— После того как ты принял смерть и до моего вступленья в Лес Духов никто из нашей семьи не умер, но один престарелый родственник заболел и болел полных три недели подряд, пока не справился со своей болезнью — потому что он не умер, а выздоровел. Через 6 месяцев после твоей смерти у нас разразилась война за рабов, которая загнала меня в страшный Лес Духов, хотя мне было всего 7 лет. И сейчас я уже не могу тебе рассказать, как развивается жизнь у нас дома, — ведь я убежал из нашего города и вступил в Лес Духов лет 20 назад. С тех пор мой разум не давал мне покоя — нагонял суровую тоску по домашним, — и я беспрестанно искал дорогу, которая привела бы меня домой, но вот пришел не домой, а к тебе, причем до этого меня всячески мучали лиходейские жители Леса Духов. Я очень рад, что нашел здесь тебя, а если ты из родственных чувств разрешишь мне у вас дней 5 погостить, чтобы отдохнуть от злодейских мук, то и я когда-нибудь тебе порадею, или отплачу радостью за радость, а пока что немного приду в себя и опять отправлюсь искать дорогу — если только ты не укажешь мне, где она, за что я буду благодарен вдвойне, или отрадею тебе с лихвой…

Потом я подробно поведал брату о своих страданиях у безжалостных духов, а он спросил участливым голосом: «Умер ли ты до вступленья в наш Лес?», и я ответил: «Ничуть не бывало». Едва я сказал «Ничуть не бывало», брат громогласно воскликнул «Ага!» в одно восклицанье со всеми духами, которые собрались у него как гости. Но брат продолжил свое восклицанье — объяснил мне мою судьбу, или участь: «Живым не место среди мертвецов, но скоро ты полностью одухотворишься, потому что мы выучим тебя на мертвого».

Брат отвел меня к директору школы, чтобы я научился читать и писать, а в мои свободные от учения часы сам натаскивал меня на мертвого, и месяцев через 5, если мне хотелось, я мог вести себя как полнейший мертвец. А кончить школу мне ничего не стоило — у меня тогда был рассудительный ум, — и я ее кончил года через 4, и был отправлен за прилежание в Город Мертвых, чтобы практиковаться в судебных делах, полицейской работе и тюремных правилах. Как только я сделался первоклассным практиком, я вернулся к брату в Десятый город и сразу же приступил к учреждению законности — возвел с горожанами современные здания для тюрем, судов и полицейских участков во всех районах Десятого города, потому что раньше там этого не было. Потом я собрал молоденьких духов, которые только что кончили школы, и быстро внушил им часть моих знаний, а сам был избран Главным судьей в их Верховном над всеми суде, который заседает на местах преступлений — поэтому иногда его называют «Выездной», — чтобы рассуживать сложные случаи, неподсильные для районных, или низших, судов.

Тем временем брат решил со мной обсудить, какая судьба постигнет его детей. Дочери у него уже были «на выданье», или созрели, чтоб выйти замуж, но никто — ни один телесный мужчина, даже и пробравшийся сдуру в Лес Духов, — не решился бы жениться на дочери мертвецов, так же как ни одна телесная женщина не вышла бы замуж за мертвецкого сына. Брат спросил меня, что ему делать, и я предложил подать объявление в одну из крупных людских газет — может, кто-нибудь на нее откликнется, а мы сумеем склонить его к браку, — и брат согласился подать объявление, которое кончалось такими словами: «Короче, не хотите ли вы вступить в брак? Если да, выберите одно, и только одно из чисел 733, 744, 755 и 766 или 777 и 788, чтобы вам была выслана фотография интересующего вас лица, а в случае практического интереса — назначена персональная встреча».

НЕВИДИМОЕ МАГИЧЕСКОЕ ПОСЛАНИЕ

Как только я выучился на полного мертвеца, стал образованцем и Главным судьей, я уже не думал о возвращении в свой город, а если и задумывался, то решал про себя, что нечего мне там делать до самой смерти. Но однажды ночью, когда я спал, мне вдруг явилось во сне видение, будто я дома и сижу за едой с матушкой и братом, как бывало раньше, а потом будто бы выбегаю на улицу и меня окружают мои друзья — вроде бы я и не вступал в Лес Духов. Наутро я помнил мои сновидения, или видения стародавней жизни, и мне захотелось уйти домой, но я решил про это не думать. На вторую ночь мне опять привиделись мои друзья и матушка с братом, и меня опять потянуло домой — гораздо сильнее, чем накануне. В третью ночь мне привиделось то же самое, и наутро я уже не пил и не ел, не радовался жизни, не думал о будущем, а только мучился тоской по дому. Куда б я ни шел, мне виделись родичи, хотя вокруг были только духи. Я как бы видел сны наяву, поскольку не спал ни ночью, ни днем, веки у меня ни на миг не смыкались, и все же мне виделись телесные родичи, с которыми я расстался давным-давно. Потому что они спросили у прорицателя, жив я или безвременно умер, и он уверенно ответил им, что я жив, да вот не желаю возвращаться домой. И еще он сказал, что живу я прекрасно, в городе среди дремучих лесов, окруженный вниманием и родственными заботами. Правда, он не смог объяснить моим родичам, в каком же именно Лесу я живу и кто окружил меня родственными заботой, но это было для них не главное. Едва услышавши, что я жив и здоров, они приступили к прорицателю с просьбой отправить мне Невидимое Магическое Послание, которое способно возвратить восвояси кого бы то ни было и откуда угодно, даже если этот

«Кто-бы-то-ни-было» вовсе не хочет возвращаться домой. Родичи уплатили деньги вперед, и вот прорицатель стал меня вызывать с помощью своего Магического Послания, которое отзывалось в моем рассудке навязчивой мыслью вернуться домой.

«СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА»

И вот, ничего мне теперь не хотелось, кроме как уйти поскорее домой, и я поведал об этом брату, но он отказался меня отпустить. Тогда я начал приступать к нему ежедневно с обманной просьбой отпустить меня хоть на время — к другу из Седьмого города духов, — и брат решился мне это позволить, потому что я исхудал До тощей скелетности, будто умирающий с голоду человек. Но я был очень знаменитый у духов из Десятого города и его окрестностей, поэтому за день до моего ухода я пригласил их всех в гости к брату для тайного празднества «Скатертью дорога»: ведь никто из гостей не мог догадаться, что я ухожу от них навсегда, а если б они об этом проведали, то угрюмо сказали бы: «Скатертью дорога», как нежелательной и обманной твари, — вот почему мое празднество было тайное. Оно было тайное, но такое великолепное, что гости не спали всю ночь до утра, а только пили, отплясывали пляски, били в барабаны да пели песни. Но брат, хоть не знал, что я его обманул и мы расстаемся на веки веков, все-таки тосковал и в празднестве не участвовал.

На рассвете дня я отправился в путь и начал искать дорогу домой, как до прихода в Десятый город. Но где пролегла нужная мне дорога, я не ведал по-прежнему и шагал напрямик, или продирался сквозь дремучие чащи, даже самые опасные и зловредные, потому что Невидимое Магическое Послание беспрестанно тянуло меня вперед. А встречные, попе-, речные и попутные духи причиняли мне множество жестоких мучений. Через 8 месяцев после ухода от брата я одолел 620 миль и вступил в Восемнадцатый город духов, где один горожанин с луженой глоткой, которая звучала у него, как сирена, радушно пригласил меня к себе погостить. Дом у него стоял на утесе, выше любых домов в этот городе, а сам он работал на горожан как часы — ежечасно дудел в свою луженую глотку, — причем не простые часы, а с будильником, потому что утром он подымал весь город — дудел особенно гулко, или сиренно, — в 5 часов по местному времени. Примерно через неделю я печально подметил, что он не может меня прокормить: он и себя-то не мог прокормить из-за дряхлой старости, до которой он дожил. И никто из родичей его не подкармливал. Но я ведь полностью одухотворился, или сделался полноценным духом, еще у брата в Десятом городе, и один горожанин научил меня магии, потому что считал 100-процентным духом, а если б он разгадал во мне человека, то не стал бы учить меня на духовного мага, да еще и убил бы по обвинению в самозванстве. Короче, я научился духовной магии еще до вступления в Восемнадцатый город и вот однажды решил про себя, что старый дух меня не прокормит, если только я сам не прокормлю нас обоих. Решил я, значит, кормить нас обоих и отправился за город, в одно из селений, где местный маг показывал свою силу главному над всеми жителями старейшине и полуглавным престарелым вождям. Я тоже решил показать свою силу, чтобы у нас произошло состязание, и, не долго думая, превратил день в ночь, так что вокруг наступила тьма, а потом предложил их местному магу превратить ночь в день, но он не сумел. Тогда я быстренько превратил его в пса, и он облаял там всех и каждого, а старейшина и вожди и прочие зрители присудили подарки мне одному, как сильнейшему из двух состязавшихся магов. Напоследок я снова превратил им ночь в день, а их неумелого мага — в духа, чтобы он не остался навеки собакой, а сам собрал заслуженные подарки и спокойно отправился в Восемнадцатый город (стало быть, слабейшему среди нас с ним магу я ни одного подарка не дал).

Я отправился в город, но не прошел и двух миль, как меня нагнал побежденный маг и потребовал, чтобы мы разделили подарки, а когда я наотрез отказался от дележа, он обернулся ядовитой змеей и хотел отомстительно укусить меня насмерть, да не тут-то было: я превратился в палку и повыбил ему ядовитые зубы и уже собирался выбить из него дух, да он почувствовал предсмертную панику и стал огнем, чтобы сжечь меня заживо. А я немедленно обернулся дождем, и дождь почти что его потушил, но он превратился в глубокий колодец, и я, как вода от проливного дождя, стек по стенкам колодца на дно и чуть не захлебнулся до смерти сам в себе, но, по счастью, успел обернуться рыбой, а он, увидев меня как рыбу, сделался крокодилом и прыгнул в колодец, чтобы безжалостно меня проглотить, но я торопливо вынырнул на поверхность, выпрыгнул из воды, превратился в птицу, приказал подаркам стать малым плодом, схватил плод в клюв, выпорхнул из колодца и взял направление на Восемнадцатый город. Я-то улетел, но и маг был не промах: он обернулся огромным орлом и хищно помчался за мной вдогонку, чтобы убить и съесть как добычу. Мысленно догадавшись, что он меня нагоняет, а значит, вскорости убьет и съест, я торопливо превратился в воздух и сразу же так отдалился от мага, что пешком и за 30 лет не дойдешь. Но едва я опять превратился в себя, или стал человеком, как прежде, прямо передо мной вдруг вырос маг, который попал туда раньше, чем я, и давно уже ждал, чтоб затеять драку. Вот, значит, встретились мы лицом к лицу, и он потребовал половину подарков. Что ж, делать нечего, началась у нас драка, но, хотя мы дрались яростно и свирепо, никто из нас не стал победителем, и я вернул ему половину подарков. Он взял свою половину и потребовал мою — точно, как говорится в народе, или пословице: «Дашь белую ракушку — просит перламутровую…» Ну что ты с ним сделаешь? Пришлось отдать.

Я, значит, отдал ему все подарки, и он ушел, куда ему вздумалось, а я опять превратился в воздух и помчался ветром за ним вдогонку и, когда обогнал, спустился на землю. Я спустился за землю и стал человеком (а магическая сила была при мне), убил неведомого лесного зверя, вырыл у дороги глубокую яму, положил туда зверя и забросал землей, чтобы голова торчала наружу, мордой к дороге и будто живая, а сам притаился за подорожным деревом. Вскоре на дороге появился маг, но едва он заметил приземленную морду, как испуганно замер и стал в нее вглядываться и вглядывался минут 15, если не больше, а потом воскликнул устрашенным голосом: «Господи боже мой!» — и начал кланяться. Поклонившись три раза до земли, он спросил: «Хочешь один из моих подарков?», но, услышав, что голова ничего не ответила — она даже глазом не повела в его сторону, — уважительно положил перед ней подарок, потом еще один, потом еще, — пока у него все подарки не кончились. А маг засмеялся счастливым смехом и помчался в город и объявил Королю, что он, дескать, встретился с головой земли. Услышав такую удивительную новость, Король спросил его троекратно: «Правда?», и он три раза ответил: «Да». Больше того, он сказал Королю, что если он говорит не правду, а ложь, то пусть, мол, его за это убьют. Король утвердил предложение мага и отправился с приближенными к земной голове. Но я-то, как только маг убежал, вырыл зверя, забрал подарки и убрался оттуда — будто меня и не было, так что, когда Король с приближенными пришли смотреть на земную голову, они, конечно же, ничего не увидели, и Король повелел своим приближенным покарать обманщика через смертную казнь за преднамеренное распространение лжи. Так мне достались заслуженные подарки, а тот, кто хотел их присвоить, умер.

Но к брату, или в Восемнадцатый город, я, конечно, возвращаться не стал — слишком уж было до него далеко, — а снова начал искать дорогу, которая привела бы меня домой.

ТЕЛЕРУКАЯ ДУХЕВА

Однажды, около двух часов дня, я увидел горестно плачущую духеву, которая без разрешения вломилась ко мне в хижину, где я уютно, но временно отдыхал после тяжких поисков дороги домой. Едва духева ко мне вломилась, я сразу заметил у нее в руках маленький коврик из сухой травы. А росту в ней было не больше трех футов. Она вломилась и подошла к очагу, постелила коврик у очага и села, а мне не сказала ни единого слова и даже не пожелала — для приветствия — здравствовать. Правда, она и сама не здравствовала, потому что, когда я к ней пристально пригляделся, все тело у нее оказалось в язвах, а сверху, на голове, — ни одной волосинки, зато сплошь и рядом друг с дружкой — язвы, и в язвах медленно копошились личинки. Руки у духевы были фута по полтора, и на каждой — бесчисленное количество пальцев. Она рыдала непрерывно и постоянно, будто ее все время протыкают ножами. Разговаривать с ней я, конечно, не стал, но смотрел на нее с превеликим изумлением, пока не заметил, что слезы из ее глаз вот-вот потушат огонь в очаге. Едва заметивши, что огонь угасает, я с гневом встал и сказал духеве, чтоб она убиралась из лачуги вон — ведь я не смог бы разжечь огонь, если бы она его потушила слезами, потому что спичек в Лесу Духов нет. Но духева только сильней разрыдалась, и, когда мне стало невмоготу ее слушать, я громко спросил: «Из-за чего ты рыдаешь?», а она ответила сквозь рыданья: «Из-за тебя». Я переспросил: «Неужели из-за меня?» — и, когда она ответила: «Да», сказал: «Объясни, почему ты рыдаешь из-за ме, ня?» И она поведала мне свою историю:

— Я родилась 200 лет назад с едкими язвами на голове и по телу, так что не занималась ничем другим, кроме скитаний в поисках врачевателя, который смог бы меня исцелить, и многие врачеватели соглашались попробовать, но от их лечения мне становилось все хуже. Я побывала у нескольких прорицателей, и они говорили мне всегда одно — что по Лесу Духов скитается человек, который не может оттуда выбраться, и что если я его когда-нибудь встречу и он согласится зализывать мои язвы десять лет подряд, то они заживут. И вот я радуюсь до слез и рыданий, что ты мне встретился и, может быть, согласишься зализывать мои раны каждый день десять лет и они, как сказал прорицатель, излечатся. А еще я оплакиваю твою судьбу, потому что знаю, как тяжко ты мучился в поисках верной дороги домой, хотя и сейчас, в этой самой хижине, сидишь у дороги, которую ищешь, да вот не можешь ее распознать, поскольку все люди, даже и зрячие, делаются слепыми, попавши в Лес Духов.

Она поведала мне свою историю и сказала, что, если я залижу ей язвы, они исцелятся, как предрек прорицатель, а я ответил на это так: «Иди-ка и передай своим прорицателям, что я отказался зализывать твои язвы». Но она в ответ спокойно сказала: «К прорицателям-то сходить никогда не поздно, а ты рассмотри-ка мои ладони». Она, значит, выставила вперед ладони, и они у ней были вроде как телевизоры — я увидел матушку, брата, друзей, — а духева торопливой скороговоркой спросила: «Так ты согласен зализать мне язвы, отвечай поскорее — да или нет?»

МНЕ ХОТЕЛОСЬ ОТВЕТИТЬ И «ДА» И «НЕТ»

Потому что, когда я обдумывал про себя, какие страшные, гнойные и червивые были у Телерукой духевы язвы, мне очень хотелось ответить ей «Нет» — дескать, я не буду зализывать язвы. Но зато, когда я вспоминал сам в себе про матушку, брата и весь наш город, мне очень хотелось ответить ей «Да» — мол, я берусь зализывать ее язвы. Ведь матушка-то мне не только привиделась на ладонях у рыдающей духевы, как в телевизоре, — я слышал и ее разговоры с подругой, которая в то время пришла к ней в гости. Матушка говорила своей подруге: «На днях я ходила вопрошать прорицателя, и он сказал мне, что мой сын жив…» — в этом-то месте Телерукая духева и прервала передачу, убравши ладони, так что я больше ничего не увидел, кроме ее бесчисленных язв, а главное, не дослушал слов прорицателя.

Вот убрала она ладони и спрашивает, собираюсь ли я выполнить ее поручение, но мне было трудно ответить ей сразу, потому что я думал о своих родных и как бы побыстрее до них добраться. Да мне и не верилось в телевизорные ладони — может, я спал, а родичи мне привиделись, — и я попросил уязвленную духеву, чтоб она показала ладони еще раз. Едва она выставила ладони вперед, я снова увидел наш дом и матушку и к тому же ясно услышал ее слова, когда к ней пришла какая-то женщина, чтобы расспросить у нее про листья, которыми лечат гнойные язвы, потому что малолетний сын этой женщины тоже тяжко страдал от язв. А матушка знала многое множество лекарственных трав и целительных листьев, поэтому она отправилась вместе с женщиной в недалекий от города, но дремучий лес, срезала там с особого дерева большой пучок целительных листьев, дала их женщине и подробно разобъяснила, что сначала их надо разварить в кипятке, а потом прикладывать к уязвленным местам. Ну и вот, а я-то все видел и слышал, потому что смотрел в телевизорные ладони, — я запомнил, как выглядит целебное дерево и способ приготовления врачевательных листьев. Вскоре духева убрала ладони, виденье исчезло, и она спросила, собираюсь ли я исцелить ее язвы, и я ответил, что «Да, собираюсь, но не языком, а целебными листьями». Сказавши «Да», я отправился в лес, и бог был так добр, что возле хижины росли как раз такие деревья, с каких моя матушка срезала листья. Я тоже срезал охапку листьев, вернулся в хижину и приступил к лечению — по способу, который услышал от матушки. Вот начал я, значит, лечить духеву, и ровно через неделю, к моему изумлению, все ее язвы бесследно прошли. Я-то изумился, а духева обрадовалась — так обрадовалась, что тоже до изумления.

Когда изумление в нас улеглось, мы подкрепились едой с напитками, и я попросил объяснить мне дорогу, как было условлено до ее исцеления. Она согласилась, но сурово предупредила, чтобы я больше никогда не вступал в этот лес, потому что 90 % духов люто ненавидят телесных людей, как я и сам, дескать, в этом убедился, когда разыскивал дорогу домой, а встречные духи безжалостно меня мучили, хотя им, конечно же, ничего нe стоило указать мне путь к родичам, или людям. После предупреждения духева сказала: «Не говори никому, что дорогу домой показала тебе Телерукая духева». Потом она выставила, как обычно, ладони, и я на них глянул, всмотрелся внимательнее — и вдруг оказался у фруктового дерева, возле которого мы разлучились с братом, когда он оставил мне оба плода и хотел убежать от врагов с винтовками, но они поймали его как раба, а я от страха удрал в Лес Духов и съел оставленные мне братом плоды. Так завершились мои скитания по страшному и дремучему Лесу Духов, куда я вступил семи лет от роду.

ФРУКТОВОЕ ДЕРЕВО, ИЛИ ЗНАК ВОЗВРАЩЕНИЯ

Вот оказался я под фруктовым деревом и минут 35 с удивлением озирался, потому что, пока я жил в Лесу Духов, все вокруг дерева неузнаваемо изменилось. Я твердо верил, что очутился у дерева, возле которого мы таились с братом, когда испуганно убежали из дома, — а иначе-то как бы я мог догадаться, что стою поблизости от родного города? Но пока я испытывал сомненьями свою веру — думал, верно ли я узнал дерево, — ко мне незамеченно подкрались два человека, схватили меня за руки и связали веревкой — так туго, что я не мог ни вздохнуть, ни охнуть, — а потом один из них взвалил меня на голову и следом за другим помчался в лес. Я немного подумал и решил сам в себе, что это на меня напали работорговцы: ведь работорговля тогда еще процветала.

Через несколько дней мы пришли в их город — чужедальний, или враждебный для моего, — и меня, как раба, продали на рынке, а в те времена для доставки грузов не было никакого транспорта, вроде нынешнего, поэтому грузы носили на голове, и меня нагружали до того полновесно, как будто я заменял им трех человек, и гнали совместно с другими рабами на расстояние восьмидневного пешего хода, так что вскорости я покрылся язвами от безжалостной перегрузки и рабской доли. Но хозяин уже заключил договор о доставке грузов на моей голове, а поэтому принялся промывать мне язвы горячей водой и губкой с песком в надежде, что они у меня исцелятся, а если я отстранялся или плакал от боли, он стегал меня без пощады и жалости — за то, мол, что я не хочу исцеляться. Так он лечил меня ровно месяц, а когда заметил, что лечение не действует, решил продать меня на невольничьем рынке как непригодного из-за язв к работе. Вот привел он меня на невольничий рынок и приковал цепью к толстому дереву вместе с другими рыночными рабами, так что мы выстроились в одну шеренгу. За 4 часа всех рабов раскупили, а я остался непроданный — из-за язв, и мы с хозяином стояли на рынке до двух часов по дневному времени, а потом он снял с меня невольничью цепь и уже собирался уходить восвояси, но тут, по счастью, на рынок явился богатый и уважаемый в тех местах человек. Явиться-то он явился, а рабов уже нет — все распроданы, кроме меня, — и он подошел к моему хозяину. Ему захотелось купить раба, но меня-то он оценил дешевле дешевого, и все же хозяин согласился на его цену — лишь бы сбыть меня поскорее с рук, — а он подошел ко мне, чтоб увидеть получше, несколько часов порассматривал и сказал: «Я хочу купить раба, а не язвы». Сказал, отвернулся и ушел в свой город. Короче, никто меня в тот день не купил, и хозяин по дороге с рынка домой постоянно бил меня тяжким кнутом.

Он несколько раз водил меня продавать, а когда заметил, что никому я не нужен, хотя бы и по дешевой цене, объявил: «Если я еще раз пойду на рынок и тебя еще раз никто не купит, то я убью тебя на пути к дому, а тело брошу в подорожный лес на съедение гиенам, стервятникам и шакалам, потому что тебя и по дешевке не сбудешь, и за бесплатно, в виде подарка, не сплавишь, а я уже больше не в силах терпеть вонь от твоих непромытых язв, распугавшую вокруг на несколько улиц всех моих ближайших друзей и соседей». Но, к счастью, в следующий рыночный день, про который он говорил, что непременно меня убьет, если я опять останусь непроданный, на рынок снова пришел тот богач, который приценялся ко мне в прошлый раз, — и, главное, он опять пришел поздновато, когда из всех рабов на продажу остался непроданный один только я. И вот он спросил моего хозяина, за сколько тот хочет меня продать, а хозяин ответил, что за любую цену, которую богач согласится дать. Богач внимательно оглядел рынок, но рабов на продажу там уже не было, и он ровно час присматривался ко мне, а потом решился и сказал так: «Я должен принести жертву своему богу, поэтому куплю тебя, чтоб убить как жертву, когда подойдет назначенный срок». Он дал за меня 3 шиллинга и 6 пенсов, и мой хозяин благодарно их принял, поскольку я был для него обузой и он мечтал от меня избавиться.

«Горько, что я убежал в Лес Духов и 24 года блуждал там и духи мучили меня как хотели, а едва я выбрался наконец из Леса и почти дошел до родного дома, меня поймали, превратили в раба, безжалостно уязвили и ведут убиват», — вот что я с грустью говорил сам себе, пока прислужник запоздалого богача гнал меня по дороге к смертному рабству, или для жертвы чужому богу. Я шел и не знал, что этот богач приходится мне по рождению братом, с которым я разлучился у фруктового дерева, когда он пытался спастись от врагов, прежде чем я вступил в Лес Духов.

Вскоре мы добрались до какого-то города — ведь еще не открылось, что это мой город, — и меня загнали на Рабский Двор вместе с другими рабами хозяина, который не ведал, что я ему брат. А все мои язвы остались при мне. И вот я трудился, как подневольный раб, но жили мы далеко от жилища хозяина, и он только изредка приходил к нам с проверкой, или чтоб надзирать за нашим трудом, и, когда ему виделись язвы на моем теле, он в тот же миг начинал меня ненавидеть гораздо лютее, чем остальных рабов, и приказывал, чтоб меня хлестали кнутами как непригодного к полезной работе, а главное, потому, что в те времена раб не считался у хозяев за человека и его привыкли нещадно карать, если он работал не в полную силу. Я-то, конечно, уже догадался, что меня привели в мой собственный город, но не мог распознать ни брата, ни матушку из-за обоюдной многолетней разлуки, а они не заметили меня в рабе.

К тому же раб не считался за человека, или был очень униженным жителем, и я не мог обратиться к брату с объяснением, откуда я родом и кто мне родич, а рабы не знали нашего языка, поскольку их пригнали из чужедальних мест, и тоже не понимали, чего я хочу.

Но однажды, когда мне удалось отдохнуть и я оказался в своем полном уме, наш рабовладелец, или мой брат, снова пришел к нам во Двор с проверкой, и, пока он говорил, а мы его слушали, я вдруг легко узнал братов голос, будто у нас и разлуки-то не было, потом пригляделся к хозяину повнимательней и ясно увидел маленький шрам, который появился у брата на лбу еще до нашей совместной разлуки возле развесистого фруктового дерева, так что по этом двум памятным знакам — давнему шраму и знакомому голосу — я распознал в хозяине брата, но поговорить с ним по-братски не смог, поскольку числился у него рабом и он приказал бы засечь меня насмерть, если бы я обратился к нему как брат.

Я пристально рассмотрел свое положение, и оно представилось мне примерно так: меня привели в мой собственный город, но родственных чувств от меня бы не приняли, а значит, я должен был оставаться рабом. И тут мне вспомнилась братская песня, которую мы весело распевали с братом во время трапезы жареным ямсом, когда наша матушка ушла на базар, а нам оставила для обеда ямс — каждому из нас по отдельному ломтику. И вот я запел эту братскую песню, в которой значилось имя моего брата. Я-то запел, а братовы жены принялись хлестать меня за пенье кнутами, и песня звучала час от часу все грустней, или с каждым днем все тоскливей и заунывней. Через несколько дней раздосадованные жены заявили про меня хозяину, что его «Раб, у которого на теле язвы, распевает строго запрещенные песни», поскольку рабам строго-настрого воспрещалось называть, хоть и в песнях, имя хозяина. А брат приказал им, чтоб они меня привели.

И вот предстал я, значит, перед хозяином (или, считая по рождению, братом), а сам дрожу от страха всем телом, и даже голос у меня содрогается, потому что если какого-нибудь раба призывают к хозяину отдельно от остальных, то хотят умертвить его для жертвы богу. Но брат сказал, чтоб я спел ему песню, которую пел на Рабском Дворе. Он-то, конечно, собирался меня убить, когда в моей песне прозвучит его имя, да бог был так добр, что, едва я запел, брату вдруг вспомнилось наше с ним расставание, и я не успел еще пропеть его имя, а он уже бросился меня обнимать и первым делом сказал своим женам, что вот, мол, нашелся наконец его брат после двадцатичетырехлетней разлуки. А вторым делом он приказал своим слугам вымыть меня чисто-начисто в ванне и после этого принес мне одежду, которой обрадовался бы даже Король. Но язвы по-прежнему были при мне. Третьим делом брат повелел своим женам, чтоб они накормили меня и напоили, а потом отправил посланца за матушкой, которая ушла до войны на базар, и с той поры я ее не видел.

РАДОСТЬ ЧАСТО ОБОРАЧИВАЕТСЯ СЛЕЗАМИ

Матушка явилась через несколько минут, и от нашей с ней встречи до сегодняшних дней я верю в особые «родственные чувства», которые говорят в нас голосом крови, даже если мы не виделись много лет, потому что брат не сказал нам с матушкой, кто я такой, когда она прибежала, — он ждал, пока соберутся все гости, чтобы уж разом объявить им новость, — а мы с ней, хотя и не узнали друг друга, все же почувствовали родственную любовь, или, едва она появилась в комнате, ей заподозрилось, что я ее сын, а мне почудилось, что она моя матушка. Вскоре пришли все званые гости, сгрудились кругом со мной в середине, или окружили меня вниманием, и брат предложил нам стать на колени, чтобы вознести молитву Всевышнему. После молитвы он объявил гостям, что я ему брат, а матушке — сын, сгинувший из семьи 7-ми лет от роду. Как только матушка и братовы жены и все наши гости услышали эту новость, они разразились приветственными кликами, но потом увидели язвы на моем теле и много часов обливались слезами. В тот день я понял, что чрезмерная радость часто оборачивается проливными слезами. Отплакавшись, гости разошлись по домам, а матушка стала врачевать мои язвы, и примерно через неделю они исцелились.

На третий день после нашей встречи, когда мы собрались, как ближайшие родичи, брат рассказал про свою жизнь в рабстве, а матушка поведала нам о себе, Едва услышавши про войну за рабов, которая подступила к нашему городу, она оставила товары на рынке, а сама поспешно вернулась домой и тоже была захвачена в рабство. Сначала ее купила хромая женщина, но у той вдруг кончились съестные припасы, и она обменяла матушку на еду, а торговец едой, в свою очередь, ее продал знаменитому на весь их город рабовладельцу, у которого была такая работа, какая под силу только мужчинам, и матушка трудилась наравне с мужчинами, а когда хозяин об этом узнал, или догадался о рабском равенстве, при котором женщина трудится как мужчина, он отпустил мою матушку из рабов — через восемь лет после обращения в рабство.

Матушка сразу же поспешила домой, но дома не было ни меня, ни брата, и она вела печальную жизнь, пока не вернулся из рабства мой брат после скитаний по множеству городов. «Когда он вернулся, — рассказывала мне матушка, — мы ждали и тебя со дня на день, но не дождались, а потом решили вопросить прорицателя, и он прорек нам, что ты в Лесу Духов». Так закончила рассказ моя матушка. А я поведал им про свои невзгоды, или страдания от ненавистных духов, и кстати уж вспомнил о двоюродном брате, который встретился мне в Десятом городе, где он обосновался после смерти у нас. Я рассказал им, как выучился на образованного, потому что деяниями покойного брата в Десятом городе учреждено Христианство и построено много прекрасных церквей с большой Воскресной школой при каждой. Ясное дело, что они удивились, услышавши от меня про покойного брата. Они спросили, как же я не боялся, когда вдруг встретил замогильного человека, который умер у меня на глазах, или до моего вступления в Лес Духов, но я объяснил им, что всякий странник, попавший в Лес Духов, расстается со Страхом, поскольку может сдать его Арендатору, как сделали Пальмовый Пьянарь и его жена. А еще я сказал им, что страхи и трудности, печали, горести и любые невзгоды рождаются в Лесу Духов, но там же и умирают.

Я кончил рассказ окольным намеком на Секретное, или Тайное, Общество Духов, которое собирается раз в сто лет и вскоре должно собраться опять. Мне очень хотелось попасть на собрание, и я намекнул, что мог бы проведать, какие вопросы обсуждаются у духов, чтобы открыть их секреты людям. Но едва они услыхали про Тайное Общество, как твердо сказали, что, пока они живы, мне не удастся уйти в Лес Духов. Сказать-то они, конечно, сказали, да мне вот недавно привиделся сон, что я присутствую на этом собрании, а мои сновидения обычно сбываются, и в должное время вы все узнаете.

«Вот что может натворить ненависть».

ес Тысячи Духов (Воле Шойинка, Д.О. Фагунва, роман)

К АВТОРУ ЯВЛЯЕТСЯ АКАРА-ОГУН

О друзья мои! Величаво, словно древнее речение, звучит музыка агидигбо, и мудрые танцуют под эту музыку, а ученые понимают ее язык. Воплощением агидигбо развернется перед вами мое повествование: я буду исполнителем, а вам предстоит истолковать его сокровенный смысл. Наши праотцы любили повторять — вам, конечно, не терпится узнать их замечательные слова? — что, «если танцоры и музыканты искусны, нам кружат головы горделивые чувства». Простите меня за навязчивость, ибо я лишь повторяю старинное присловье. Мне вовсе не хочется, чтобы вы пустились в беспорядочный пляс, подобно комарам, когда они судорожно толкутся, дрыгая лапками, над гулко рокочущим бембе. Танцуйте в лад с музыкой моего повествования, друзья, радостно и улыбчиво, но спокойно, естественно, и очарованные зрители одарят вас ожерельями из монет, мужчины падут перед вами ниц, а женщины восприветствуют земными поклонами, — особенно если вы с пониманием примете два совета.

Во-первых, когда мой герой говорит, нужно, чтоб его речь звучала как ваша собственная, поэтому вам необходимо мысленно слиться с ним, ощутить его самим собой. А когда ему отвечают, вы должны чувствовать себя его собеседниками, которые обращаются к нему от своего лица.

Притом события, о которых пойдет речь, должны обогащать новым опытом вашу природную мудрость, будто они приключились именно с вами, — вот мой второй совет.

Впрочем, не буду забегать вперед, обгоняя свой же рассказ и уподобляясь глупцу, который опрометью ломится через чащу, забыв о торной тропе, — пусть лучше зазвучит барабан моего повествования, а вы приготовьтесь к танцу, друзья, чтобы сбылось речение древности: «Танцы ваши, напевы наши, а общий рассказ — что полная чаша, вспененная музыкой истины».

Итак, все началось в одно прекрасное утро, на рассвете ясного дня, когда растаяло принесенное ночным суховеем тусклое марево, но дневные звери еще не проснулись, хотя ранние птицы уже начали возносить в песнях ликующую хвалу Господу. Ласковый ветерок шелестел темными, словно уходящая ночь, листьями, а солнце, всплывая на востоке во всей свой Божьей красе, мягко озаряло мир, чтобы сыны человеческие могли приступить к утренним делам. Я не торопясь позавтракал и расположился на веранде в своем любимом кресле, радостно умиротворенный тем, что мне дарована жизнь.

Но недолго сидел я один: солнце еще не успело подняться высоко, когда передо мной предстал пожилой незнакомец. Я ответил приветствием на его любезное приветствие и, полагая, что он хочет разделить со мною мой досуг, предложил ему кресло. Он сел, и мы принялись непринужденно болтать, обмениваясь, будто давние приятели, веселыми шутками. Однако вскоре мой гость тяжело вздохнул, как человек, терзаемый горестными раздумьями. Мне показалось, что ему будет приятно, если я спрошу его, чем он удручен, но, предвосхищая мой вопрос, он заговорил о себе сам, и речь его звучала так:

— Вооружись ручкой и приготовь бумагу, досточтимый хозяин, чтобы записать мою историю — записать не откладывая, ибо в противном случае ты рискуешь опоздать. Я не отважился бы отнимать у тебя время, но с некоторых пор меня постоянно беспокоит собственная будущность: я опасаюсь неожиданно умереть, и тогда история моей жизни уйдет из этого мира вместе со мной. А если ты прилежно запишешь ее, люди не забудут обо мне, даже когда меня призовет к себе Создатель.

Как только гость сообщил мне, чего он хочет, я поспешно собрал свои письменные принадлежности, выложил их на стол, уселся поудобней и дал ему понять, что готов его слушать. И вот он поведал мне историю своей жизни.

— Меня зовут Акара-огун, Многоликий Маг, и я один из прославленных охотников минувшей эпохи. Отец мой тоже был знаменитым охотником, а его искусность в целительной волшбе и добродетельной магии снискала ему всесветную славу. Он владел десятью сотнями Тыкв с истолченными в порошок магическими снадобьями, восемью сотнями Осколочных Тыквочек [ато] и шестью сотнями амулетов. Двести шестьдесят Колдунных духов жили у него в услужении, а Прорицательных птиц он даже и не считал, ибо мириады их гнездились на чердаке его дома, охраняемого Колдунными духами, так что никто не осмеливался проникнуть к нему в его отсутствие — это было просто немыслимо.

Да, величайшими способностями к волшбе и магии славился мой отец, однако мать моя, старшая жена в семье, стократно превосходила его по сверхъестественным дарованиям, ибо она была Великой ведьмой из бездны ада.

Четверо отцовых жен, среди которых мать моя была Первой, родили ему девятерых детей, а я, как Первенец, был самым старшим. Мать родила отцу четверых детей, вторая жена — троих, третья — двоих, а четвертая — ни одного. И случилось так, что мать моя, повздоривши с кем-то из младших жен, попросила отца рассудить их, а он объявил мать неправой, и она мысленно поклялась жестоко отомстить ему за его неуважение к ее первенству. Она столь свирепо выполняла свою клятву, что к исходу первого же года восемь отцовских детей отправились к праотцам, а за ними последовали и три его младшие жены. Так я стал единственным сыном в семье отца, а мать моя сделалась его единственной женой.

Посмотри на меня, уважаемый хозяин, и крепко призадумайся, когда захочешь жениться. Конечно же, твоя жена должна быть красивой, чтобы вы не утомились со временем друг от друга, и благоразумие — не последнее качество, нужное жене, ибо вам предстоит долгая совместная жизнь, но, уверяю тебя, не это самое важное. Гораздо важнее, чтобы жена твоя чуралась всякого зла, ибо нет у мужчины никого на свете ближе, чем его жена, а ее возможности чинить мужу всяческие злодеяния воистину беспредельны — ведь именно она, к примеру, готовит ему пищу и подносит за обедом напитки, — и, когда я поведаю тебе, какие страдания принял мой отец от своей старшей жены, ты поневоле ужаснешься.

Однажды он решил поохотиться и отправился в лес. Охота затянулась, и, устав бродить по лесным чащобам, он выбрал приветливую полянку и присел на пень, чтобы отдохнуть. Но отдыхать ему пришлось недолго: вскоре земля перед ним расступилась, ощерилась ломаной трещиной, и оттуда повалил черный дым. Клубы дыма окутали поляну непроглядной тьмой, и, когда отец попытался выбраться из этой удушливой тьмы, дым склубился в коренастого воителя с мечом в руке, и воитель, оглядевшись, решительно шагнул к отцу. Устрашенный отец бросился наутек, но воитель громогласно окликнул его, рокоча, будто грохочущий гром:

— Оглянись, человек, и уверься, что я не из племени людей. Меня прислали с Небес, дабы я нашел тебя и убил. Беги, если хочешь, но ты не спасешься от смерти — мой меч настигнет тебя, и ты умрешь на бегу..

Услышав такую речь, отец устрашился больше прежнего, однако собрал вСе свое мужество и дал воителю достойный мужчины ответ.

— Да, пришелец, ты не от мира сего, я вижу, — сказал он. — И знаю, что меч твой сулит мне неминуемую гибель. Так просвети же меня во имя Бессмертного Господа, каким прегрешением заслужил я лютую смерть?

И посланец Небес ответил отцу, сурово сказав:

— Ты не знаешь, чем прогневил Создателя? А разве тебе не ведомо, что по твоей вине одиннадцать человеческих душ ушло из жизни раньше назначенного им срока?

Эти слова потрясли отца до глубины души, ибо, хотя его мастерство в чудодействе было всеохватным и удивительным, никому из людей не причинил он по своей воле вреда. И он сказал воителю с Небес:

— Если ты послан сюда, чтобы покарать лиходея, тебе нужен другой человек: твое обвинение — не ко мне. За всю свою жизнь не принес я людям ни малейшего зла: без зависти взирал на богатства богатых и пищу сытых, даже если голодал и бедствовал; у меня никогда не появлялось искушения ускорить чью-нибудь смерть, и никто не может засвидетельствовать, что он был занят своими делами, а я попытался его ранить или пристрелить до смерти, хотя всегда был вооружен, ибо добывал себе пропитание охотой. Скажи, разве справедливо лишать меня жизни за преступления, которых я не совершал?

Едва отец умолк, воитель проговорил:

— Воистину несправедливо, человек, и мне известно, что своими руками ты никого не убил. Однако же из-за тебя тяжко пострадали ни в чем не повинные люди. Ты женился на проклятой Небесами ведьме, воспылав плотской страстью к ее прекрасному телу — причем глаза у тебя были открыты, ты видел, кого берешь в жены, — это ли служение добру? Разве гибель твоих жен не вопиет к Создателю, указывая на твои грехи? Разве смерть девятерых детей, погибших из-за тебя, не взывает к отмщению? И, зная все это, ты смеешь утверждать, что не служил злу? Тебе нет оправданий, человек, и я послан сюда, чтоб ты принял смерть.

Выслушав пришельца, отец внезапно осознал, кого он взял в жены; глубокое чувство вины горьким бременем легло ему на сердце, и он удрученно сказал:

— Ты прав, посланец Небес, и теперь мне ясно видна моя греховность. Я женился — и не сумел направить жену на служение добру. Я мнил себя мужем, но был всего лишь соучастником преступлений жены. Того, что мне надлежало исполнить, я не исполнил; с пути, предназначенного для меня, свернул; жену, достойную позорной смерти, возвеличил… Воистину ты прав, и мне нет оправданий, о посланец Небес, но все же я уповаю на безмерную доброту нашего Господа.

Искреннее раскаяние смягчило Небесного воителя, и он решил сохранить отцу жизнь; однако строго предупредил его, что, вернувшись домой, он должен предать свою жену скорой смерти. И не успели еще отзвучать слова последнего предупреждения, как воитель уже скрылся за деревьями и навеки ушел из жизни отца.

А отец поспешил домой. И так случилось, что на пути к дому он проходил мимо поля, засеянного окрой. Был поздний вечер, в небе мерцала полная луна, и отец заметил, что с другой стороны к полю приближается какое-то существо. Он торопливо вскарабкался на дерево, чтобы остаться незамеченным и узнать, с кем его в этот раз столкнула судьба. Неведомое существо подступило к огромному термитнику, возвышавшемуся на его пути, а потом из термитника выбралась антилопа и принялась кормиться на поле окрой. Отец прицелился и всадил ей в череп ружейный заряд, но, когда прогремел выстрел, она еще успела воскликнуть человеческим голосом: «О горе мне, горе!»

Отец заночевал в маленькой хижине возле окрового поля, а утром решил разыскать убитую, как ему думалось, антилопу, но там, где он видел ее накануне вечером, никого не было, однако земля казалась черной, словно она пропиталась обильно пролитой кровью, и темные пятна, или кровавые следы, вели, к удивлению отца, в сторону города. Он пошел по следам, и, хотя они затерялись на утоптанных многими ногами улицах, их нетрудно было заметить у нашего крыльца.

Я подошел к крыльцу одновременно с отцом, ибо редко ночевал дома, когда его не было — из-за Колдунных духов, которые не давали мне иной раз уснуть до самого утра. Да и мать моя обыкновенно уходила, если отец отлучался на всю ночь: ей позволялось ночевать дома только по его особому разрешению. Вот подошли мы с отцом к нашему дому, поднялись на крыльцо, отворили дверь в комнату моей матери, ибо следы вели именно туда, и я остолбенел от ужаса. На полу перед нами лежала антилопа с человеческой головой, и, приглядевшись, я узнал лицо матери, хотя оно было густо вымазано кровью и облеплено полчищами трупных мух, а из раны в развороченном черепе торчали белесые осколки костей. Отец осторожно дотронулся до нее — она была мертва и уже начала разлагаться. Так закончила жизнь моя мать, или Великая ведьма из бездны ада, которая тайно кормилась по ночам на окровом поле в обличье антилопы.

Не прошло и месяца после смерти матери, как скончался мой отец, и я стал круглым сиротой. На этом завершается история моих родителей, а значит, мне пора поблагодарить тебя за внимание, о любезный и терпеливый хозяин, чтобы перейти потом к описанию своей собственной жизни.

ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ АКАРЫ-ОГУНА В ЛЕС ТЫСЯЧИ ДУХОВ

— Мой отец не дожил до преклонного возраста, поэтому его жизнь кажется легкой и безмятежной по сравнению с моей. Опыт людей, прошедших долгий жизненный путь, воистину страшен, и если старики начнут вспоминать про тяготы, встретившиеся им на пути к сединам, то юноши, быть может, возмечтают о ранней смерти.

С десятилетнего возраста брал меня отец на охоту, а в пятнадцать лет подарил мне ружье. Он скончался, когда я был двадцатипятилетним, оставив мне все свое достояние, все могущество и все деньги. Но еще до его смерти застрелил я своего первого слона, много раз успешно охотился на буйволов, убивал других диких зверей — да не было, мне кажется, дичи в окрестных лесах, на которой не испытал бы я своего охотничьего мастерства.

А когда мне исполнилось двадцать шесть лет — верней, месяца через три после этого, — я взял ружье и отправился в Ирунмале, или Лес Тысячи Духов. По дороге, которая ведет к Ирунмале, можно добраться до горы Лангбодо, а если идти по ней дальше, то попадешь в конце концов на небо. В Лесу Тысячи Духов можно встретить любого зверя, там обитают самые свирепые земные хищники и гнездятся самые страшные крылатые твари. Нет на свете леса, опасней этого, — и в довершение ко всему он считается родиной гомидов.

Долго пришлось добираться мне до Леса Тысячи Духов, и вступил я туда ночью, когда из-за темноты нельзя было даже сосчитать пальцы на собственной руке. Меня утомила дальняя дорога, к тому же я не взял с собой фонаря для ночной охоты, и, чтобы скоротать ночь, развел костер, вынул из охотничьей сумки несколько ломтиков ямса, прихваченных на всякий случай в дорогу, поджарил их на угольях и съел для подкрепления истощенных сил. После ужина я приготовил себе мягкую постель из опавших листьев, пристроил вместо подушки охотничью сумку, надежно зарядил ружье и, положив его возле постели, чтобы оно было у меня под рукой, спокойно уснул.

Однако спал я недолго, и разбудили меня голоса гомидов, идущих на базар. Ибо, хотя они бодрствуют и днем и ночью, им дозволено заниматься делами только по ночам — и только в ночное время могут они подавать прошения своему королю Олори-игбо, что значит Властелин Леса. Мне и сейчас еще становится не по себе, когда я вспоминаю, что развел костер под деревом, которое служило Обиталищем Властелину Леса. Вечером-то я этого, конечно, не заметил и, только разбуженный гомидами, с ужасом догадался, куда попал, а как только догадался, сразу вскочил, закинул за спину ружье, повесил на плечо охотничью сумку и торопливо вскарабкался на дерево, усугубив свою вечернюю вину утренним надругательством, ибо вечером я прижег Властелину Леса ноги огнем, а теперь еще и влез, как шалая мартышка, ему на голову.

Едва я затаился в ветвях, к Властелину начали сходиться знатные гомиды. Вскоре неподалеку вспыхнул огромный костер, ярко высветив Обиталище и соседние деревья. Знатные гомиды степенно усаживались вокруг своего короля, а я с изумлением рассматривал их неисчислимые разновидности, и мне чудилось, что я вижу маскарад культа мертвых, или алагемо, ибо некоторые из гомидов ходили на руках, некоторые на головах, иные прыгали, как лягушки, а у одного не было ни рук, ни ног, и он напомнил мне гуттаперчевую лохань. Когда вся знать собралась, явился Глашатай, и я услышал такие слова:

— О Властелин Леса! Могучий Властелин Леса! Ты величайший торговец — и продавец и купец, — которому нет равных даже среди гомидов, хотя все они замечательные торговцы. За обедом тебе подают ямс, приправленный человечиной, а пищу ты запиваешь пенистым пшеничным суслом, разбавляя его человечьей кровью, и наливают тебе этот драгоценный напиток в чашу из черепа, — даже величайшим из смертных не дано сравниться с тобою, о Властелин! Но не ходишь ли ты последнее время на голове? Ответь своим подданным, великий Властелин! Ибо нам кажется, что с некоторых пор глаза твои, жгучие словно угли, расположены у тебя на ягодицах. Или, быть может, ты утомился от жизни, Властелин, и поэтому не являешься своим подданным? Мы не можем понять, почему тебя нет среди нас. Мы давно собрались у твоего Обиталища и с нетерпением ждем тебя, о Властелин!

Когда Глашатай умолк, раздался громоподобный рык, и я понял, что слышу голос Властелина Леса: он заглушил все лесные звуки, дневные звери мгновенно онемели, а ночные птицы пробудились от сна, рыбы умчались в глубины океанов, а листья деревьев немо затрепетали, и гул могучего голоса затопил, словно океанский прилив, лесные пространства. «О-у-у-у-эх! О-о-о-у-у-у-эх! — раздавалось над лесом. — Вчера смертный человек разжег у меня в ногах костер и опалил меня, а сегодня влез мне на голову, и я не мог показаться своим подданным. О-о-о-у-у-у-эхххх! Ужели вы не видите этого наглого осквернителя?»

Услышав ответный вопрос Властелина, гомиды глянули вверх, и мое убежище было раскрыто. Любители плясать пустились в неистовый пляс, прирожденные весельчаки бурно развеселились, и все они начали делить мою шкуру, хотя я еще не был пойман или убит. Им очень хотелось отведать человечинки, но, пока они раздумывали, как стащить меня на землю, я вспомнил подходящее заклинание — эгбе, — произнес его, стал невидимым и умчался домой.

Дома, отдохнув и поразмыслив о встрече с гомидами, я устыдился себя и гневно воскликнул: «Позор на мою голову, великий позор! Я зовусь охотником, но, оказавшись в лесу, трусливо улепетываю, едва увижу гомидов. Разве истинные охотники так поступают? Нет, лучше гибель, чем позор! Мне непременно нужно вернуться в лес, — ибо разве я не Многоликий Маг? Отныне никто не сумеет меня устрашить! Если ко мне подступит голодный людоед из колдунов, он подавится своими же зубами; если кто-нибудь скажет, что предвидит мою смерть, я повыбью ему двумя выстрелами глаза; а если меня обступят гомиды, они на собственных шеях испытают остроту моего меча. Смерти бояться — добычи не видать. А храбрым и доблестным помогает Создатель».

Сказав так, я повторил заклинание эгбе, но в этот раз меня занесло на пальму, и в тело мое вонзилось около сотни шипов. Мало того — как только я оказался на пальме, хлынул проливной дождь, и дождевые капли так измолотили мне голову, что к утру, когда дождь кончился, я почти оглох. Однако делать нечего — полуглухой и вымокший, спустился я с пальмы, нашел спрятанные от дождя в сухом дупле спички, развел костер и, сняв рубашку, распялил ее над огнем. Вскоре рубашка высохла, и я повесил вместо нее брюки. Когда с просушкой одежды было покончено, я высушил оставшийся у меня ломтик ямса, поджарил его и съел. А потом набил табаком трубку, затянулся — и наш мир показался мне лучшим из миров.

Я приятственно попыхивал трубкой, но вдруг из-за отдаленного орехового дерева послышалась брюзгливая ругань. Оглядевшись, я увидел глянцевито-темнокожее существо и понял, что ворчит именно оно. «Опять эти вонючки взялись за свое, — причитало существо, — от них нет покоя ни ночью, ни днем!» Я-то, конечно, оставил его ворчливые жалобы без всякого внимания и только чаще стал попыхивать трубкой. Ибо мне нетрудно было узнать в нем Орехового тролля, а разозлил его запах табака: обитатели Леса Тысячи Духов не выносят резких запахов. Тролль явно собирался ворчать до бесконечности, или пока у меня не кончится в трубке табак, и я дунул дымом ему в лицо, надеясь выкурить с моей поляны, однако он заворчал еще громче, и на меня посыпались мерзкие оскорбления.

— Ты протухший от собственных экскрементов труп, — злобно бубнил тролль, — из каждой поры в твоем теле веет гнусной вонью, а кожа у тебя покрыта гнойной коростой.

Услышав его наглые обвинения, я гневно поднялся — ибо курил, само собой разумеется, сидя, — встал перед ним во весь рост и сурово сказал:

— Тебе ли оскорблять людей, вонючий кусок черной тухлятины? Если ты не уберешься отсюда сию же секунду, скользкий слизняк, я вспорю тебе брюхо зарядом дроби, так что ошметья твоих разодранных кишок поразвиснут на ветках самых дальних деревьев! — Узнав, какая уготована ему судьба, он молча повернулся ко мне спиной и, шипя, будто недодавленный змей, скрылся в чаще.

Поутру, несмотря на яростный ночной ливень, тучи, к моему удивлению, развеялись, и солнце светило потом до самого вечера. Между тем подступало время завтрака, поэтому я взял ружье на изготовку и отправился за добычей. Долго пришлось бродить мне по лесу, ибо дичи там не было, и только откуда-то сверху слышался птичий щебет. Вскоре, впрочем, узналось, что я просто не сразу добрался до тех мест, где обитают пригодные для охоты животные, а когда наконец добрался, у меня даже глаза разбежались, так много я вдруг увидел дичи. Присев за куст, чтобы звери меня не заметили, я срезал пушистую ветку, взял ее для маскировки в рот, потом обстоятельно зарядил ружье и, осторожно поднявшись, недвижимо замер в ожидании. Вскоре мне представился случай подстрелить упитанного зверя, но как раз в это мгновение из-за дальних деревьев появилось очень странное существо ростом едва ли мне до пояса. Под мышкой оно держало маленький травяной коврик и громко плакалось, причем из глаз у него катились горькие слезы, из носа сочились желтые сопли, а изо рта на подбородок стекали тягучие слюни, но главная-то беда заключалась в том, что от его пронзительных воплей поразбегались все звери. Сначала я надеялся, что существо порыдает и успокоится, да не тут-то было: после одиночного истошного вопля, который распугивал зверей, оно начинало жалобно скулить, и успокоившиеся звери мало-по-малу возвращались, а потом опять раздавался истошный вопль, и звери удирали снова. Наконец я не выдержал и гневно воскликнул:

— Ох и поганые же существа живут в Лесу Тысячи Духов, недаром они оплакивают свою судьбу и слезами, и соплями, и слюнями, а когда их кто-нибудь слушает, то и воплями. Ну скажи мне, какое у тебя горе? И зачем ты таскаешься по лесу с этим ковриком? А главное, почему ты не боишься смерти? Ведь если твои вопли не прекратятся, я пристрелю тебя, как гиену!

Слезливое Существо выслушало мою речь не перебивая, но потом глянуло на меня с таким видом, будто я крохотная пылинка праха у него под ногами, и ненавистно захныкало:

— Так-то вот вы, смертные нечестивцы, и отвечаете на добро. Из-за вас даже милосердие оборачивается иногда злодейством. Вечно вы гоняетесь за мыльными пузырями своих мелких желаний, а ваши блудливые глаза ничего как следует не видят. Насытившись, вы пускаетесь в погоню за славой, а прославившись, требуете королевских почестей, забывая, что даже пальцы на одной руке не равны друг другу и вовсе не все они украшаются кольцами. Ваш изворотливый рассудок завистлив и алчен: если вам сегодня посчастливилось, он жадно жаждет для вящего счастья, чтобы соседа вашего завтра посетило несчастье; если сегодня у вас одиночная смерть, то завтра повальный мор; если сегодня война, завтра побоище; если сегодня слезы, завтра всеобщий плач — вот как идет ваша жизнь, и наши сердца надрываются от жалости к вам, мы проливаем над вами горькие слезы, но вместо благодарности видим подозрительность и злобу, наши коврики вызывают у вас насмешки, плач сочувствия становится любимой темой для издевательств, вы презрительно называете нашу жизнь никчемной и с пренебрежением глумитесь над нею в отвратительной пословице: «Не тронь тролля — он хныкать не будет».

Должен признаться, что Слезливому Существу удалось пристыдить меня, ибо его претензии к роду человеческому были вполне обоснованны. Однако, не желая показать своего огорчения, я громко расхохотался и объявил, что мои разговоры о существах из Леса Тысячи Духов были просто шуткой. Слезливое Существо запричитало горше прежнего и уже повернулось уходить, когда я вдруг вспомнил, что человек — сам хозяин своей судьбы, и решил извлечь пользу из этой встречи. Окликнув Слезливое Существо, я низко склонился перед ним и смиренно попросил о каком-нибудь милостивом даре. Слезливому Существу явно пришлось по душе мое смирение: оно радостно возликовало и одарило меня двумя парами стручков сладкого перца, подробно объяснив, что, когда я встречу на пути нежданную опасность, мне надо будет проглотить две горошины из первой пары стручков, и у меня мгновенно вырастут могучие крылья, так что я смогу взлететь, словно птица; а когда мне захочется, чтобы крылья исчезли, я должен буду проглотить две горошины из другой пары стручков, и мое желание мигом исполнится. Сразу же открою вам, друзья, что Слезливое Существо добросовестно выполнило свой обет: при проверке его дара все случилось по сказанному.

Милостиво одарив меня, Слезливое Существо удалилось, а я возобновил охоту. Дичи вокруг было предостаточно, но, едва я выбрал подходящую добычу и хорошенько прицелился, невдалеке появилось еще одно назойливое существо, или Недорослое Создание из Леса Тысячи Духов, размерами даже меньше предыдущего, а по цвету — совершенно черное. Оно мигом распугало всю дичь, и, окончательно разъярившись, я вскричал:

— Теперь мне понятно, почему вы все такие мелкорослые — ваше зловредное нытье не дает вам вырасти! Дичи вокруг вас — видимо-невидимо, а вы и сами не охотитесь, и другим не даете!

Недорослое существо молча выслушало мою гневную тираду, но потом одним взглядом низвело меня до пригоршни праха на его пути и с презрением прошипело:

— Я Наследный Гомид из Леса Тысячи Духов, и с моим жильем в дупле красного дерева не сравнится ни один земной дворец. Ужели ты не слышал обо мне? Ужели не знаешь, что все люди благоговейно склоняются, встретив меня в пути? На твое счастье, мне жалко тебя — иначе ты мигом узнал бы, как тяжко приходится смертным в Лесу Тысячи Духов. А я, хоть и выгляжу малорослым и темным, огромно шагаю по светлой дороге — это путь мудрости, и меня почитают одним из мудрейших среди мудрецов. Я не пытаюсь объять необъятное для меня и не стремлюсь осилить непосильное, мне не приходится жалеть о содеянном, ибо я всегда действую обдуманно и неспешно, но решительно и успешно, не отступая перед препятствиями и добросовестно завершая однажды начатое, как и подобает всякому земному созданию. А вы, презренные смертные — сыны человеческие и дети праха, вы, расточающие свое извечное достояние ради преходящих прелестей мира, — подумай, несчастный, сколь бессмысленна ваша ежедневная суета! Вам хочется жить не хуже других, и вы постоянно пытаетесь подступиться к недоступному для вас, а язык ваш прилежно помогает вам утаивать друг от друга истину, и то, что вы сегодня превозносите, завтра вам наверняка захочется низвергнуть. Когда человек честно, но безуспешно стремится к чему-нибудь доброму, вы глумливо издеваетесь над ним, но стоит ему добиться неправедного успеха, и вы начинаете подобострастно славословить его. Да-да, никому из вас не дано спастись от нападок себе подобных! Вы злословите и богатых и бедных, проклинаете и знаменитых и незаметных, вечно разъединенные, вечно враждебные друг другу, вы объединяетесь в сплоченное братство, только решив наброситься всем скопом на своего властелина. Как видишь, нам не по пути, человек, — давай же поскорей разойдемся, и пусть каждый прокладывает собственную дорогу в жизни.