Малые духи из Тринадцатого города только и делают, что охотятся по лесам — убивают разных лесных зверей и приносят своей Огнеглазой матери, — поэтому зверь, у которого я был в сумке, попал под пули, едва он там появился: примерно в девять часов утра. Они пристрелили зверя до смерти, а потом все вместе поволокли в город, как слишком грузного, или тяжелого, чтобы нести его одному из них на голове. А я спокойно отсыпался в сумке, пока они убивали и волокли его как добычу. Вот доставили они зверя в город, и все горожане столпились вокруг, потому что он был очень странный зверь. Такие редко заходят в их лес, и они с удивлением на него глядели, но никак не могли наглядеться вдоволь. Зверь был редкий, а его волосы, или мех, считались у них особенной драгоценностью, и они принялись аккуратно их соскребать, чтоб спрятать потом в укромное место. Когда они соскребли волосы со спины и взялись за живот, обнаружилась сумка, а когда они отскребли и сумку — снаружи, — то стали соскребать с нее волосы изнутри. Они залезли скребками внутрь и ошибочно поскребли мою правую ногу, но, как только они поскребли мне ногу, я мигом проснулся и заметался по сумке, потому что не знал, где заснул накануне, и принял сумку за маленькую нору. Начал я, значит, метаться по сумке, и сумка, конечно, стала трястись, и все охотники — Малые духи — сразу же наставили на нее свои ружья, думая, что зверь неожиданно ожил. Но нашелся один среди них поумней: он заметил, что трясется не зверь, а сумка, и заглянул внутрь и увидел меня. Он увидел меня и ухватил меня за ноги и вытащил из сумки на всеобщее рассмотрение, так что я не успел еще очнуться от сна, а уже оказался в центре их рассмотрения.

Самое первое, что пришло мне в голову, — удрать без оглядки, но меня не пустили. Духи рассматривали меня полчаса неподвижными, будто у манекенов, глазами, да они и стояли по-манекенному неподвижно, и я не выдержал их ужасного вида и снова сделал попытку удрать — может, мне еще удастся спастись, — но меня опять никуда не пустили. И пришлось мне идти к Огнеглазой матери — она управляет Тринадцатым городом, а других женщин в их городе нет. Но едва я насильственно перед ней предстал — потому что меня отвели к ней насильно в этот критический день моей жизни, — я сразу же крепко зажмурил глаза, и, когда меня силой заставили их открыть, я все равно не открыл их полностью, так меня напугала ее наружность — страшная, чудовищная, поразительная и грязная.

Огнеглазая мать сидит на земле в центре их города и никогда не встает, так что ее заливает дождь или солнечный жар весь год напролет. В городе нет никаких домов, а только Огнеглазая мать — как холм, — и вокруг ровное пустое пространство вроде огромного футбольного поля. Детям Огнеглазой матери, Малым духам, всем до одного, полтора года от роду, и они хоть и малые, а крепкие, как железо, и умные в любых самых разных делах, но работа у них одна — охота: они убивают в лесу зверей из малых ружей, похожих на пистолеты, которые дает им Огнеглазая мать, а убитых зверей они приносят ей, или в центр города, где они сидит. У нее на теле миллионы голов, кругами по всему телу, сверху и донизу, и у каждой головы — две малых руки, чтоб держать еду и любые предметы, которые голове захочется получить, два глаза, светящиеся и ночью и днем наподобие светляков, только в сто раз ярче, два уха, похожие на уши крыс, маленький рот с острыми зубчиками — зубчиков у каждой головы без счету — да шапка волос, длинных и сальных. Когда какая-нибудь голова говорит, кажется, что звонит церковный колокол, и каждое слово продолжает звучать еще минут десять после того, как сказано. А если говорят все головы разом, кажется, что шумит базарная площадь: они пререкаются, орут и ругаются, но по приказу матери сразу же замолкают. И они не могут уйти от матери, или переселиться в другое место. А Главная Голова Огнеглазой матери — она наверху, между двух плеч, — похожа на огромную цистерну для нефти, если цистерну поставить стоймя, и нужна ей, чтобы кормиться и разговаривать. Она возвышается над городом вроде башни, и видно ее за шесть миль от города. Род у Главной головы — как пещера, в которую может поместиться слон, глаза сверкают и днем и ночью, а когда Огнеглазая мать захочет, из них выплескивается жаркий огонь, — поэтому жители Леса Духов и назвали ее «Огнеглазая мать». Она может проглотить слона целиком, а может и разжевать: у нее 1000 зубов, причем каждый зуб — двухфутовой длины, массивный и желтый, но удивительно острый, и губы не могут прикрыть их полностью, даже когда она закрывает рот. Голова у нее — в густых зарослях из волос, а если их срезать и положить на весы, то получится, что они весят ровно полтонны, и каждый волос — толщиной в четверть дюйма. Волосы прикрывают ее как крыша, потому что она все время сидит — и когда льет дождь, и когда светит солнце. У нее две руки и на каждой пять пальцев с ногтями, похожими на большие лопаты, и две ноги толщиной с колонну, и она сидит на них, будто на табуретке.

Глаза у нее полыхают жгучим огнем, и, если ей надо разжечь костер, она разжигает его глазами — они у нее светят так ярко и горячо, что дрова вспыхивают, как сухой порох или как если бы их облили бензином; а ночью глаза освещают город — вместо электричества, но гораздо ярче. И когда какой-нибудь из Малых духов плохо ей служит или не слушается, она направляет на него глаза, и они извергают свирепый огонь, и дух сгорает, словно пушинка. А иногда она слегка притушивает глаза и просто стегает огнем обидчика — он не сгорает, но его жжет и корчит, неважно, далеко от нее или близко. Поэтому все духи и прочие существа боятся разгневать Огнеглазую мать, и даже Его Величество Король не посмеет сказать: «А это еще кто?» И без крайней нужды к ней в город не ходят. На теле у нее, вместо всякой одежды, шкуры всевозможных лесных зверей, и от этого она кажется еще безобразней, или страшней, чудовищней и ужасней. Ее обслуживают Малые духи, потому что сама она все время сидит — они отдают ей убитых зверей и потом кормятся от ее щедрот.

Ну и вот, а когда меня к ней привели, мне вдруг почудилось, что я исчез, распылился в воздухе облачком пыли, или стал страшным сном наяву об ее чудовищной и грязной наружности. Она спросила у Малых духов, прихожусь ли я Сумчатому Зверю сыном, а они ответили, что точно не знают. Тогда она немного притушила глаза и слегка полоснула меня огнем, так что сожгла звериную шкуру, которая служила мне как одежда, и чуть-чуть прижгла кое-где мою кожу — она не хотела меня уничтожить, а решила узнать, могу ли я говорить, — но когда мою кожу кое-где прижгло, я закричал в самый полный голос, и духи тотчас же раскатились хохотом, похожим на канонаду из тысячи пушек, а хохот самой Огнеглазой матери гремел, как взрывы бомб на земле, и, словно от взрывов бомб на земле, многие окрестные холмы содрогнулись, многие деревья попадали и сломались, а я по пояс провалился в землю, и Малым духам пришлось меня вынимать. Но едва Огнеглазая мать услышала, что я вскричал человеческим голосом, она распознала во мне человека, хотя, конечно же, не могла понять, как мне удалось попасть в Лес Духов.

Она признала меня человеком и спросила, хочу ли я пожить у нее, и мне пришлось ответить ей «да», но она не спросила, откуда я появился и не обидел ли кого-нибудь по пути, а просто дала приказ Малым духам выделить мне малое ружье для охоты. И они обучили меня охотиться, или убивать из ружья зверей. Как только я сделался умелым охотником, меня стали брать на охоту в лес, и, если нам удавалось подстрелить зверя, мы сразу же несли его в центр города, где нас поджидала Огнеглазая мать, или Прародительница Малых духов, и она разжигала глазами костер и тут же, сидя на месте, как пень, — она всегда сидела на месте, — совала зверя в огонь костра. Пожаривши зверя до нужной готовности, Огнеглазая мать начинала дележ: самыми мясистыми кусками зверя она наделяла Мелкие головы, самый большой и тоже мясистый выделяла Главной, или Большой, голове, а малыми и костлявыми остатками зверя оделяла проголодавшихся Малых духов. Головы — Главная между плеч и Нательные — съедали мясо за одну минуту с грохотом тысячи огромных лебедок, и потом Нательные требовали добавки, поэтому нам, или Малым духам (а я кормился, как Малый дух), доставалось очень немного еды. Нательные головы, съев свои порции, сразу же начинали ссориться и ругаться, чтоб узнать, которой досталось больше, а когда их ругань доходила до драки, Главная голова принималась их унимать и самых драчливых прижигала глазами.

А мы — Малые духи и я — охотились целые дни напролет, и однажды нам долго никто не попадался, но в 4.30 по дневному времени мы подстрелили небольшого зверька. Мы убили зверька и принесли его в город, и Огнеглазая мать приготовила еду и сначала дала по маленькому кусочку Главной голове и всем Нательным, а то, что осталось, выделила нам. Но Нательные головы проглотили свои порции, а потом поразинули рты и на наши, или потребовали всего зверька, и, как только они поразинули рты, Огнеглазая мать призвала нас к себе, отняла у каждого из нас его порцию и переделила между Нательными головами, потому что хотела видеть их сытыми во всякое время года и суток. А нам подкрепиться так и не удалось. На другое утро мы отправились в лес, или на охоту, ни свет ни заря. А когда разгорелись и свет и заря, Огнеглазая мать вызвала нас к себе и сказала, чтоб мы принесли ей зверя, которого подстрелили, но мы его съели, а ей сказали, что и зверя не убивали, и в лес не ходили, и вообще еще не проснулись. Едва услышавши, что мы не проснулись, она засверкала на нас глазами, и наши одежды из звериных шкур вспыхнули, как если бы их облили бензином, — и это было нам от нее наказание. А Нательные головы, пока нас наказывали, презрительно хохотали и глумливо ругались.

После наказания она приказала, чтобы мы немедленно отправлялись в лес и не возвращались бы домой без добычи, а иначе она сожжет нас дотла — неважно, хотим мы того или нет, — так она заключила перед нашим уходом. И каждый из нас отправился в лес. Бог был так добр, что меньше чем через час нам посчастливилось выследить зверя — он был упитанный, вроде свиньи, — и мы его застрелили и принесли домой. Огнеглазая мать приготовила пищу и первым делом накормила головы, а остатки мяса выделила нам — по советам и указаниям Большой головы, — но зверь был упитанный, а главное, огромный, и мы наелись до полного удовольствия.

В укромной части сидячего тела у Матери был громогласный будильник, но где он спрятан, знала только она, а кроме нее — никто на земле. Этим будильником она нас будила — каждое утро и в раннее время, — но сначала она варила похлебку, а потом уж включала свой громогласный будильник, чтобы он верещал многократно и оглушительно. Едва услышавши будильное верещанье, мы строились перед Матерью, как солдаты — в шеренгу, — и у каждого из нас была своя плошка, и Мать выдавала нам по очереди похлебку: каждому духу — половину плошки. Мы получали еду, как солдаты, когда они строятся на обед перед командиром, а Малые головы хоть и не строились в шеренгу, но тоже получали порцию похлебки, потому что и у них тоже было по плошке, но они при этом говорили Матери — многажды и самыми серьезными голосами, — что она дает нам слишком много еды. Малые головы вечно шумели: они никогда не спали все разом и те, которые не желали спать, толковали между собой и будили спящих. А если засыпала Главная голова, Малые головы принимались ругаться — мол, Главная голова не дает им уснуть, потому что храпит и рычит, как море, — они ругались и говорили так: «Ишь, закрыла глаза и храпит, будто завывает морской ураган». Но как только она открывала глаза, они кричали: «Не жги нас глазами!»

ПАРИКМАХЕРСКИЙ ДЕНЬ В ГОРОДЕ МАЛЫХ ДУХОВ

Нательные головы и головы Малых духов (а Главная голова — само собой разумеется) были покрыты зарослями волос, перепутанных и густых, будто дикие травы, потому что их стригли один раз в сто лет — перед празднеством Тайного Общества Духов.

У них был выделен особый день, и к ним являлся особый дух, который зовется Огненный парикмахер, с огненными ножницами и такой же гребенкой. И когда Огнеглазая мать объявила, что парикмахерский день назначен на завтра, я даже подпрыгнул от нечаянной радости, в надежде подстричься обычными ножницами: мне-то ведь было тогда неизвестно, что их всех пользует Огненный парикмахер, а я не стригся с тех самых пор, как попал в Лес Духов, или четырнадцать лет. Но когда подступил парикмахерский день, я сразу понял, что парикмахер — Огненный: ножницы у него так и пыхали пламенем, а с зубьев гребенки сыпались искры. Он принялся стричь Нательные головы, потому что все там начинается с них. И они, когда он отжигал им волосы, радостно гоготали, а стонать и не думали. В тот день я заметил, что у них в волосах обитают разные насекомые существа вроде жуков, комаров и ос, а на Главной голове гнездятся птицы, но их не видно в спутанных космах, и они вьют гнезда на голове, как на дереве. Парикмахер обработал Нательные головы и стал заниматься Малыми духами, но, когда он остриг половину духов, головы завопили, что им хочется есть, и Мать послала подстриженных духов добыть какого-нибудь зверя в лесу, а я, чтоб скрыться от огненной стрижки, смешался с теми, кто отправлялся в лес, и Огненный парикмахер меня не заполучил.

Через несколько дней я тяжело заболел, и Малые духи оставили меня дома, чтоб я служил Огнеглазой матери, пока они добывают на охоте зверя. И вот я должен с удивлением рассказать, что она продает огонь своих глаз — всем, кто захочет его купить. И к ней постоянно приходят духи из больших городов и малых селений, но глазной огонь стоит очень дорого.

Я ПРИЧИНЯЮ ДУХАМ ВОЙНУ

Когда исполнилось ровно три года с тех пор, как я попал к Малым духам, Огнеглазая мать получила письмо с требованием доставить меня в тот город, откуда я убежал к Огнеглазой матери.

Но, едва получивши это письмо, она разгневалась и сурово воскликнула, что «Я готова к ожесточенной войне, или любым, самым тяжким последствиям!» И вот стороны назначили день, когда им встретиться на поле сражения: ровно через неделю в это же время. Но прежде чем наступило время сражения, Огнеглазая мать призвала под ружье многих удивительных и страшных существ, которых можно перечислить так: Добычливый дух с прожекторным глазом, Давай-Бери, победивший для Пьянаря Красных людей из Красного города, Белодолгие твари, Вечноголодное существо, Бесформенное создание и Пальмовый винарь, — все они были уважаемые и важные, а во время войны превращались в отважных. И вот за день до начала сражения они явились в город призыва, или в Тринадцатый город духов. На другое утро Огнеглазая мать выдала Нательным головам пистолеты, сама вооружилась огромной винтовкой, а призванным существам, Малым духам и мне дала в придачу к огнестрельным винтовкам холодное как лед оружие — сабли.

А потом под командой Огнеглазой матери мы все отправились на поле сражения, и в этот день я впервые увидел, как она встает с насиженного места, где я застал ее три года назад, когда меня привели к ней Малые духи, а в нижней части ее огромного тела открылось больше трех тысяч голов: это были тоже Нательные головы, скрытые, пока она сидела сиднем. И вот мы шагали к полю сражения — быстро и торопливо, потому что опаздывали, — а Скрытые головы верещали от счастья, и мы не слышали ни птиц, ни друг друга, ни лесных зверей, ни ползучих тварей, а только верещание Скрытых голов: они верещали страшно и оглушительно, потому что хлебнули свежего воздуха, которого им не удавалось хлебнуть с прошлого Празднества, когда Мать вставала.

Вскоре мы пришли на поле сражения, но наши противники явились раньше, и, как только мы показались из леса, они открыли скорострельный огонь, а мы не только открыли огонь, но и стали рубить их холодным оружием. Это был очень решительный бой: мы бились не-пито-не-едено трое суток, а ночью прятались в укромное место, но Скрытые головы не хотели спать — они отоспались лет на пять вперед — и пронзительно верещали всю ночь напролет, пока враги не находили наше убежище. Они находили наше убежище и тут же начинали пристреливать нас до смерти. Война полыхала грозно и тяжко, так что многие Малые духи пали геройской смертью от пуль — особенно по вине Нательных голов, которые верещали всю ночь напролет, — да и сами Нательные головы падали, тоже геройски, от сабель врагов, но Главную голову враги не срубили, и поэтому Огнеглазая мать все сражалась — яростно, упорно, жестоко и справедливо, — пока не вернулся Давай-Бери, отлучившийся от сражения по какому-то делу. Но вот он явился и разогнал врагов — кого убил, а кого устрашил — и быстренько оживил геройских духов, которые пали от вражеских пуль. А головы, павшие на землю от сабель, даже и на земле пронзительно верещали, чтобы Огнеглазая мать про них помнила. Давай-Бери подобрал их с земли, приставил к шеям и вмиг приживил. Так мы выиграли великую битву, и Тринадцатый город стал победителем.

Когда война обернулась победой, Огнеглазая мать повела нас домой. Но Давай-Бери оживил всех солдат, геройски павших на поле сражения, а у некоторых из них были срублены головы, и он приживлял эти головы без разбору, так что, когда подошла моя очередь — а у меня тоже была срублена голова, — он приживил мне голову духа. Ну и вот, а духи-то, даже геройские, шумят и болтают с утра и до ночи, поэтому моя приживленная голова никак не хотела вести себя тихо: она бормотала такие слова, каких я не знал да и знать не хотел, а если я собирался что-нибудь предпринять или вынашивал тайные планы — думал, как бы мне скрыться из города, чтобы потом добраться до дома, — она выбалтывала все мои помыслы, а то и придумывала обо мне небылицы — что я, мол, ругаю Огнеглазую мать, — и та наказывала меня за ругань, а я не знал языка Малых духов и не мог понять бормотания головы. Когда я уверился, что потерял свою голову, и сказал об этом Огнеглазой матери, она мне ответила, что «Всякая голова, а особенно заслуженная на поле сражения, подходит всякому живому существу, потому что голова — всегда голова». И вот я мучился с головой духа, пока не явилась Всеобщая мать, жительница огромного Белого дерева, которая помогает несчастным и обездоленным. Она хотела уладить войну, но вот прибыла только после сражения, потому что поздно про все узнала. Когда она увидела, что война уже кончилась, я уважительно попросил ее мне помочь — снять с меня голову Малого духа, которая сочиняла обо мне небылицы, и вернуть мою, приживленную духу. Всеобщая мать сменила мне голову, а если б она не исполнила мою просьбу, то я носил бы голову духа — с длинным языком и тарабарским наречием — до самой смерти, или пожизненно. Всеобщая мать уладила ссору (между Двенадцатым и Тринадцатым городами), сменила мне голову и собралась уходить, но сначала приняла почетный парад из геройских духов, оживленных Давай-Бери.

В тот день я узнал, что Давай-Бери, владыка животных лесных существ и мертвых тварей в Странных чащобах — он может их оживлять, когда ему вздумается, — единственный сын Огнеглазой матери. И он, как сын, устроил ей баню, а воду она согревала глазами. Вымывши мать, он ушел домой — в чащобу около Красного города, который он разгромил когда-то для Пьянаря, убившего страшных Красных существ: Красную птицу и Красную рыбу.

Потом, после бани для Огнеглазой матери, Давай-Бери отправился восвояси, а Малые духи (и я вместе с ними) начали добывать по лесам зверей. Но теперь и духи, и Огнеглазая мать, и все ее склочные Нательные головы ругали меня за случившуюся войну, в которой погибло множество духов, — даром что сын Огнеглазой матери, Давай-Бери, их всех оживил, — и я мог думать только о том, как бы мне снова добраться до дому, чтобы не слушать их злостной ругани. И мне все время вспоминалась матушка. А ругань духов меня не пугала, потому что я сам был почти как дух и вызнал все их секреты, или обычаи, кроме секретов Тайного общества, которое собирается раз в сто лет. И когда мы ходили на охоту в лес, я углублялся в Отдаленные чащи, до которых Малые духи не добирались.

СВЕРХДЕВА

Однажды, когда я пробирался по лесу и зашел дальше, чем другие охотники, — может быть, мне попадется дорога, которая выведет меня домой, — я вдруг увидел антилопу, а не дорогу. Не успел я прицелиться, как она убежала, и я погнался за ней вдогонку, чтобы пристрелить ее с близкого расстояния, но она спряталась за толстое дерево, и я решил подойти поближе. И вот подкрался я к толстому дереву, а мне навстречу вдруг вышла дева — такой красоты, что увидишь, да не поверишь, — и я неподвижно застыл на месте, в страхе, что это Огнеглазая мать: мало ли в кого она могла превратиться. Я смотрел на деву с боязливым сомнением и думал, как бы мне поскорей удрать, но при этом дрожал с головы до ног, а дева сделала мне знак рукой — мол, брось винтовку, — и я ее бросил: у меня все равно не хватило б решимости застрелить такую прекрасную деву, как самую обычную антилопу из леса, хотя я ни единой секунды не сомневался, что сначала-то она была антилопой. А дева взяла антилопью шкуру, свернула ее и положила в дупло.

Вот, значит, бросил я винтовку на землю, а дева мне машет, чтоб я подошел, но я, конечно же, подходить отказался и вместо этого ответил ей так: «Нет, подойти я к тебе могу, потому что боюсь удивительных антилоп, даже когда они становятся девами».

Тогда она сама подошла и спрашивает: «Возьмешь меня замуж?» И я ей ответил: сказал, что «Ни в коем случае не возьму». Едва я сказал, что «Ни в коем случае», она схватила меня насильно за руки, притянула к себе почти вплотную, так что мы оказались лицом к лицу — а лицо у ней было будто у ангела — и торжественно, с ласковой улыбкой спросила: «Почему ты не хочешь взять меня замуж?» И я объяснил ей, что я человек. Она услышала, что я человек, и в ответ на это проговорила так: «Мне хочется выйти замуж за человека, а других существ я в мужья не желаю». Ну, и потом она повела меня за собой, а я хоть и шел, но медленным шагом, потому что боялся ее как огня, да она и сама боялась, но не меня, а того, что я от нее убегу, — и вела меня за руки, будто я ей жених. (Она, между прочим, правильно боялась: если б я смог, то обязательно убежал бы.)

Через несколько минут, когда я уверился, что она не Зловредная духева, а дева, хотя и была до этого антилопой, я зашагал немного быстрей в надежде, что, если ее попросить, она покажет мне дорогу домой. Мы прошли с ней по лесу мили полторы, и вот впереди показался город, но, когда я спросил, какой это город, она ответила, что она там живет. А потом добавила, что он Безымянный. Мы вступили в город и приблизились к ее дому, и она его отворила, и мы вошли. Она жила в этот доме одна.

В БЕЗЫМЯННОМ ГОРОДЕ

Мы вошли к ней в дом, и она его убрала — подмела полы и украсила комнаты, так что получилось праздничное убранство, а потом налила мне в ванну воды и, пока я мылся, сменила мою одежду: звериные шкуры куда-то спрятала (как узналось потом — в неведомое место), а мне дала все новое и прекрасное, изменившее меня до полного изумления, потому что когда я глянул на себя в зеркало, то не сразу понял, что я — это я, и с той поры у меня нет сомнений, что одежда и вправду украшает людей: я не сразу понял, кто глядит на меня из зеркала — не узнал сам себя, хотя был там один, — но сразу же догадался, что глядит человек. Насмотревшись в зеркало, я спросил у девы, где она берет земную одежду, и она сказала, что берет ее у колдуний, которые собираются один раз в неделю на колдунные совещания в город ее отца. Убравши комнаты в праздничное убранство, дева занялась на кухне стряпней и вмиг приготовила земную еду, какой я ни разу не пробовал в Лесу Духов. Она ее приготовила и расставила на столе, а я тем временем успел причесаться, и мы с ней вместе сели за стол, и это была нам трапеза для двоих. Еда оказалась на диво вкусная, а главное, сделанная по людским рецептам, и я наелся до полного удовольствия, потому что не ел людскую еду с тех пор, как попал в страшный Лес Духов. Съевши трапезу, мы встали из-за стола и пошли в ту комнату, где пьют напитки, и, когда мы отвыпили разных напитков, она рассказала мне про себя так:

— Мать у меня — Хромая духева, которая не ходит, а медленно ковыляет, и она родилась в Седьмом городе духов, немного подальше Шестого города, где родился и вырос и живет мой отец, — миль за двести от Безымянного города. Он самый могучий и уважаемый маг среди колдунов из людей и духов. А мать — самая главная чародейка среди колдунных духев и женщин. Вот почему колдунные существа — женщины, мужчины, духевы и духи — выбрали мать и отца в предводители, чтобы они давали им всем приказы на их собраниях в доме отца, где был особый Зал для собраний. Колдунные существа собирались по субботам, а мать и отец, как их предводители, готовили им всякие напитки и яства, чтоб они в удовольствие подкрепились перед собранием.

После еды колдунные существа принимались петь колдунные песни, потом предавались колдунным молитвам, а потом уж у них начиналось собрание, но они собирались, только чтоб обсудить, как бы кого-нибудь ограбить или угробить, или подавали жалобы на обидчиков, и мои родители решали между собой, надо ли присудить их к смерти через убийство. Без приказа родителей маги и чародейки не могли совершать отомстительных убийств, но если они получали приказ, или указание, отомстить обидчику, то немедленно отправлялись в свои города и там убивали, кого указано.

И вот однажды сижу я с отцом, потому что у нас кой о чем беседа, как вдруг является колдунная женщина и сразу же заявляет жалобу, говоря: «Моя соседка сказала мне “ведьма”, а это для меня тягостная обида, и вот я хочу убить ее сына, от которого она зависит, как от кормильца, потому что других кормильцев и родственников у нее нет, и это будет ей отомщение, и она проживет всю жизнь до смерти в скорби и голоде — за тягостную обиду». Колдунная женщина закончила жалобу и спросила родителей про их решение, а они подумали каждый отдельно, потом подумали сообща, или вместе, и минут через пять приказали жалобщице убить единственного сына обидчицы. Едва получивши этот приказ, жалобщица отправилась его выполнять, а я, как только услышала про убийство, страшно удивилась и сказала отцу, что «Это грех», а потом объяснила, что «Ты обрек на смерть от убийства единственного кормильца несчастной матери». А он мне ответил: «Я давно уже знаю, еще до того, как ты мне сказала, что это грех или даже хуже, но я кормлюсь от греховных дел, а значит, и ты от них тоже кормишься, потому что я — твой отец и кормилец». Так он сказал, да еще и добавил: «Я не страшусь Господнего наказания, потому что давно уже ему доказал свою любовь к греховным делам, и мне уготован вечный огонь — самый горячий из всех огней. А в Последней Воле, или Завещании, я передам тебе перед смертью зло, за которое полагается вечный огонь, как своей единственной и законной наследнице». Но едва он сказал про Последнюю Волю, в которой мне завещается все его зло, я наотрез отказалась от Завещания.

Через несколько дней мои отец и мать удалились в самую укромную комнату и начали обсуждать в ней тайными голосами мое убийство Для субботней трапезы, потому что на каждом колдунном собрании кто-нибудь из собравшихся жертвовал свою дочь для всеобщей трапезы, и пришла наша очередь, и мои родители решили между собой, что они приготовят из меня угощение, чтобы не нарушать колдунные обычаи. А мне об этом тайном решении родители, конечно же, сообщать не хотели, чтобы я не вздумала убежать из дому. Но они совещались вечером, в темноте, а поэтому не видели, что я к ним подкралась, и мне удалось услышать их разговор, и я узнала назначенный день, в который меня собирались убить. И вот, значит, за три дня до убийства к нам потянулись маги и чародейки, чтобы полакомиться дочерней трапезой.

Но моя бабушка из Безнадежного города, или Пятого города духов, которая ввержена в вечный огонь за маленькую ошибку по отношению к Е. В. (Его Величеству) Королю духов, открыла мне тайну, как стать Сверхдевой — еще до ввержения в вечный огонь. Так чтр наутро в день моего убийства я обернулась невидимой птицей, невидимо сказала родителям «До свидания» и отправилась жить в Безымянный город, где обитают одни только женщины, а родителям с тех пор если и показываюсь, то заранее превращаюсь в Постороннее Существо, потому что они меня всюду ищут и, если разыщут, непременно убьют — у них дель нету других дочерей, чтобы угостить собрание трапезой, которую они же когда-то и учредили, чтобы лакомиться колдунными дочерями, а теперь не могут просто так отменить: слишком у многих дочери уже съедены, и мои родители мучаются от мысли, что они не выполнили колдунный долг, хотя их очередь состряпать дочку и угостить собрание давно пришла.

Ну а я, мой земной и любимый муж, могу превратиться в любое существо с помощью сверхъестественного дара Сверхдевы — хоть прямо сейчас, на этом вот стуле, где я сижу с тобой после обеда.

Едва она открыла мне тайну про дар, я попросил ее во что-нибудь превратиться — дескать, меня это очень интересует. Она сказала: «Смотри внимательно» — и вмиг обернулась антилопой с рожками. Я ее погладил, а она стала львицей и несколько раз на меня нарычала, так что я испугался ее до полусмерти. Потом львица превратилась в змею и ласково обвилась вокруг меня кольцами — тут уж я напугался просто до смерти, особенно когда она разинула пасть, будто собирается меня проглотить. А потом Сверхдева стала тигрицей, напрыгнула на меня и тотчас же отскочила, чтоб я безвременно не погиб от ужаса, и помчалась по дому и выбежала во двор, из двора — в город, а там — за курами. Минут через пять она поймала двух кур, схватила их ртом и вернулась домой, вбежала в комнату, где мы с ней сидели, вспрыгнула на стул, устроилась поудобней, и вдруг я смотрю, а она уже дева — сидит на стуле как ни в чем не бывало, или будто бы это вовсе не она только что сверхъестественно меняла обличья, — сидит и держит рукой двух кур.

Потом она завела совсем другой разговор, немного поговорила и отправилась в кухню, чтобы зажарить пойманных кур. Как только куры зажарились до готовности, она принесла их на блюде в комнату, а после кур принесла чай и хлеб. И у нас опять состоялась трапеза. Но пока мы были заняты превращениями и ели трапезу и пили чай, сделалось около десяти часов по вечернему времени Леса Духов. Дева отдохнула часок-другой, а потом увидела, что я уже сонный, и пошла в спальню и постелила постель: закрыла ее множеством дорогих покрывал и позвала меня спать, но я застыл на пороге: одна нога еще стоит в коридоре, а другая висит над полом спальни, потому что я уже хотел войти, да увидел богатое убранство комнаты и убранство кровати с драгоценными покрывалами и саму кровать будто для короля, — замер и спрашиваю себя в уме: «Неужели же эта комната — для меня? Разве я могу спать на кровати, которая по убранству предназначена королю?» Мне было страшно переступить порог, потому что убранство кровати и комнаты казалось таким замечательным и прекрасным, будто оно сделано сверхъестественной силой — обычные существа с естественной силой такого убранства сделать не могут. Я, значит, замер и удивленно оглядываюсь, а дева четырежды пригласила меня войти, увидела, что я озираюсь, но не вхожу, подошла, взяла меня осторожно за руку, как если б я был хрустальный кувшин, и медленно, постепенно ввела меня в комнату. Войти я вошел, а на кровать не ложусь — я даже дотронуться до нее боялся, — и тогда она стала меня пригибать, но опять же нежно, как хрустальную драгоценность, которую она боится сломать. И вот мое тело коснулось кровати — такой мягчайшей, каких не бывает, — и я испуганно отпрянул назад.

Но едва она ощутила, что я отпрянул назад и хочу без оглядки удрать из комнаты, она в тот же миг меня придавила, так что я поневоле свалился в кровать, и давила из всех своих сверхъестественных сил; пока мое тело не привыкло к мягкости. В ту ночь я понял, что «чистые помещения никогда не вмещают грязных намерений», но все же долго лежал без сна с мыслями об ее устрашающих превращениях и думал: «Как бы она меня не убила». А что? Превратится ночью в змею, обовьет кольцами и придушит до смерти. Я наблюдал за ней с подозрительным страхом несколько часов, но потом убедился, что у нее нет зловещих намерений, и, когда убедился, незамеченно уснул. А в доме зажглись «всесветные огни», и хотя я потом пытался узнать, откуда они светят, но ничего не узнал, потому что светили они отовсюду. Тогда я спросил об огнях Сверхдеву, которая сделалась моей женой, и она мне ответила, что «всесветные огни» входят в ее сверхъестественный дар.

Так у меня состоялась женитьба — вторая с тех пор, как я попал в Лес Духов, — но на этот раз обошлось без крещения кипятком и огнем, мы и в церковь-то не ходили, а женой моей стала удивительная Сверхдева, которой под силу любые дела, потому что сила у нее — сверхъестественная. Но я не успел поведать ей о себе, уснувши как мертвый, или убитый.

Наутро, прежде чем меня разбудить, жена заготовила горячей воды, принесла мягкую, будто пух, губку и самое душистое на свете мыло — такое нигде, кроме Леса Духов, найти невозможно, нечего и пытаться; да и в Лесу Духов такого не раздобудешь, а только у моей жены, Сверхдевы. Вот, значит, принесла она мыло и губку, а ванну, чистую, как обеденная тарелка, наполнила до краев горячей водой и после этого меня разбудила, потому что сам я проснуться не смог бы: очень уж удобная была кровать. Я принял ванну как должное и чудесное, потом отправился в туалетную комнату, и там жена причесала мне волосы, натерла кожу благовонной мазью, а лицо присыпала ароматной пудрой. После туалетной мы перешли в столовую, и там у нас было совместное чаепитие. Когда мы совместно отвыпили чаю, жена внесла прохладительные напитки, а сама ушла отдавать повеления двум служанкам, или прислужницам, которые должны были ей помогать во всякой работе по кухне и дому. Едва повеления были отданы и получены, жена вернулась в столовую комнату, села рядом с моим креслом на стул (потому что я-то прохлаждался в кресле) и сказала твердым, но дружелюбным голосом, чтоб я поведал ей свой рассказ, который не успел поведать вчера, потому что уснул на удобной кровати. Вчера я уснул и поведать не смог, а сегодня поведал, хотя и вкратце, о своих странствиях по Лесу Духов.

Как только я кончил свой короткий рассказ, одна из прислужниц принесла нам еду — еда была рисовая, и к ней все прочее, — а когда мы наелись до полного удовольствия и выпили прохладительных напитков из-подо льда, то сначала отправились гулять по улицам, а потом посетили кой-какую деревню, в двух примерно милях от Безымянного города.

ТАМ, ГДЕ ЖЕНЩИНЫ БРАЧУЮТСЯ С ЖЕНЩИНАМИ

Пока мы гуляли по Безымянному городу — еще до того, как сходили в деревню, — я внимательно углядел, что все люди там — женщины, а мужчин среди них нам ни разу не встретилось, но у некоторых из женщин я с удивлением обнаружил рыжие, на манер козлиных, бородки: они растут под нижней губой, и женщины в городе брачуются с женщинами, потому что мужчин для брака там нет. Я спросил у жены, почему так случилось, и она мне ответила, что «Женщины с бородами потерпели предательства от своих мужей и теперь женятся на женщинах без бород, а мужчинам, которые хотят жениться, вход в этот город строго-настрого запрещен».

Погулявши по улицам, мы сходили в деревню, которая отстоит на две мили от города, и я повидал там немало изумительного, много удивительного, но еще больше — страшного, а после деревни мы вернулись домой с мыслью подкрепить свои силы и отдохнуть. Силы мы подкрепили яствами и напитками, а чтобы отдохнуть, решили поспать и спокойно спали до самого вечера.

Когда исполнился 8-месячный срок моего женатого житься со Сверхдевой, я сказал, что хочу увидеть ее родителей — главного мага и важнейшую чародейку, — а потом и бабушку из Пятого города. Жена согласилась сделать по-сказанному, и дней через десять мы отправились в путь, а дома оставили только служанок; но прошло, наверно, не меньше недели, прежде чем мы увидели город — миль за пять от нас, а может, чуть больше, — и жена объявила, что нужно остановиться, и мы укрылись под высоким деревом, у которого отчаянно трепыхались листья. Жена решила обернуться козой, потому что, если, как она мне сказала, она появится в собственном облике, или покажется родителям лично, они убьют ее для всеобщей трапезы на колдунном собрании — по давней клятве.

И вот при помощи сверхъестественной силы моя жена обернулась козой с толстой веревкой на длинной шее, и мы сообща отправились в город — я вел ее за веревку, но сам шел сзади, так что, когда я сбивался с пути, она направляла меня куда надо, и я понимал все ее указания, даром что она превратилась в козу. Но никто другой ее бы не понял.

Когда мы дошли наконец до города, моя жена в обличье козы отвела меня к дому своего отца, и мы увидели, что там собралось больше трех тысяч колдунных существ — мы рассмотрели каждого из собравшихся, но сами-то в дом заходить не стали: их было ясно видно через окно. На высоких стульях в центре собрания сидели родители моей жены — они вели круговую беседу по какому-то важному для них вопросу, и все колдунные существа их слушали, а если они приказывали, то слушались. Но главное, что меня удивило в собрании, так это множество стариков и старух из города, где я жил до Леса Духов, — некоторые дружили с моими родителями, а некоторые просто соседствовали по улице, — я разглядывал их с превеликим изумлением, потому что не знал, да и знать, конечно, не мог, как они сумели сюда проникнуть: наверно, были очень проникновенные. Но я решил не попадаться им на глаза, и вскоре жена призвала меня в путь — а другим послышалось, что блеет коза, — и мы зашагали к городу ее бабушки.

Едва отшагавши около мили, жена приняла человеческий облик и пустилась в рассказы о магах и чародейках, которые с помощью колдунной силы могут облететь весь мир за минуту и вообще способны на все что угодно: ведь у них в головах и ночью и днем злые умыслы вместо добрых помыслов. А всем, кто молится Небесному богу, колдунные существа стараются навредить.

БЕЗНАДЕЖНЫЙ ГОРОД

Как только мы очутились в Безнадежном городе, жена повела меня к дому бабушки, и там нас встретили с распростертыми объятиями родственные жене духевы и духи. Но бабушку жены мне увидеть не удалось: она обитает в вечном огне за маленькую ошибку по отношению к Королю. А еще до нашего вступления в город жена дала мне тройной наказ — он был серьезный и звучал, как угроза: «Здесь говорят не ртом и словами, а только жестами, или плечами. Когда бы и что бы ты ни сказал, держи в неподвижности рот и глаза. Тот, кто нарушит эти наказы, будет немедленно и сурово наказан». Едва услышавши ее слова, я заговорил и сказал ей так: «Мне не избегнуть сурового наказания — ведь я забуду твои указания». Но как только жена дала мне наказ, она уже больше словами не говорила; да и я — ответил ей, а потом умолк.

Тем более, что все в Безнадежном городе — и домашние животные вроде коз и овец, и птицы наподобие уток и кур, и дети, даже новорожденные и грудные, — говорили только пожиманием плеч, а рты и глаза и глазные веки держали при разговорах в неподвижности — будто мертвые.

И вот однажды, когда жена со своей сестрой отправились навестить престарелую бабушку, которая была ввержена в вечный огонь больше двухсот сорока лет назад, я остался один и решил про себя, что неплохо бы прогуляться по центру города. Но в центре города мне встретился дух с множеством огромных, как блюда, глаз, и, пока я в изумлении его рассматривал, он ошибочно наступил мне на левую ногу огромной, будто у великана, ступней с ногтями около фута каждый, а я по ошибке воскликнул «Ой!». Едва я воскликнул по ошибке «Ой!», духи, стоящие рядом, заволновались, потому что в их городе восклицать не принято и везде стоит тишина, как на кладбище, или как если бы там никто не жил, — а я нарушил их главный закон. Вот, значит, нарушил я их главный закон, и меня схватили и привели к Королю, который сидел на ужасном идоле из желтой с красным засохшей глины, потому что точь-в-точь на таком вот идоле должен в их городе сидеть Король, когда он судит опасных преступников. Король пожал мне плечами вопрос: «Кто ты такой?», но рта не раскрыл. А я в надежде избежать наказания тоже пожал бессловесно плечами, хотя вопроса его не понял, и мое пожатие плечами значило — на их языке — «Ты король-ублюдок», чего говорить по их законам нельзя. Мне-то хотелось показать Королю, что я человек и плечами не объясняюсь, я даже рот раскрыл от усердия — а это у них оскорбительное ругательство, так что я дважды обругал короля, или втройне нарушил закон, если считать и словесное «Ой!». Мне было ясно, что Король разгневан, и я со страху зажмурил глаза — то есть, по-ихнему, презрительно объявил: «Мне надоело иметь с вами дело!» Тут уж все духи заорали плечами — так, что они у них чуть не поотрывались, — «Он оскорбляет наши законы!»

А законы у них оскорблять запрещается, потому что это — серьезное преступление, как объяснила мне по дороге жена, и вот Король приказал своим подданным, чтобы они бросили меня в Узилище. Но пока его подданные тащили меня под мышки — вместо того чтоб вести по дороге, — жена с сестрой возвращалась от бабушки и шла навстречу нашей процессии. Когда мы встретились, жена поняла, что я по ошибке нарушил закон, и тайным голосом попросила подданных, которые тащили меня в Узилище, сменить гнев на взятку и отпустить меня восвояси. Подданные сменили свой гнев на взятку, или согласились, чтоб их подкупили, и мы отправились с женой восвояси, а в Пятый, или Безнадежный, город вернулась только ее сестра. Но мы пошли Обходной дорогой, чтобы нас не настигли королевские стражники. Так я спасся из Безнадежного города с помощью жены, а если бы не она, то меня, как преступника, бросили бы в Узилище.

ОБХОДНАЯ ДОРОГА

Обходная дорога к Безымянному городу тянется через разные города и селения. Она гораздо безопасней прямой, зато длинней и намного петлястей, так что обратно мы добирались дольше, чем в гости к родичам моей жены. Дорога петляла по городам и селениям, а мы посещали их в таком порядке:

Сначала мы посетили селение при дороге поблизости от Двадцать шестого города. Жителей в селении обитает не много: 40 000 духев и духов. Они живут в довольстве и радости, а к другим существам — и животным, и человеческим — относятся как безвредные, или по-доброму. Мы явились к ним около десяти часов вечера, но они встретили нас радушно и радостно. Не прошло и часа после нашего появления, а они уже приготовили нам еду и напитки, вдосталь нас угостили, расселись вокруг и начали веселиться, шутить и плясать, бить в барабаны и хлопать в ладоши.

Никто из них не ложился спать до утра, и веселье тянулось всю ночь напролет, а особенно отличалась Шутильная духева, которая ушучивала такие шутки, что, если бы их услышал больной, он сделался бы здоровым без всяких лекарств. У них на диво зажиточное селение по хлебу, овцам, курам и лисам, так что они подарили нам на дорогу лису, пятимесячного ягненка и курицу (а хлеб у них даже не считается за подарок), когда жена объявила во всеуслышание, что мы недавно друг на друге женились. Получивши подарки, мы обошли их дома и сказали каждому «Спасибо за доброту».

К девяти утра они собрали нас в путь, вывели на дорогу, чуть-чуть проводили, сказали «Прощайте» и разошлись по домам, а мы с женой отправились восвояси, но миль через 8 вышли к реке, которая рассекает Обходную дорогу.

УЩЕЛЬЕ ПОТЕРЬ И НАХОДОК

Мы переправились через реку вброд и ушли от нее за четыре мили, когда нам нежданно преградило дорогу глубокое ущелье с обрывистыми краями. У обрыва лежало тонкое бревнышко — такое тонкое, что шагнешь, и оно сломается, — по которому надо переходить на ту сторону, а другого моста поблизости не было. Мы огляделись и увидели объявление — буквы печатные, но язык духов, — и это объявление переводится так: ПОЛОЖИ ОДЕЖДУ СВОЕГО ТЕЛА И ГРУЗЫ, ПОТОМУ ЧТО B ОДЕЖДЕ ТЫ СЛИШКОМ ГРУЗНЫЙ. Я без труда перевел объявление, но это не помогло мне его понять. А бревнышко было настолько тонкое, что, когда мы положили его над ущельем с берега на берег, вместо моста, и потом попытались на него вступить, оно прогнулось, будто обруч от бочки, так что хоть стой, хоть падай в ущелье, а на ту сторону — ну никак не вылезешь. Тут уж мы поняли смысл объявления, и моя жена поснимала одежду, аккуратно сложила ее у края обрыва и легко прошла по бревнышку над ущельем. Бревнышко не выдерживало пешехода в одежде — вот какой был у объявления смысл. После жены переправился и я, тоже оставивши у обрыва одежду, а наша одежда стоила дорого: сто фунтов денег, если не больше. Так мы узнали, где оказались — возле Ущелья потерь и находок, потому что, когда ты к нему подходишь, надо раздеться, сложить одежду, перейти на другую сторону и ждать, пока не появится еще один путник, который шагает тебе навстречу: он снимет одежду и положит на землю, чтобы вы смогли обоюдно переодеться. И тот, кто пришел в дешевой одежде, — нашел, а тот, кто в дорогой, — потерял.

Мы, значит, разделись, перешли ущелье, но путников, или пешеходов, не встретили, а поэтому и одежды никакой не нашли: стоим голые, как животные звери, которые даже щетиной не обросли, и мечтаем встретить торговца одеждой, чтобы не путешествовать дальше наголо, — да разве встретишь в Лесу Духов торговца?!? Мы ждали часов, наверно, пять ли шесть и все же дождались, но не торговца, а духов — они шли парой, муж и жена, и как раз оттуда, куда нам надо, — им предстояло перебраться через ущелье. Но они были местные и прекрасно знали, как поступать, чтобы бревнышко не прогнулось: они сняли с себя звериные шкуры, которые служили им вместо одежды, и один за другим перешли на ту сторону. Вот перешли они на другую сторону и, не долго думая, принялись одеваться в нашу с женой дорогую одежду: муж натянул на себя все мое — рубашку и брюки, носки и галстук, шляпу и башмаки, часы и кольцо (ему еще лучше, что они золотые), а жена надела одеянье Сверхдевы: нижнее белье и верхнее платье, чулки и туфли, бусы и брошки, кольца и серьги (конечно же, золотые), да еще и сумочку с собой прихватила. Ну, и потом они оба ушли, а мы обрядились в их звериные шкуры. Нам было жалко лишиться одежды, но хуже всего, что звериные шкуры оказали малы и мне и жене, а главное, превратили нас в таких страшилищ, что любое встречное существо на дороге шарахалось от нас, будто мы — чума. Короче, местные духи нашли — а мы потеряли — немало хорошего. И только потом нам с женой рассказали, что там теряет любой пришелец, а местные духи всегда находят, потому что они живут очень бедно и носят по бедности звериные шкуры, которые впору детям да недоросткам.

Но делать нечего, мы отправились дальше, хотя наш убогий и жалкий вид мешал нам радоваться жизни, как раньше. Да я и сейчас не могу смириться с рассказом, что, дескать, местные духи, бедные от рождения и всякое прочее, никогда не теряют, а только находят, и мне хотелось бы поточнее узнать, нельзя ли пройти по тонкому бревнышку через Ущелье потерь и находок без всяких потерь, а только с находками. Может, кто-нибудь из вас сумеет?

Ну а мы шли себе Обходной дорогой и мили через две приблизились к городу, но поскольку мы задержались возле Ущелья, то вступили в город только к вечеру, в восемь, и решили немножечко там отдохнуть, а поэтому свернули на одну из улиц и попросились в гости к местному духу, давнему знакомцу моей жены. Мы не хотели отдыхать слишком долго, но пару дней собирались там провести и утром сготовили себе сытный завтрак, чтобы наесться до полного удовольствия.

Мы жили на отдыхе три дня и три ночи, а расставшись с духом из Придорожного города, больше уже никуда не сворачивали — шли все прямо по Обходной дороге и вскоре пришли к Безымянному городу. Дома нас встретили наши прислужницы и сразу же усадили за обеденный стол в Столовой комнате и досыта накормили. Когда прислужницы унесли тарелки, мы перебрались в Комнату для напитков, и я, как обычно, поведал жене несколько историй из жизни людей, о чем она слушает с большим удовольствием.

СЫН РАЗВОДИТ НАС

Когда исполнился год нашей жизни, жена понесла, а потом родила, и ребенок был наполовину мой — человек и мальчик, и все как надо, — да зато на другую половину женин: не мальчик и человек, а маленький дух. Мы совершили Именинный обряд на третий день, по обычаям духов, и к нам собралось немало гостей — самых именитых жителей города. Мне, конечно, не удастся здесь написать, какое имя присвоили сыну духи, а я назвал его ОКОЛЕ-БАМИДЕЛЕ, что значит ПОЛУЧЕЛОВЕК-ПОЛУДУХ, как оно и было на самом деле.

За 6 месяцев с дня своего рождения наш сын вырос до 4-х футов и делал любую работу по дому. Но самое плохое не то, что он вырос, а то, что, когда я давал ему поручение, он выполнял его наполовину как люди, а на остальную половину — как духи. И я ненавидел одну его половину, потому что хотел, чтоб он был человеком, а жена ненавидела вторую, мою, потому что хотела, чтоб он был духом. И значит, вместе мы ненавидели его полностью, да и наша с ней взаимная любовь поуменьшилась, а года через четыре и вовсе кончилась.

Однажды вечером я шутливо сказал, что «Люди превосходят остальных существ, а духов или духев — тем более». Жена, услышавши от меня эту шутку, всерьез раздосадовалась и не стала спрашивать, почему я превозношу над всеми людей, а просто отправилась в неведомое место, куда она спрятала звериные шкуры, в которых я был, когда мы с ней встретились. Вот, значит, принесла она звериные шкуры, а свою одежду, матерчатую и новую, данную мне как мужу, отобрала. Тут уж и я раздосадовался всерьез на такое грубое ко мне отношение, сбросил одежду и обрядился в шкуры, пусть даже старые, да зато мои. А она вывела меня из дома, увела за город и молча ушла. То есть оставила меня ни при чем, кроме одиночества и звериных шкур, будто я с ней никогда не встречался. Потому что было 2 часа ночи, и я не знал, куда мне идти, или где искать убежище от ночных опасностей и диких зверей.

Я бродил по лесу от чащобы к чащобе, но минут через пять или десять вдруг вспомнил, что хочу вернуться в свой собственный город, про который забыл на время из-за любви. Так наш сын развел нас с женой.

И вот я неприкаянно скитался по лесу около пяти с половиной месяцев, и все принимали меня за духа, потому что я выучил обычаи духов и вел себя как дух от рождения, а язык духов знал будто собственный и тем спасался от прохожих обидчиков, которые тысячами встречались мне на пути, но не догадывались, что я человек, или принимали меня за родича.

Однажды вечером, около десяти, я незамеченно пришел в один город. Горожане спали из-за сезона дождей, потому что дождь лил с утра до вечера, как и полагается у них в Лесу Духов, когда подступает сезон дождей, и все ложатся спать очень рано, но я слонялся по центру города в надежде найти непотухший огонь, чтобы зажарить кусочек ямса, который выделил мне прохожий дух за 10 увесистых ударов по уху — дешевле ямс в тех местах не добудешь, потому что он там очень редко встречается, — и я надеялся отыскать огонь.

Я, значит, бродил, чтобы найти огонь, но был арестован как грабитель, а не бродяга, потому что многие дома в этом городе кто-то ограбил на предыдущей неделе и стражники приняли меня за грабителя, хотя мне хотелось поджарить ямс, а про всякие грабежи я и слыхом не слыхивал. Но когда стражники увидали мой ямс, некоторые из них стали меня держать, а другие принялись избивать дубинками — за несчастный кусочек сырого ямса, который достался мне совсем нелегко. Они избили меня дубинками и потом заперли в Караульном доме, чтоб содержать под подозрением до утра, когда я предстану перед судом за грабеж.

Но едва меня заперли в Караульном доме, я тут же скрылся под тучей москитов, так что многие части моего тела никто не увидел бы даже и на свету. Оказалось, что духи из этого города разводят и почитают москитов как докторов, не селятся там, где москитов нет, и думают, что москиты очищают им кровь. У них построены для москитов святилища, и они поклоняются им как богам, а два раза в год посвящают им праздники. И если жители Москитного города замечают, что тучи москитов уменьшились, они приносят им в святилищах жертвы и объявляют священный траур до той поры, пока москитов не станет больше.

Ну вот, а в одиннадцать часов утра стражники доставили меня на суд, который собрался по моему случаю, но судья не стал задавать мне вопросы, чтобы решить, грабил я или нет, а дал мне 16 лет заключения с использованием тяжкого принудительного труда. И меня тотчас же отвели в тюрьму, где преступники несут суровые наказания без сна и отдыха, или днем и ночью. Старший тюремщик вызвал двух младших, и они принялись растапливать печь, в которой мне предстояло отбывать заключение. Или, вернее, мне предстояло там отбывать только дневную часть заключения — с пяти yтpa до семи вечера, — пока не кончится мой тюремный срок. Потому что я был приговорен к наказанию с использованием тяжкого принудительного труда, и от семи вечера до пяти утра мне предстояло заготовлять уголь, чтобы поддерживать огонь в печи, куда меня будут заключать на день. В общем, мне был определен срок без сна и отдыха, как у них принято. Сами-то духи существа бессмертные, вот они и думают, что другие — тоже, а поэтому часто приговаривают преступников к разным срокам заключения в огне, как будто люди и животные звери могут гореть, но оставаться живыми. У духов это обычное наказание.

Стражники быстро растопили печь и сказали, чтобы я приготовился к огню, но, по счастью, во время моей подготовки тюрьму явился проверять Король, потому что это был инспекторский день, и Король вошел незамеченно для тюремщиков, а когда вошел, то увидел меня — я готовился к наказанию тюремным огнем, и глаза у меня были, как у дикого зверя, когда он мучительно гонится за добычей, — а Король спросил, узнаю ли я, мол, его. Но я ответил Королю, что нет. Тогда он сказал: «Я твой сын от Сверхдевы», и я немедленно его узнал, а он приказал отвести меня во дворец, и я, конечно, ужасно обрадовался, что он Король у Москитных духов и мне не придется гореть в огне. Меня, значит, отвели в королевский дворец, а Король закончил проверку тюрьмы, и, когда вернулся, приказал своим приближенным поднести мне яств и винных напитков.

Я прожил у сына несколько лет, а потом подступил к нему с настоятельной просьбой показать мне правильную дорогу домой. Но духов, даже пока они юные, трудно уговорить, как малых детей, и сын ответил мне совершенно по-взрослому, хотя не достиг совершенства лет, а значит, и взрослым считаться не мог: «По обычаям Леса Духов, дорогу к людям кому бы то ни было открывать запрещается». Едва он сказал так, я ему объяснил, что схожу в свой город на несколько дней, а потом нанесу ему ответный визит и вообще буду навещать его ежегодно. Но он упрямо стоял на своем. Прошла неделя, и я ему объявил, что, раз он не хочет открыть мне дорогу, я отправлюсь искать ее сам. Он, конечно же, стал меня уговаривать, чтобы я погостил у него подольше, но я, как и он неделю назад, решил настоять на своем и ушел. Так я вторично расстался с сыном и начал искать дорогу домой.

После 8-месячных скитаний по лесу я добрался до Четвертого города, но времени было — двенадцать ночи, и я решил дождаться утра, чтобы, когда я вступлю в этот город, стражники не поймали меня как грабителя, а приняли за обычного духа-странника. В восемь часов по утреннему времени я вошел в город и отправился к Королю, чтобы представиться ему духом-странником, который случайно забрел в их город, но может выполнить важное поручение. И я сказал перед Королем так: «Люди преступно поносят духов, а этого больше допускать нельзя, и, если Его Величество Король укажет мне путь к людскому городу, я обязуюсь предупредить людей, что мы не допустим их возмутительных преступлений». Король обдумывал мои слова полчаса, но не догадался, что я человек и хочу просто выбраться из Леса Духов. Прежде чем ответить, он приказал меня накормить как голодного странника, а потом сказал: «Я готов указать тебе правильный путь, чтобы ты отправился к людям с предупреждением, но только в обмен на левую руку. Потому что у моей любимой жены с детства не хватает левой руки, а по нашим обычаям Королю разрешается брать себе в жены только цельных духев. И мне хотелось бы прирастить ей руку, а то одна из остальных моих жен рассказала вождям и знатным духам — самым могущественным жителям города, — что я легкомысленно женился на ампутантке, и сделала она это, конечно, по ревности. Она-то выдала мой секрет по ревности, а вожди и прочие именитые жители тайно собрались ко мне во дворец, чтоб спросить, есть ли в секрете правда, и я скрыл от них, есть или нет, — иначе мне бы не сносить головы, — а они сказали, что ровно через неделю правда все равно непременно узнается: на дворцовом собрании, когда моим женам придется молоть руками зерно перед именитыми горожанами и вождями, а, чтобы молоть, надо две руки, и, когда откроется скрытая правда, меня прикончат прямо на троне за нарушение городских законов. И до конца недели осталось два дня».

Едва он сказал, что в обмен на руку мне откроется дорога к людям, я попросил его привести жену и смерил отрубленную часть руки (по руке, которая была у ней не отрублена) особо взятой у духов веревкой, а потом отправился в ближнюю чащу, слепил из глины недостающую руку — при этом веревка служила мне мерой, — вернулся с глиняной рукой во дворец, приставил ее в нужном месте к обрубку и без всяких промедлений применил амулет, подаренный мне Тройственным духом на день рождения. "Я применил амулет, и рука срослась, и в следующую секунду уже никто не поверил бы, что рука у духевы была отрублена, а жены, которые ненавидели ампутантку, ни о чем не догадывались до дня собрания и злорадно нашептывали любимой жене, что им с Королем не сносить их голов.

Когда началось дворцовое собрание, именитые духи расселись в креслах, Король воссел на высокий трон, все его жены — на низкие стулья, а в центре собрания поставили жернов и насыпали кучку зерна для помола. Потом поднялся распорядитель собрания и внятным голосом спросил Короля, женат ли он на безрукой духеве, но тот ответил, что «Ничего подобного». После королевского ответа распорядителю жены начали подходить к жернову, и каждая по очереди молола зерно обеими руками, чтобы выявить ампутантку. Когда двуручные жены отмололись, настала очередь однорукой жены, про которую думали, что ее ждет смерть, а она, пока другие мололи, прятала руку под складками платья и теперь встала, подошла к жернову, уверенно опустилась перед ним на колени и смолола зерно обеими руками так же успешно, как предыдущие жены. Тут все вожди, именитые горожане и знатные духи наперебой заудивлялись, а потом приступили к женам с вопросом: «Как вы посмели распространять ложь, что Король женат на безрукой духеве?» Но лживые жены онемели от изумления, да им ведь и нечего было ответить, и тогда их всех приказали убить, потому что обычаи этого города строго воспрещают распространять ложь. Так прекрасная женщина, или дама, всегда возбуждает ненависть в безобразных, но часто их ненависть, или ее беда, приводит их к смерти, а ее — к счастью. Вот и любимая жена Короля — безрукая, но прекрасная дама, или духева, — стала полновластной хозяйкой дворца, а ее ненавистницы были убиты.

Через восемь дней после этих событий, которые привели к спасению Короля, я решился спросить его о дороге к людям. Но он оказался чересчур осмотрительным и вместо ответа сказал мне так: «Я хочу, чтобы ты остался у нас еще на пятнадцатилетний срок и, если по какой-нибудь несчастной случайности у жены вдруг снова отрубят руку, опять приживил бы ее на место». Мне-то винить его, конечно, не за что — он ведь считал меня духом, родичем, — но я и себя не могу обвинить, хотя уйти мне пришлось тайком. Я, значит, отправился в новое путешествие и скитался по лесу без дорог и тропинок, пока не вступил в очень чистый город, который напомнил мне города людей, а с первого взгляда — мой собственный город.

МНЕ ВСТРЕЧАЕТСЯ МОЙ МЕРТВЫЙ БРАТ

Едва я вступил в Десятый город — чистый до самого полного изумления, — горожане выскочили из своих жилищ, чтобы узнать, кто к ним явился. А я, как только увидал их на улицах, мигом приметил одного горожанина, всем своим видом — телесного человека, бросился к нему, чтобы увидеть яснее, и поблизости он оказался мне братом, который умер в городе, где мы жили, когда я был шестисполовинойлетним, — правда, не родным, а двоюродным братом. Увидевши братьев, или друг друга, мы крепко обнялись от неожиданной радости, а потом он сказал остальным горожанам, что я прихожусь ему двоюродным братом, и те поздравили нас на месте, но после этого не разбрелись кто куда, или по своим домам и делам, а отправились с нами к брату домой — повторить поздравления еще и там. Потому что они его любят и уважают как основателя Христианства в их городе. Дома брат приказал своим слугам принести для меня еды и напитков, а многие именитые духи города прислали нам угощения и от своих щедрот. Но мало этого — часов в восемь вечера к брату пришли городские вожди во главе с Его Величеством Королем, и каждый из нас по очереди отвыпил за здоровье каждого и всех собравшихся, потом мы выпили сообща, или вместе, а потом начали танцевать и петь, бить в барабаны и хлопать в ладоши, и веселье кончилось только под утро, как и полагается Заздравному торжеству. В ночь торжества я с удивлением обнаружил, что многие духи из Десятого города могут расколоться при танцах напополам, чтобы составилась танцевальная пара, а в следующем танце сливаются воедино, будто и не думали раздваиваться.

Когда Заздравное торжество завершилось, именитые горожане разошлись по домам, но брат еще долго получал поздравления от духов, которые живут не в городе и поэтому пропустили Заздравное торжество. Как только гости ушли домой, я признался брату, что падаю с ног — мы ведь не спали всю ночь напролет, — и он открыл запасную комнату, застелил постель небывалыми покрывалами, потому что таких замечательных не бывает, а если и попадаются, то у знатных духов или, может, еще у Сверхдевы, с которой мы разошлись из-за нашего сына. Я лег и проспал до двух часов дня, а когда проснулся, принял братову ванну — он разрешил мне принимать ее, как мою, — хорошо поел и прекрасно выпил, потому что у духов хорошая еда никогда не обходится без прекрасной выпивки, а потом брат поведал мне о себе — с тех пор, как он принял в нашем городе смерть:

— Я долго искал после смерти город, истинно подходящий для Христианских деяний, — пока не добрался до Десятого города, который сразу же показался мне подходящим, хотя это я к нему подошел, а он-то стоял, как обычно, на месте. Он стоял на месте, но был подходящий, а я при жизни был ревностный прихожанин, или Христианин Методистской Церкви, так что все здесь прекрасно сошлось, и я предназначился для служения Христианству до Судного, или Последнего, дня, а раньше этого Последнего дня меня уже не постигнет вторичная смерть. Нашедши место, я решил сам в себе отправиться к Е. В. Королю Леса Духов, чтобы получить королевский указ на введение Христианства в Десятом городе. Е. В. Король после нескольких встреч согласился обсудить мой запрос на Совете среди Своего Величества и Старейшин. После обсуждения указ был выдан, и я вернулся в Десятый город, выбрал хороший участок земли и построил первую городскую церковь — если в футах, то 90 на 70. Крыша у церкви была из коры, потому что железных листов не нашлось, а над главным входом я написал так: МЕТОДИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ ДЛЯ ПРИХОЖАН ИЗ ЛЕСА ДУХОВ. Надпись я сделал древесным соком, потому что краски в городе не было, а стены внутри мне пришлось разрисовывать особой смесью из листьев с водой — но листья, конечно, я растолок в порошок, а потом уж развел порошок на воде, чтобы получилась цветная смесь, или краска для разрисовки стен. Пока я строил первую церковь, один горожанин пустил меня в дом, чтобы я жил у него по аренде, а мое жилье, где у нас было празднество, мне помогли возвести друзья — юные духи Десятого города. Когда строительство церкви закончилось, я вышел на улицы с гулким поленом и принялся бить по нему, как в колокол, чтобы привлечь городских прихожан для объяснений, зачем им церковь.

В воскресенье — первое воскресенье духов, когда они посетили христианскую службу, — я обнаружил, что в церковь явились только двое молодых прихожан, а всего обитателей Десятого города было 4 000 000 жителей. Но они ничего не знали про Бога, или не верили, что он сотворил их вместе с другими Божьими существами, а верили только в свое превосходство над всеми земными тварями и созданьями. Я сослужил им христианскую службу, которая завершилась к 11-ти часам, но вечером церковь открывать не стал, хотя и мог бы созвать горожан стуком по пню с огромным дуплбм, потому что дупло звучало, как колокол, и от пня до церкви было недалеко. В понедельник я приступил к широкой кампании — начал ходить по домам горожан, чтобы подвигнуть их к Христианской жизни, — и так служил до самой субботы. Зато в воскресенье на утренней службе у меня собрался прекрасный приход: 50 старых, 38 юных и 45 малолетних духов, или 50+38+45=133 прихожанина, и я возрадовался великой радостью. Когда в 11 служба закончилась, я объявил, что дети и юноши могут собраться к 2-м часам дня в Воскресную школу для всеобщего обучения; да и тем из взрослых, кто захочет прийти, будет сказано «Добро пожаловать». В школу собралось немало учеников — общим числом до пятидесяти семи. Правда, вечерний приход на службу был небольшой — 48 духов, — потому что жители Десятого города ходят по вечерам кормиться на фермы.

Через 6 месяцев после открытия церкви я перевел туда же и школу, чтобы учить малолетних духов чтению, письму и Священным писаниям, которые стали главным предметом. Но в городе не нашлось ни писчей бумаги, ни мела, ни досок для классных занятий, и вот я вырубил кусок коры с большого дерева, чтоб кора была плоской, площадью 4 квадратных фута, а для грифельных досок — 20 кусочков, площадью по квадратному футу каждый, и вместо мела раздал угольки, чтобы ученики писали задания. Но поскольку церковь по будним дням использовалась у нас как Воскресная школа, а по воскресеньям — как Христианский храм, то я построил еще одну церковь с помощью прихожан и воскресных учеников, потому что школьники за неделю учебы нарушали в церкви Христианский порядок, и я решил обучать их в школе, под которую приспособил свою первую церковь. Лет через пять у нас появилось больше 50-ти духов-учителей, и каждое утро в школу являлось до девятисот малолетних духов. Когда малолетние духи повыросли, или успешно кончили школу, многие из них стали учителями, а я построил в Десятом городе и окрестных селениях 1000 церквей с большой Вечерней школой при каждой, так что город обернулся столицей, где ежегодно заседает Собор во главе со мной, или главным епископом. А между ежегодными заседаниями Собора я надзираю за школами и церквами, чтобы контролировать работу учителей, школьных инспекторов и церковных служителей, которые трудятся по навыкам и обычаям, данным им всем с моего позволения. В свободные от главенства и надзирательства дни я наставляю выпускников наших школ в землеустройстве, строительстве городов и первой помощи при несчастных случаях — из всех возможных медицинских наук мне удается наставлять моих подопечных только в первой (санитарной) помощи, потому что я не учился на врачевателя и вот не могу дать им точных знаний, как врачевать болезни до излечения.

Мало-помалу я наставил и выучил многих духов Десятого города, а едва они начали успешно трудиться, предложил им заново перестроить город, и отцы города, или старейшины, охотно приняли мое предложение. Когда перестройка города завершилась, он сделался современнейшим и прекраснейшим городом из всех, какие есть в Лесу Духов. Только вот больницы ему не хватало, потому что не было опытных врачевателей…

На другое утро мой двоюродный брат показал мне Десятый город воочию — я видел дома современных стилей, школы, церкви и много больниц. А когда я спросил у него про больницы — дескать, у них ведь нет врачевателей, — он сказал: «Ты знаешь мою жену?», и я ответил, что знаю. Но он возразил: «Не знаешь, а только видел» — и вкратце поведал ее историю:

— Она уроженка Зулусской страны — родилась и выросла в маленьком городке, который стал процветающим и громадным, когда ей пришлось безвременно умереть. Она была образованной девушкой — кончила школу с большим отличием, и отец решил послать ее в Англию, где из незрелых студентов-медиков делают зрелых и знающих врачевателей. Вот, значит, выучилась она врачевать, вернулась в город своего отца и на следующий же день попала в аварию, которая завершилась для нее смертью. Она скончалась от гибельных ран, спешно ушла из родного города, долго скиталась то там, то сям, потому что мертвым не место среди живых, а потом добралась до Десятого города, где мы женились друг на друге как мертвые, или заключили смертный союз. Мы-то женились друг на друге как мертвые, но жена до смерти была врачевателем, а в Десятом городе для полной столичности только и не хватало что городских больниц, и вот жена учредила больницу, сделавшись Управляющей медицинским обслуживанием. С тех пор мы построили много больниц, а жена обучила научному врачеванию несколько тысяч духев и духов.

Я выслушал брата и спросил его:

Первое. Кто посвятил тебя в сан епископа?

Второе. Кто посылает вам инструменты и все лекарства для ваших больниц?

Третье. Где вы берете учебники, священные тексты и канцелярские принадлежности вроде бумаги, чернил и ручек? (Потому что, когда мы бродили по городу, я не заметил в их школах коры, на которой ученики писали бы угольками, а учебники и священные тексты — заметил.)

Четвертое. У кого вы достаете железо, чтобы крыть крышами ваши дома? (Потому что, пока мы бродили по городу, я видел только железные крыши.)

А брат, отвечая, сказал мне так:

Первое. Поскольку я служил Христианству самой надежной верой и правдой, однажды во сне мне послышался голос, и этот голос прорек мне с неба, что я посвящаюсь от Бога в епископы — на веки вечные, или бессрочно. Как только об этом услышали духи — мне волей-неволей пришлось им открыться, — они подтвердили мое посвящение.

Второе. Мы получаем больничные инструменты со всеми нужными для больниц лекарствами от тех, кто при жизни снабжал врачевателей, а после смерти ушел в Город Мертвых и снабжает теперь одних мертвецов, потому что живых боится и ненавидит.

Третье. Мертвые издатели книг регулярно шлют нам из Города Мертвых священные тексты и учебные книги, а бумагу, ручки и запасы чернил поставляют нам мертвые владельцы фабрик, занятые при жизни изготовлением и продажей канцелярских принадлежностей, или писчих товаров.

Четвертое. Железные листы для крыш продают нам в достатке мертвые металлурги, с которыми мы состоим в договоре.

Разъяснивши четыре моих вопроса, мы отправились к брату домой, и дома брат призвал дочерей — их было четыре, и двоих сыновей, а потом из больницы вернулась его жена — Управляющая медицинским обслуживанием города, и брат подробно растолковал домашним, как они связаны со мной родством. Сыновья брата были школьники старших классов, а дочери уже окончили школу и прошли обучение на врачей и сестер.

Вот, значит, рассказал мне брат о себе, а дня через 3 попросил и меня поведать ему про жизнь у нас дома, или в том городе, где мы родились. И моя история прозвучала так: