Если не забудут, кто они есть, как чуть не забыл он, Филипп. И еще… Он знает, ему не суждено увидеть, как возродится Новая Страна Атлас, как Царство Справедливости, направляемое рукой потомков народа Атлас, придет на землю, и Истинный Бог воцарится в сердцах живущих. Нет, ему не суждено познать это счастье. Но он приложит все свои силы и душу, чтобы это исполнилось. Но свершится ли это? Будет ли когда-нибудь?

«Ты не веришь?» Ему показалось, что Бог гневается. Как можно не верить?! Он верит всей душой. Но эта жизнь там, в миру, среди людей не в меру самодовольных, это тяжелое испытание. Погруженный в разверзшуюся пучину, в древние времена народ страны Атлас совершил жертвенный подвиг и очистился пламенем и водой, возвысившись первым среди других народов, вознесся к Солнцу. А они даже не знают этого. Служат мессы своему выдуманному Богу и тут же, выйдя из церкви, его предают. На мгновение страстность, с которой он их обличал, взмутила его спокойствие, и свет внутри него померк, и голос Бога зазвучал далеко, едва слышно. Но он тут же опомнился. Из-за чего волноваться? Не из-за них же. Он снова зашептал Слова. И Бог вернулся. «Ты выше, — сказал он, — и преодолеть притяжение земного мира — твое испытание. Преодолеть все виды земной тоски ради любви небесной…»

Свет вспыхнул ослепительно ярко и залил все вокруг. И что-то появилось там, внутри яркого огня. Он терпеливо ждал, когда видение приблизится, и когда понял, что видит, дыхание перехватило от счастья. Бог явился ему. Он видел его, точнее Его глаза, символ их Братской веры, и не впервые Бог явил ему Свое лицо, полное жизни, низойдя до его скромных сил, воплотившись в человеческий образ, чтобы он, Филипп, мог хоть немного постигнуть Его суть! Как можно передать все то, что в них он снова прочитал? Земные глаза, в которых читалось неземное спокойствие, и благость, и любовь. А в этом спокойствии и любви, как в огромном озере, плавал весь мир. Он посылал ему испытания — и твердость Его глаз леденила душу, но Он скорбел всеми скорбями Филиппа — и все они были там, в глубине. Он знал, что будет, и знал, что будет именно так, и принимал это с величием, достойным Бога. И боль. Нечеловеческая боль накрыла Филиппа. И ушла, чтобы возникнуть снова, накатывая подобно прибою. Такой не вынести человеку. Как будто на Филиппа смотрели тысячи, десятки тысяч глаз, они вмещали всё и всех, и Филипп растворился в них, чтобы запечатлеть их в своей душе навеки.

Стук в потайную дверь отбросил его в мир, в который ему так не хотелось возвращаться. Это мог быть только брат-распорядитель, указывающий, что пора начинать Ритуал Очищения. Филипп усилием воли поднялся на ноги. Тело, что еще миг назад казалось невесомым, снова потяжелело, но также налилось новой мощью, как и случалось всегда после перевоплощения. Сейчас он не был человеком, и имя ему было не Филипп. Асассен перевел тяжелый взгляд на брата-распорядителя, появившегося из-за отошедшей в сторону дубовой панели. Черты лица Филиппа разительно переменились. Его мягкие, вяловатые линии обострились, подбородок выдвинулся, а нос казался почти орлиным, даже следы угрей, обезобразившие навсегда его кожу, были почти незаметны. А темные, блестящие и неподвижные глаза Асассена ничуть не напоминали водянистые глаза Филиппа. Спина распрямилась, и когда он направился из круга навстречу брату-распорядителю, его размашистая уверенная поступь никому бы не напомнила цаплеподобное перебирание ногами потомка имперской династии.

— Я готов, — сказал он чужим голосом, прежде чем скрыть свое новое лицо под маской в форме Солнца, и исчез вслед за визитером за дубовой панелью, скрывшей потайной ход.

Узкая винтовая лестница привычно вела вниз. К основанию замка, где обоих братьев поджидал тайный ход, ведущий под гору. И всегда, когда дубовая панель со скрежетом замыкалась за спиной и начинался спуск по узкой лесенке, у Филиппа возникало парадоксальное чувство, будто не вниз, под гору, он движется, а возносится вверх, к свету. Делая шаг вниз, он словно на крыльях взмывал вверх. «Не все в мире видится так, как деется, — вещал голос внутри него. — Тебе говорят: к благу ты направлен — а падаешь вниз. Тебе говорят: приносишь страдание — а устремляешь в небо полет души своей». Теперь Филипп слышал Слова постоянно, Голос то падал до ласкового шепота, то гремел, отдаваясь не только в голове, но и во всем теле. Так было все время. Пламя факела, несомого братом-распорядителем, металось между стен, созданных природой и лишь подправленных человеком, ибо вступили они в тайные пещеры, что вели вниз, внутрь горы под замком Талль.