На пятый день после этой церемонии в комнату, куда меня временно поселили, пришел старший сын моего хозяина — однорукий, беззубый и с лысой головой, — чтобы отвести меня к привратной сторожке. Около сторожки нас ждал мой хозяин, и, когда мы явились, он превратил меня в лошадь, а потом надел мне на голову уздечку и толстой веревкой привязал к пню. Привязал он меня, или лошадь, к пню, а сам поспешил в свой центральный дом, чтобы обрядиться по королевскому рангу в одежды из самых драгоценных листьев, — а матерчатую одежду Смрадные духи не признают. Одевшись, он вышел к привратной сторожке со свитой из двух приближенных прислужников, которые должны сопровождать короля, куда бы он ни отправился и когда бы то ни было. Прислужники отвязали лошадь (меня), и он вскочил как наездник в седло, а прислужники погнали меня бичами вперед. Но он, в одежде из золоченых листьев и безжалостно взгромоздившись на меня верхом, показался мне тяжким, как полутонное бремя.
Ему захотелось посетить города, из которых приходили его поздравлять, а кое-кто по обстоятельствам или старости прийти не смог, но прислал подарки, — и вот он решил поехать к ним сам. Если ему нравился какой-нибудь дом, он входил к хозяевам для получения поздравлений, а я оставался у крыльца — как лошадь, — на радость и удивление малолетним духам, которые собирались огромной толпой и тыкали мне в глаза палками или пальцами, чтобы услышать, если я закричу, какой у меня окажется голос. А мой хозяин проводил в каждом доме не меньше часа — для пира и празднества, — потому что со всеми, кто его принимал, он ел и пил до полного удовольствия и только потом выводил их на улицу, чтобы они могли меня рассмотреть. Минут через тридцать смотрины кончались, и он безжалостно взгромождался в седло, и прислужники начинали меня бичевать, а духи и духевы наперебой улюлюкали, будто я вор и хочу от них скрыться. Когда начиналось бичеванье и улюлюканье, хозяин принимался подскакивать в седле и радостно пинал меня обеими пятками, пока я не убегал из этого города.
Но вот к двум часам по дневному времени он приехал в одно небольшое селение, спрыгнул на землю у просторного дома, где жил самый главный в селении дух, и скрылся за дверью для обычного празднества, а минут через десять из этого дома вышел ужасающего вида слуга, который умел говорить только носом, а живот свисал у него по бокам на бедра, и он принес мне лошадиную пищу — охапку листьев да пригоршню сорго. В лошадь я превратился только по виду, но мне слишком долго пришлось голодать — с тех пор, как меня накормил Медный дух, — поэтому пригоршню сорго я съел, хотя никогда его раньше не пробовал, а листья все-таки прожевать не смог. Тогда еще один жуткий слуга, у которого рот выходил на затылок, принес мне ведро известковой мочи, а я был привязан к забору на солнцепеке, и жажда замучила меня до безумия, и я безумно отхлебнул из ведра и потом три часа не мог отплеваться. Но самая суровая кара на солнцепеке была мне от множества малолетних духов, которые карабкались на меня, как на дерево, потому что никогда не видели лошадь.
В восемь часов по вечернему времени хозяин вышел из дома на улицу и, когда все духи меня осмотрели, взвалил мне на спину полученные дары, а сам, как обычно, уселся в седло. Но к этому времени стало темно, так что
Потом он принес мне зловонной пищи, но я не смог наесться по-настоящему — чтобы до сытости и полного удовольствия, — а только немного подкрепил свои силы. Едва я успел подкрепить свои силы, как сделался по хозяевой воле верблюдом, а хозяйские сыновья приступили к перевозкам тяжелых грузов на дальние расстояния: от двадцати пяти до пятидесяти миль. Вскоре остальные Смрадные духи тоже распознали меня как транспорт, и мне пришлось трудиться вовсю: хозяин сдавал меня духам в аренду, и утром я увозил их грузы из города, а вечером возвращался с грузами в город, и вечерние грузы были самые тяжкие. А когда узналось, что за дневное время мне не под силу обслужить их всех, они решили меня разделить, и вот одних я обслуживал днем, а других — ночью, без всякого отдыха. Так меня сделали круглосуточным грузовозом, или всеобщим транспортным средством, и я не ведал ни минуты покоя, пока работал на Смрадных духов.
Тем временем обо мне повсеместно прослышали разные духи из других городов, и, чтобы увидеть меня в виде лошади, они решили созвать совещание — духи вообще любители совещаний, — и мой хозяин получил приглашение приехать в тот город, где намечено совещаться, потому что его ожидали на лошади. Хозяин радостно согласился приехать, но для этого он должен был превратить меня в лошадь — на верблюде возят грузы, а не людей, — и вот, чтобы снова превратить меня в лошадь, он для начала превратил меня в человека, а сам отправился домой за уздечкой. Он, значит, превратил меня в человека и отлучился, но во время превращения мне удалось подсмотреть, где у него хранятся некоторые джу-джу, и, когда ему пришлось отправится за уздечкой, я быстренько утаил их, или присвоил, чтобы он не смог превратить меня в лошадь. Бог был так добр, что хозяин забыл, где у него хранятся эти джу-джу: он думал, что положил их в карман штанов, которые сотканы из насекомых существ, а подвязаны змеем Боа-констриктор, — он ведь решил превратить меня в лошадь не возле дома, а на высокой горе, милях в шести от Седьмого города, чтобы оттуда уж ехать на совещание духов по королевскому рангу, или верхом.
Вышел он, значит, с уздечкой из дома и сунул меня в охотничью торбу, которая висела у него на плече как обязательная королевская униформа, — Смрадные короли без торбы не путешествуют. Сначала он шел по лесу пешком, а я свисал в его торбе к земле, но когда он взошел на вершину горы, то сразу присел по нужному делу, а я стал думать, как бы спастись, и вспомнил, что его джу-джу у меня. Как только мне вспомнилось, что джу-джу у меня, я мигом выпрыгнул из торбы на землю и во все свои силы ринулся к лесу, а он вскочил от нужного дела и погнался за мной и завопил на бегу:
— Ой! Телесное существо удирает! Как же мне его поймать, ой-ой-ой, потому что в тот город, где намечено совещание, меня просили явиться верхом! Если б я знал, что такое случится, я бы заранее превратил его в лошадь, но, если ему не удастся сбежать, я превращу его в лошадь навек, чтобы отучить от злостных побегов, да только как же мне его изловить?!?
С этими криками он мчался за мной, а я убегал и приговаривал так:
— Ой! Как же мне от него спастись, потому что, если я не смогу убежать, он превратит меня в лошадь навек и мне никто не поможет добраться до отчего дома, где живут мои родичи! Ой-ой-ой, как же мне от него спастись?!?
Но духи, а Смрадные духи особенно, бегают быстрее телесных существ, и, когда он приблизился ко мне донельзя — мне ведь нельзя было ему попадаться, — или на расстояние вытянутой руки, я без раздумий применил джу-джу, утаенные возле хозяйского дома, и сразу же превратился в корову с рогами, а если бы у меня было время подумать, я сообразил бы, что те джу-джу, которые превращали меня в человека, хозяин всегда носил при себе. Конечно же, как только я превратился в корову, у меня появились новые силы, и я помчался быстрей, чем хозяин, и вскоре мне удалось от него сбежать, но тут вдруг из чащи выпрыгнул лев, и я понесся быстрее быстрого, потому что лев охотился за добычей и решил добыть меня на обед как корову и гнался за мной примерно две мили, пока не загнал меня к Скотоводческим духам, у которых когда-то пропала корова. Лев испугался их устрашающих воплей и удрал с ответным рычаньем в чащобу, а я остался на поляне с коровами. И меня как корову загнали в стадо.
Скотоводческие духи потеряли корову и думали, что она скиталась по чащам, а я хоть и был человеком из города, но выглядел как выгнанная из чащи корова.
Пока
А утром пастух из Скотоводческих духов выгонял нас всех на дикое пастбище, и коровы тотчас же по нему разбредались и жадно жевали на солнцепеке траву, а я валился под солнцем на землю, потому что был превращенной коровой и не мог, как они, питаться травой. Хорошо, что хоть по дороге на дикое пастбище мы переходили вброд ручеек, и я пил воду для утоления жажды — утром и вечером — вместо еды. Я не мог объяснить Скотоводческим духам, что я не корова, а попросту превращенный, но всячески показывал, что я человек, — особенно когда они жарили ямс, — подходил и слизывал упавшие крошки, если духи нечаянно их роняли, а когда они начинали какой-нибудь спор, то я кивал или качал головой, чтобы они видели, кто из них прав.
Но едва они заметили, что я слизываю крошки, а если нет крошек, то лежу на траве или стою у костра с указаньями, кто из них прав, а кто ошибается, как начали гонять меня кнутами вдоль пастбища, будто одичалую корову из чащи, и мне было некуда деться от их кнутов, но вести себя по-коровьи я все равно был не в силах. А пастухи хотели, чтоб я вел себя по-коровьи, — может, кнутами они меня образумят и я примусь пастись, как корова, — но, увидев, что я и под кнутами не образумился, они решили, что я заболел.
На третий день после этого решения они повели меня продавать на базар, где до самого вечера никто меня не купил, а поэтому нам пришлось возвращаться обратно. Дня через два мы опять пошли на базар, но окрестные мясники раскупили всех коров, а я опять остался некупленный, и все говорили Скотоводческим духам, что если они снова погонят меня домой, то пусть убивают как можно скорей, чтобы я не умер сам по себе. Мясники считали, что мне долго не протянуть, — я ведь не мог вести себя по-коровьи и был худой как скелет от голода и свирепого обращенья со мной как с коровой, которая упрямится из-за временной дикости, потому что недавно прибежала из чащи. В этот раз на обратном пути, когда никто меня опять не купил, а базар закрылся по позднему времени, Скотоводческие духи злобно меня ругали и безжалостно били до самого дома. Они меня били и рассуждали в уме, что если я и в третий раз останусь непроданный, то они убьют меня на мясо, или съедение, потому что я был им без всякого проку. Но когда мы явились в третий раз на базар, меня наконец купила старушка — к двум часам по дневному времени. А купила она меня, потому что ее дочь нежданно ослепла много лет назад, и когда она обратилась к местному прорицателю, тот ей сказал, что пусть пойдет на базар, купит у скотоводов на базаре корову и убьет ее в жертву их городскому богу — тогда ее дочь обязательно прозреет. Как только эта старушка услышала про корову, она немедленно отправилась на базар, купила задешево худую корову и привела в свой город для жертвы богу. (А эта худая корова был я.)
Она привязала меня к столбу перед домом, но столб, к которому она меня привязала, стоял под безжалостным полуденным солнцем, или совершенно открытый небу. Она меня привязала и ушла в свой дом, а минут через тридцать вынесла ямсу, и я наелся до полного удовольствия, потому что это был поджаренный ямс. Но вечером она не увела меня в дом или какое-нибудь безопасное место, и я остался под открытым небом на произвол погоды и страшных существ, которые хотели бы на меня напасть. К восьми часам по вечернему времени все в этом городе крепко уснули, а в десять хлынул проливной дождь, и я стоял под дождем до утра, и меня всю ночь донимали комары, каждый размером с огромную муху — такие водятся только в Лесу Духов, — а рук у меня не было, чтобы их отгонять, да еще и от ливня я продрог до костей, и опять же не было у меня человеческих рук, чтобы развести костер и согреться.
В двенадцать часов по дневному времени весь город собрался у дома старушки, которая купила меня на базаре. Когда все явились, четверо горожан отвязали меня от столба перед домом и повели туда, где стоял их бог. Дойдя до бога, я с ужасом обнаружил, что больше пятидесяти собравшихся горожан держат в руках кинжалы и сабли, ножи, мечи, топоры и секиры, да к тому же отточенные острее острого. Сначала — и это был первый обряд — они меня положили перед богом на бок. Тут я хотел было им сказать, что я человек, а не худая корова, но все это так и осталось втуне, потому что если мое сердце кричало — человеческими словами и очень убедительно, — то мой рот мычал коровьим мычаньем, страшным для них, а главное, непонятным. Вот, значит, положили они меня перед богом и трижды сплясали ритуальную пляску — это продолжался первый обряд. Потом они трижды помолились богу — и это был уже второй обряд. Но когда было сказано слово КОЛА — а оно должно быть сказано на молитве, — понадобилось, чтоб старушка дала им колу, потому что кола приносится в жертву вместе с убитой перед богом коровой, и вот у старушки попросили колу, и она внимательно пошарила в сумке, а потом сказала, что забыла ее дома и, значит, ей надо вернуться домой.
Старушка ушла за колой домой, а в дело вступил их городской шут и сказал, что хоть я и худая корова, но он с удовольствием отведает мяса, и если он сейчас полумертвый от голода, то в скором времени наестся до смерти. А среди четверых, кто держал меня перед богом, попался, к счастью, один смешливый, и он как начнет, как начнет хохотать, и тогда все другие тоже расхохотались, а держать-то меня во время хохота позабыли, и вот я вспрыгнул изо всех своих сил и отпрыгнул ярдов примерно на девяносто. Я, значит, отпрыгнул, а они испугались — у меня ведь были на голове рога, — и, прежде чем они успели опомниться, я умчался в лес на целую милю, а они побежали в город за ружьями, потому что без ружей я б им не дался. Я мчался по лесу не разбирая дороги и вдруг ошибочно забежал в озеро — очень глубокое из-за сильных дождей и покрытое водорослями, а поэтому незаметное. Но едва только водоросли подо мной расступились и я увидел свое отражение — корову с рогами, — я стал человеком. Конечно, если бы мне знать заранее, что надо отразиться в озерной воде, чтобы стать человеком, я давно бы им стал и меня не купила бы на базаре старушка, которая отправилась покупать корову по приказанию прорицателя и для жертвы богу, чтоб ее дочь наконец-то прозрела.
Вот, значит, превратился я опять в человека и, когда увидел преследователей с ружьями, спросил их по-человечески, что они ищут, а они мне ответили, что ищут корову, которая убежала, и я им сказал:
— Ваша корова скрылась вон там, идите, куда я показал, и найдете.
Они побежали, куда я им показал, потому что приняли меня за духа, а я, как только они исчезли из виду, поспешно отправился в другую сторону, или на поиски родного города.
Я бродил по лесу месяца три и однажды вечером, плутая в чащобе, нашел большое сухое бревно — шесть футов длиной да три в диаметре — с дуплом, которое шло вдоль бревна, но не до самого конца, а наполовину, и, значит, у него не было второго выхода. Я сразу же влез в дупло, чтоб уснуть, потому что не спал с того самого дня, как меня купила на базаре старушка, а, удрав от убийства для жертвы богу, бродил по чащобам в сезон дождей, которые лили, почти не переставая, с утра до вечера и всю ночь напролет. Я заснул в дупле и спал очень крепко, и меня похитил Бездомный дух — его родила Неизвестная мать, и он с рождения бесконечно скитался, а теперь забрался в дупло, чтоб обсохнуть. Но едва он наткнулся в дупле на меня, как сразу же выскочил, отыскал пень и заткнул им выход — а другого там не было. Потом он взвалил бревно на голову — а я еще спал, ни о чем не ведая, — и унес, прежде чем я пробудился, на огромное расстояние, или очень далеко, потому что духи ловко шастают по лесам, хоть на короткие, хоть на длинные расстояния.
Вот я проснулся в дупле и понял, что меня несет Неизвестный дух, или неведомое мне существо, а куда несет, я не знал и подумал, что он может бросить меня в костер, а может швырнуть в глубокую реку. Подумал я так и принялся причитать — не в полный голос, а немного потише, — но я не знал, что в том же дупле, куда я влез, чтоб обсохнуть от ливня, еще того раньше поселилась змея. Как только я начал тихонечко причитать, змея проснулась и хотела выползти, потому что испугалась моих причитаний, но выползти-то ей оказалось некуда, и она обвилась вокруг меня кольцами. Она испугалась моих причитаний, а я ужаснулся от ее обвиваний и от ужаса начал причитать во весь голос — на радость и удовольствие Бездомному духу, для которого мои причитания были музыкой, да не просто музыкой, а пьянящей и величавой, так что он принялся плясать и шататься, как будто выпил, но не просто выпил, а отведал самого замечательного напитка, предназначенного для Его Величества Короля, главноуправляющего над Лесом Духов. Бездомный дух решил, что бревно, которое он нес по лесу на голове, само от себя разливается музыкой, и вот он слушал, плясал и шатался — из стороны в сторону и от чащи к чаще. Но пока Он слушал, плясал и шатался, к нему подоспело могучее подкрепление — более миллиона Бездомных духов, и они стали слушать бревно, как радио. Они слушали мои причитания, как радио, и для них причитания слышались музыкой, самой пьянящей и величавой на свете, поэтому они не могли удержаться и плясали, будто Безумные духи. Сначала они плясали вокруг бревна, потом уплясывали на милю в лес, а потом опять приплясывали к бревну. И так продолжалось три дня и три ночи — духи плясали не-пито-не-едено, потому что им некогда было остановиться, — и весть о музыке в сухом бревне облетела тысячи городов и селений.
Тогда многие почтенные духи начали приглашать Бездомного духа на разные празднества, чтоб слушать музыку. Как только он прибывал, куда был позван, там первым делом учинялся пир — с напитками и до самого полного удовольствия, — а потом он сильно стучал по бревну, и это был знак для начала музыки, а змея принималась метаться в дупле и, не найдя выхода, обвивалась вокруг меня, а
Но причитать с утра до позднего вечера, без срока и отдыха, человек не может, и, когда я смолкал, чтоб немного передохнуть, или мой голос делался сиплым, они подносили бревно к костру, и я опять начинал причитать — поневоле, или от жара и ужаса, — а змея принималась метаться как угорелая, и стенки дупла гремели по-барабанному, будто сопровождение моим причитаниям, и духи снова пускались в пляс.
Бездомный дух стал прославленным духом из-за моих причитаний в бревне, которые слышались духам как музыка, и вот один знаменитый дух, чья мать умерла в те давние времена, когда глаза у всех были на коленях, пригласил таких же духов, как он, — а у них в каждом городе все духи одного вида, — на день рождения, или поминовения, своей умершей в древности матери, а для пущего празднества, чтобы было с музыкой, вызвал в свой город Бездомного духа. И вот, когда приглашенные собрались и до полного удовольствия отьели-отвыпили, Бездомный дух постучал по бревну, змея начала вокруг меня обвиваться, а я от ужаса стал причитать, и так продолжалось весь день до вечера, но к вечеру голос у меня осип, и я замолчал, как немой или мертвый, потому что не ел и не пил с той поры, когда забрался от ливня в дупло. И вот, значит, голоса у меня не стало, но гости уже наелись и напились, а им заранее обещали музыку, и все они принялись трясти бревно, а когда убедились, что оно молчит, Бездомный дух подхватил топор и стал раскалывать бревно на щепки. К счастью, как только бревно расщепилось, оттуда выползла наружу змея — я все же был немного потолще, хотя и не ел много дней подряд, — а когда вместо музыки явилась змея, приглашенные духи бросились врассыпную и накрепко заперлись у хозяина в доме. Едва они заперлись у хозяина в доме, я напряг свои силы, развалил бревно — оно от изрубленности распалось напополам, — выскочил и помчался к дальнему лесу, а там притаился в ближайшей чащобе, так что, когда они вышли из дома, бревно оказалось располовиненным и пустым, как свидетельство сбежавшего из него существа.
Так я спасся от Бездомного духа, и еще до рассвета ушел далеко, и вступил в новый город и в новую жизнь — потому что там жили другие духи. Вот вступил я в город, а когда рассвело, увидел духа с человечьим лицом, да и весь он был как плотское существо. Я вошел к нему в дом и уважительно поприветствовал, а он мне ответил любезно и по-людски — меня давно так никто не приветствовал. И он немедленно предложил мне сесть. Я сел и хотел попросить у него еды, потому что не ел много дней подряд, но он оказался радушным хозяином и без всякой просьбы принялся меня потчевать.
Когда я поел и немного отдохнул, мне захотелось у него спросить, правда ли, что он — плотское существо, но на мой вопрос он ответил «и да и нет». Я не понял, какой из его ответов правильный — «да» или «нет», — и попросил объяснить, а он поведал мне целую историю о себе и городе, рассказывая так:
— Видишь ли, мы — Грабительские духи, мы грабим плотских женщин по всей земле, в любом государстве, городе и селенье. Слушай, Плотское существо, внимательно, я расскажу тебе, как это делается. Если какая-нибудь женщина понесет, или у нее зачнется ребенок, мы выбираем одного из нас, чтобы он явился, когда она спит, и с помощью нашей магической силы заменился у нее в животе на ребенка. Женщина носит его под сердцем, а потом рожает вместо ребенка, и месяца через два или три после родов — вот она, самая главная тайна, о которой не знают плотские существа! — он становится в точности как полуторагодовалый и всем, а особенно матери, нравится, потому что выглядит сверхзамечательным, или удивительно необыкновенным, ребенком. Добьется он, значит, всеобщей любви и потом начинает притворяться больным, а любящая мать, чтоб его исцелить, принимается тратить все свои деньги и жертвует все свое достояние богам — лишь бы любимое дитя исцелилось. А этот ребенок — Грабительский дух — наделен сверхъестественной притягательной силой, и вот все деньги и жертвы богам копятся для него в секретном месте.
Как только у матери достояние истощается, ребенок искусно прикидывается мертвым, так что любящие сородичи его матери говорят со вздохом: «Бедняга умер», — но им неведомо, что он сверхъестественный и просто перестал на время дышать. Родичи оплакивают его и хоронят, но ровно в полночь он встает из могилы и сразу идет в секретное место, где жертвы богам — козы, овцы и птица — стоят, живехонькие, рядом с деньгами, которые покоятся в особых мешках, и бывший ребенок возвращается восвояси с накопленными во время болезни богатствами. И если ты, Плотское существо, повстречаешь сверхзамечательного ребенка, который за месяц сделался годовалым, а месяца через два неожиданно умер, знай — это был Грабительский дух, заменившийся в животе у матери на ребенка. А если ты не веришь моей истории, разрой могилу сверхзамечательного ребенка в третий день после смерти — и ты увидишь: там не окажется детского трупа, потому что он ожил и живет в нашем городе, уже не трупно, а в виде духа. И у нас тут нет иного труда, как рождаться, грабить своих мнимых сородичей, уходить в могилу и опять возрождаться. Мы — сверхдети, рожденные для могилы, или Грабительские духи из Леса.
Когда он поведал мне про «детей для могилы», или «Грабительских духов из Леса», я понял начальное «и да и нет»: они живут, как плотские существа, даже питаются человеческой пищей, но притом все равно остаются духами.
Вот он поведал мне про Грабительских духов и спросил, хочу ли я пожить у него, а когда я ответил ему, что хочу, он поселил меня в отдельной комнате. Я жил у него и ни в чем не нуждался, будто он был мне отец и мать, но однажды он вызвал меня и сказал, что скоро уйдет в человеческий город и оставит мне дом с имуществом как хозяину, а сам вернется месяцев через десять. Потому что он обещал показать мне воочию свою грабительскую незримую силу — прежде чем нам придется расстаться, — чтоб я поверил его рассказу. Я-то ему, разумеется, не поверил и не знал, зачем он отправляется в этот город, да и как этот город называется, не спросил. И вот в час ночи он стал невидимым, или ушел в человеческий город, а я остался в его доме один. Он, значит, стал невидимым и пропал, но и я не сидел все время дома один, а выходил иногда прогуляться по городу и вскоре сделался близким приятелем с духом такого же возраста, как я сам, — а отец у этого духа был богачом и коренным, от далеких предков, Грабителем, но мы по молодости быстро сдружились, когда я вышел погулять в город, чтобы избавиться на время от одиночества. И мой знакомец учил меня языку, на котором объясняются друг с другом духи, — я был не дух, но говорил с ним, как с другом, хотя не умел еще объясняться гладко, а знал только самые простые слова. Мы так сдружились, что я совсем позабыл про свое возвращение из Леса Духов. Но однажды ночью, когда я спал, раздался стук в дверь — а она была каменной, — и домой явился Грабительский дух: через десять месяцев и в час ночи, по обещанию. Он явился с тюками домотканой одежды, пригнал стаю птиц вроде кур и гусей, большое стадо домашних животных, таких, как овцы, коровы и козы, и принес под мышкой целый куль денег. Но когда от вытряс из тюков принесенное, я обнаружил вещи моих друзей и одежду, которую покупала нам с братом мать, пока нас всех не разлучила война. На второй день после его прихода мы забили птицу и домашних животных, чтоб устроить пиршество всем Грабительским духам в честь его возвращения с награбленным достоянием. Но когда я увидел вещи моих друзей, а главное, братову и свою одежду, мне поневоле пришлось поверить, что мой хозяин — Грабительский дух с незримой для человека магической силой. Я у него, правда, не решился спросить, как он добыл наши с братом вещи — для таких вопросов я был еще молод, — и поэтому вещи остались у него, и он распродал их в разные города, духам с другой магической силой, которые не умеют грабить людей; но мясо животных, забитых для пиршества, я тоже ел, и мне было вкусно.
Ну вот, а дух, с которым я подружился, прежде чем мой хозяин вернулся домой, пригласил меня наведаться к его матери в гости — она родилась в Восьмом городе духов, за двадцать миль от города, где мы жили. Мы пришли к ней, и она приготовила нам еды, так что мы в удовольствие поели и выпили, а потом отправились развлекаться в город с другими духами нашего возраста, но, пока мы там развлекались, как могли и хотели, я увидел прекрасную юную духеву и сказал другу, что хотел бы на ней жениться, а он немедленно передал ей мои слова и представил меня, по обряду духов, самым достойным и наилучшим образом, и она согласилась выйти за меня замуж и привела к отцу — уважаемому духу, а он назначил, когда быть свадьбе: в следующий свадебный день, через месяц, потому что у всех без исключения духов есть для свадеб специальные дни.
Мой друг отыскал мне к свадьбе шафера, и это был особенный шафер — он пользовался только дурными словами и даже горел пятьдесят лет в аду за свои дурные слова и злодейства; а когда его не исправил и ад, он был послан до Судного дня в Лес Духов. Наутро в день свадьбы все духи и духевы, мой друг и его хлебосольная мать, и невеста и ее отец, и мой шафер — словом, все жители Восьмого города — отправились в церковь к десяти часам: к десяти часам по времени духов. Как только я вошел в их церковь и осмотрелся, мне стало ясно, что священник там — Дьявол, а когда во время свадебной церемонии меня попросили назвать свое имя и оно оказалось человеческим именем, свидетели громко и в один голос воскликнули: «Ага! Значит, перед брачным обрядом тебя придется заново окрестить!»
На это согласился, не зная заранее, что Преподобный дьявол будет меня крестить живым огнем и горячей водой, как у них крестят духев и духов. Я, значит, согласился, и стали меня крестить, а я заорал так страшно и громко, что если б кто-нибудь стоял за две мили и не хотел бы слушать, то все равно бы услышал — сначала мои бессловесные крики, а потом истошный отказ креститься и отчаянную мольбу к Преподобному дьяволу отпустить меня без адского крещения из церкви, потому что я уже не хотел и жениться, раз перед свадьбой надо креститься живым огнем и горячей водой. Но едва духи услышали мою просьбу, они в один голос ответили так: «Если уж ты вошел в нашу церковь, то будешь крещен, вольно или невольно, живым огнем и горячей водой». Услышав это, я возопил жутким голосом: «Тогда мне придется умереть в вашей церкви!» — а они ответили: «Можешь умирать, ты все равно никому у нас не известен».
А духи не знают ни места, ни времени, где и когда задавать вопросы, поэтому один из них встал и спросил: «Между прочим, как ты попал в Лес Духов, который растет меж Землей и Небом и куда вход людям категорически запрещен? И как ты решился у нас жениться?» Ну, и раз духи не умеют определять должного времени для вопросов и ответов, я ему объяснил, что по молодости лет не ведал разницы между «худом» и «добром», а поэтому ошибочно вступил в Лес Духов и потом разыскивал дорогу домой, пока не попал в Грабительский город, где сдружился с духом и пришел сюда — навестить его престарелую мать. Я все ему объяснил — как здесь написано, — а он потребовал показать им духа, с которым я появился в их дьявольском городе. Но едва он потребовал показать им духа, с которым я появился в их дьявольском городе, мой друг — а он был истинным другом — поднялся и подтвердил все, что я рассказал. А когда его мать тоже все подтвердила, мне сразу простили мое прегрешение, потому что духи из этого города глубоко уважают Грабительских духов, которые снабжают их земными припасами. Мне, значит, простили мое прегрешение, и Преподобный дьявол окрестил меня до конца, хотя мне было больно и горячо.
После крещения Преподобный предатель совершил на нами обряд венчания, причем Злоязычник был нашим шафером. Потом прихожане помолились о зле и спели зловещие молельные песни, а их Злодьякон закончил моление.
Там все прихожане были злодеями. Но вскоре пришел Наизлейший Злыдень, Главный правитель над всеми злодействами, который действовал злей всех других, — он был злоумышленный, злокозненный и злопамятный, злоехидный, зловредный, злонравный и злоязычный, он злословил в лесах, церквах и на улицах, жил в злополучном доме со злосчастной семьей — короче, все, что он делал, было злотворным, и, когда он пожал мне руку после венчания, меня прожгло, как злокачественным током, или злопыхательской, будто пламя, молнией. (Мой друг пытался показать мне глазами, чтобы я не здоровался со Злыднем за руку, но я не понял его сигналов.)
Когда венчание было окончено, мы отправились в дом к моим своякам, где каждому предложили отъесть и отвыпить от разных яств и многих напитков, которыми потчуют на свадебных пиршествах. А потом признанные плясуны из духов начали отплясывать пляски с духевами.
На свадьбу прислали своих представителей и Зловредные Звери, и Страшные Существа — среди танцующих я увидел Черепа, Длинно-бело-колонных Тварей, Скалистых Духов и Разбойного Должника, или Властителя чащобных существ, который рассеял в полуночном бою огромное войско Красных Людей, когда его вызвал Пальмовый Пьянарь; плясал с гостями и Добычливый Дух, который высвечивал добычу взглядом, и Голодное Существо из Дальних Чащоб, жадно проглотившее Пальмового Пьянаря вместе с его амулетами и женой по дороге домой из Города Мертвых, — все они представлялись хозяину пиршества, или отцу моей законной жены, и всех их потчевали до полнейшего удовольствия. Но вскоре Череп из Норы Черепов с возмущением заявил моему законному тестю, который считался Ответственным Управителем Страшных Существ из Чудовищных Чащоб, что Добычливый Дух украл кусок мяса, принадлежащий Черепу, с их общей тарелки — посуды на всех гостей не хватило, и многие ели с тарелки по двое. Но прежде чем отец моей жены подошел к ним, чтобы рассудить их спорное дело, Череп и Добычливый Дух разодрались, причем дрались они столь свирепо, что духи и представители Зловредных Зверей и Страшных Существ и Странных Тварей окружили их плотным, как чащоба, кольцом и начали яростно хлопать в ладоши, а потом тот, кто оказался бы побежденным, покрыл бы себя несмываемым срамом.
Зрители, значит, стали хлопать в ладоши, а Большой Обезьян — раб моего тестя, доставшийся ему по наследству от пращуров, — начал обхлопывать ладонями дерево, и дерево зазвучало барабанным боем. Но как только дерево зазвучало по-барабанному, все приглашенные, включая дерущихся, — духи, звери, твари и существа, я, моя жена, ее отец и мой друг — принялись плясать под барабанную музыку, которую учинил Большой Обезьян, стуча что есть сил по огромному дереву. А я, опьянев от крепких напитков, ошибочно зашиб до безвременной смерти Мелкого духа из Девятого города, потому что я шатался, а он был маленький, но все же пришел на брачное празднество.
И меня сейчас же притянули к суду за мелкое убийство — дух-то был маленький, — но даже самое малое прегрешение влечет за собой в Зло-казнящем Суде самое суровое, или тяжкое, наказание. В час пополудни Злосудного дня Злокозненный судья стал судить мое дело, и, если бы не юрист из Города-в-Бездне, который принадлежит Триединым духам, меня осудили бы на пятьдесят лет злоодиночного тюремного заключения — это самый короткий тюремный срок за самый малый проступок у духов, — но юрист спас меня от такого злосчастья, хотя мы и не были с ним знакомы: просто он оказался добрым юристом.
Когда меня отпустили из-под ареста на волю, я вернулся в город к моим своякам и прожил у тестя примерно три месяца, прежде чем вспомнил брата и матушку, потому что я временно их позабыл, как только женился на прекрасной духеве. Но однажды утром я пришел к тестю и сказал, что хочу отправиться в путешествие, скрыв от него свой истинный замысел, — а мне хотелось вернуться в свой город, откуда
Я ушел из города моих свояков к вечеру, или после полудня, а потом шагал от чащобы к чащобе в поисках дороги домой до ночи, и, когда дороги домой не нашлось, я понял, что, если идти всю ночь, до Девятого города все равно не дойдешь, и решил забраться на высокое дерево для ночного отдыха и безопасного сна. Я устроился в ветках с густой листвой, которая защищала меня от холода — прикрывала, когда подувал ветерок, — и спасала от капель холодной росы, капавших дождичком с верхних ветвей. Но пока я шагал от чащобы к чащобе, меня донимали малолетние духи, потому что я выглядел для них странно, и вот не прошло еще и пяти минут, как я вскарабкался на высокое дерево, а мне уже до смерти захотелось спать, и я уснул, будто дома, или в кровати. Я спал, наверно, часа полтора, но вдруг проснулся от громкого стука, как если бы кто-то стучался в дверь, и увидел под деревом Грузного духа высотой фута в три, зато очень толстого, словно он был беременной женщиной, которая разродится сегодня или на днях, — он стучал по дереву, как стучатся в дверь. И едва он заметил, что я проснулся, он махнул мне рукой — мол, спускайся вниз, — а я пригляделся к нему повнимательней и ясно увидел, что он однорукий, ноги у него сплетены, как канат, ступни направлены вправо и влево, а единственный глаз, огромный и круглый, сверкает во лбу и похож на луну — он сверкал у него, как луна в полнолуние, но луна, прикрытая облачком, или веком, которое может закрываться и открываться в любую секунду по желанию духа; но прежде всего я увидел голову — на ней не росло ни единого волоска, и она блестела как полированный шар от спинки кровати из черного дерева.
Минут через пять Грузный дух почувствовал, что я не желаю к нему спускаться, и поднял веко, но, как только он это сделал, весь лес высветило дневным сиянием, и я с большим беспокойством заметил великое множество таких же духов, окруживших со всех сторон мое дерево. Они хотели, чтоб я спустился, а мне по их поведению было ясно, что они задумали меня поймать, — и вот я боялся спуститься вниз.
Сколько-то времени они подождали, а когда догадались, что я не спущусь — меня отпугивал их устрашающий вид, — подступили к дереву и стали его трясти изо всех своих сил, или что было мочи, и едва не выдрали дерево с корнем, а я нечаянно свалился им в руки. Я свалился им в руки и сразу заметил, что когда у них вдох, раздается кваканье, собачий лай, карк ворон и хрюканье, а когда они выдыхают воздух наружу, слышится вопль всех Страшных Существ. Они насильственно стрясли меня с дерева, так что я поневоле попал к ним в руки и начал молить их чуть слышным голосом не съедать меня заживо, или помиловать, но они безответно пробирались по лесу, пока не явились в Девятый город.
Достигши своего (Девятого) города, духи загнали меня под землю и оставили в маленькой темной комнате — самой обычной для Леса Духов. Потом они превратили меня в слепца и стали тереть мне кожу ладонями, жесткими и шершавыми, словно наждак. Вот они ободрали мне кожу ладонями и принялись ущипывать мое тело ногтями, а ногти у них четырехдюймовые и отточены наподобие ножей или сабель, так что я горько рыдал от мучений. Потом ущипыванье вдруг прекратилось, и я прозрел, но ничего не увидел — кроме темной комнаты без дверей и окон, — а мои мучители куда-то скрылись. Зато на полу моей страшной темницы клубилось около тысячи змей — они клубились огромным клубком, или как туча, но меня не кусали. Тут я впервые увидел змею, которая была длиннее всех остальных — длинней, чем любая змея на земле, — и вела она себя среди змей, как царица, а из пасти у нее сочился свет, да не просто свет, а яркий и переливчатый. Этот свет превратил мою темницу в светлицу, змеи внимательно меня рассмотрели, а потом сгинули вместе со светом, и я опять оказался в темнице.
Вскоре после того как змеи исчезли, моя безвыходная темная комната — там не было выходов, или дверей, — неожиданно для меня превратилась в кувшин, и телом я оказался внутри кувшина, а головой и шеей торчал наружу, но шея у меня стала очень длинной (не меньше трех футов), а голова — огромной, и шея не могла держать ее прямо, потому что была трехфутовой длины, и груз головы сворачивал ее набок. Да и оба глаза у меня изменились — стали громадными, как мячи для футбола, и я вращал их в любые стороны, если хотел куда-нибудь посмотреть; и вот я увидел всех Грузных духов, которые схватили длинные палки и начали лупцевать мою новую голову, а руки-то у меня остались в кувшине, и я не мог защититься от лупцевания.
Когда они прекратили лупцевать мою голову (огромную голову), мне стало чуть легче, но вдруг я почувствовал смертельный голод, как будто не ел весь год напролет, и голод терзал меня хуже, чем лупцевание, и я взмолился: «Дайте поесть!» Я взмолился, и еда немедленно появилась — прямо передо мной и моя любимая, или такая же, как я ел у матушки, пока не ушел из родного города. Еда лежала передо мной на земле, но я не мог до нее дотянуться, потому что моя шея не сгибалась вперед, а висела вбок под тяжестью головы, и, конечно же, когда я сумел изловчиться — опрокинул кувшин с моим телом на землю, — голова упала в стороне от еды, а шея у меня была слишком длинной, так что головы я поднять не мог и поэтому извивался по земле шеей минут сорок пять, а может, и больше, прежде чем голова оказалась возле еды; но едва мой рот ощутил еду и я почувствовал, как она пахнет, он неожиданно для меня стал клювом, и даже не клювом, а маленьким клювиком, и, когда я хотел взмолиться, как человек, потому что страдал от смертельного голода, раздался только птичий писк, или щебет, и Грузные духи принялись хохотать.
Я перепробовал множество способов склевать еду, но ничего не добился и решил про себя, что лучше уж смерть, чем смертельный голод, но, как только я так решил, клюв у меня заменился ртом, еда исчезла, а кувшин с моим телом, вставши на дно, куда-то поехал, хотя все духи тоже исчезли и двигать кувшин было вроде бы некому. Вскоре я оказался на перекрестке дорог, вернее, не дорог, а пеших тропинок — их было несколько, и они пересекались, а я стоял в кувшине на перекрестке, и вокруг перекрестка теснился лес, и до города было — одна треть мили. И я простоял там до самого утра.
Около восьми часов поутру к перекрестку пришли все духевы и духи, все дети и старики Девятого города, и они пригнали двух овец и двух коз и целую стайку домашней птицы. Как только они оказались на перекрестке, они первым делом столпились вокруг меня, а потом стали петь и хлопать в ладоши, звякать колокольцами и бить в барабаны, а потом сплясали ритуальную пляску — она продолжалась несколько минут, — забили птицу и домашних животных, которых пригнали для этого к перекрестку, и полили мне голову жертвенной кровью. Вот полили они мне голову кровью, а мясо животных поджарили на костре и дали мне есть, и я его ел. И повадились они приходить раз в три дня, и молились передо мной, как будто я бог. Но звон их громких ритуальных колокольцев отзывался болью у меня в голове, а кровь жертвенных животных сгнивала, и моя голова очень гнусно пахла. Грузные духи молились передо мной, как будто я бог, по четыре часа и скармливали мне мясо убитых животных, так что я больше не чувствовал голода.
Да! Каждый, кто вступает в Лес Духов, неминуемо подвергается суровым карам — и вот, меня бичевали дожди, а когда их не было, сушило солнце или знобил ночной ветерок, потому что
Вскоре молва обо мне в кувшине на скрещении тропок облетела весь Лес, и многие духи из других городов постоянно пытались меня украсть, потому что видели во мне бога.
Однажды около двух часов ночи множество духов явилось на перекресток, и они запихали меня в мешок, который специально для этого принесли. Запихали они меня, значит, в мешок, и один из них положил мешок себе на голову и ну улепетывать в город к реке, потому что они — Речные духи. (Они меня просто украли с перекрестка — для себя, или в свой собственный город.) Достигши города, они меня вынули, чтобы предъявить Наистаршему Старейшине, который сидел на особом стуле у ног до ужаса страшного бога — самого могучего, как им казалось, из всех богов их Речного Города. И вот меня предъявили Старейшине, потому что он, а не кто другой, повелел своим духам украсть меня с перекрестка, когда получил обо мне информацию. Как только я предстал перед их Старейшиной, он приказал привести барана, убил его и полил мне голову кровью, а моя голова была преогромной и страшного вида, даже если без крови. Когда голова как следует окровавилась, они зажарили мясо барана и лучшие куски положили передо мной. Они положили их, чтобы я ел, но едва я стал есть, до ужаса удивились и страшно обрадовались, потому что их боги никогда не ели, не могли дышать, были не в силах пошевелить головой или подать какие-нибудь сигналы. Но поскольку эти Речные духи люто ненавидели Небесного Бога и очень любили Земных Богов, то, когда замышлялось важное дело, Старейшина сразу же обращался ко мне, и, если я показывал кивком головы, что одобряю дело, он его разрешал, а если я просто помахивал шеей, или показывал неодобрение делу, Старейшина сообщал своим приближенным, а те говорили всем остальным, что дело не одобряется, и оно запрещалось. Старейшина был у меня переводчиком, и только он благодаря его титулу мог обращаться прямо ко мне.
Речные — они же Ехидные — духи признали меня своим главным богом и выстроили мне однокомнатный дом, где я стоял посредине комнаты, а они приходили передо мной молиться, или преклоняться, и приносили жертвы. Я кормился мясом жертвенных животных и пил их кровь, когда меня окропляли, потому что воды мне никто не давал, а человеку надо утолять жажду. Но кровь, которой меня кропили, привлекала бессчетное количество мух, и они покрывали мне шею и голову вечножужжащим несгоняемым слоем — рук-то у меня не было, чтобы их отгонять, — и порой Старейшина, придя ко мне в дом, не мог понять, где стоит мой кувшин, пока не сгонял с меня мух метлой.
Прошла неделя моей жизни в их городе, и вот все они собрались на праздник. Первым делом они открыли дом, и туда вошел Наистарший Старейшина, которому разрешалось со мной разговаривать. Сначала он вымыл мне шею и голову — ведь только они возвышались над кувшином, — потом обвязал мою длинную шею красной домотканой материей с бахромой, отчего шея стала еще страшней, потом надел на мою огромную голову красную шапку Речного духа, отчего голова сделалась еще гаже, потом сунул мне в зубы трубку длиной в шесть футов и такую емкую, что туда вмещалось полтонны табаку, а у трубки поставил особого духа, чтобы наполнять ее по мере надобности. Когда он разжег мне факелом трубку, духи с духевами пустились в пляс — они плясали, и пели песни, и бренчали колокольцами, и прихлопывали в ладоши, и, когда барабанщики ударили в барабаны, все плясуны утроили свою прыть, а когда из трубки, которую я курил, повалили клубы табачного дыма, все плясуны раскатились хохотом, да. таким громогласным, что стой хоть за милю, непременно услышишь, даже не слушая, и как только табак в моей трубке кончался, особо приставленный для этого дух наполнял ее снова полутонной порцией, потому что трубка была огромной — три фута по глубине и четыре в диаметре.
Празднество продолжалось несколько часов, и моя голова непрерывно курила, а табак был крепкий, и я опьянел, как пьянеют, напившись до полного удовольствия, или полнейшей потери памяти, — такой табак под силу лишь духам, да он только в их Лесу и встречается.
И вот, накурившись до потери памяти, я позабыл свои беды, или невзгоды, и запел во весь голос земные песни — а раньше я никогда их в Лесу Духов не пел. Но как только духи услышали мое пение, они от восторга утанцевали в лес — на пять тысяч футов, если не дальше, — а когда вернулись, то столпились вокруг меня и стояли с отвисшими нижними челюстями, потому что песни им очень понравились, зато, мой голос удивил их до изумления. А дух, приставленный набивать мою трубку, все подкладывал и подкладывал мне свежего табачку, и я без устали пел свои песни, которые вдруг прихлынули мне к сердцу, как радость. И вот я радовался и пел свои песни, а духов настолько ошеломил мой голос, что они отвисли нижними челюстями и стояли, немо истекая слюной…
Они слушали мои песни около получаса, потом Старейшина вынес меня из дому, который построил для моего пребывания, выдрал с корнями кокосовую пальму длиной не меньше чем в триста футов и поместил меня на ее вершину, между ветвей, вроде как в люльке, а другой Речной дух, Заместитель Старейшины, поставил пальму себе на голову, утвердил ее там стоймя, чтоб не падала, — а я по-прежнему находился в кувшине, — и впрыгнул на голову Старейшине Речных духов. И вот я стоял в кувшине на пальме, пальма стояла на голове Заместителя, Заместитель стоял на голове у Старейшины, а Старейшина отплясывал пляски с духевами. Но пока они помещали меня на пальму, дух, приставленный набивать мне трубку, загружал ее новой порцией табака — он был так занят, что работал молча и даже не пытался поучаствовать в плясках, — а я, накурившись до полного счастья, пел веселые земные песни, потому что забыл все беды и горести, которые не давали мне раньше петь, и от этих веселых песен все духи, все существа Девятого города плясали без перерыва несколько дней.
На празднике духов земные песни получили самое горячее одобрение, и вот Его Величество Король, сидящий на троне в Двадцатом городе, послал Старейшине Девятого города незримое повеление явиться в столицу. Но столица, или Двадцатый город, отстоит далеко от Девятого города, а незримое повеление нарушить нельзя, поэтому Речные духи разволновались, начали плясать все быстрей и быстрей, и вдруг я смотрю, а у кувшина, где я сидел, выросли с двух сторон два крыла из перьев, потом все ветки кокосовой пальмы превратились в перья и обернулись крыльями, Речные духи взмахнули руками, и глядь — а это уже не руки, а крылья; но самые лучшие, или сильные, крылья выросли у Старейшины — чтоб лететь впереди.
И вот все мы полетели по воздуху в Двадцатый город к Е. В. Королю, или Властителю Леса Духов.
Мы летели около двух часов и вскоре прибыли в Двадцатый город, но, прежде чем мы показались над городом, туда сошлось 3 000 000 духов, и все они зорко высматривали нас в небе. Как только мы появились над королевским городом — со Старейшиной впереди и со мной на пальме и с огромной трубкой у меня во рту, из которой клубился табачный дым, — столичные духи завопили и загалдели, стали показывать на меня руками, заметались по городу туда и сюда, а потом всей толпой ринулись во дворец. Дворец, конечно, их всех не вместил, и они побежали на городское поле, которое было миль девять в диаметре, и мы приземлились на этом поле. Примечательно, что, мечась по улицам города, они затоптали до безвременной смерти 20 000 малолетних духов. Едва мы сели, я начал петь, Заместитель утвердил мою пальму на голове — а я по-прежнему сидел в кувшине, — подпрыгнул и умостился на голове у Старейшины, а Старейшина сразу же принялся плясать со всеми духами из Девятого города. Но поскольку духи Двадцатого города вместе с Его Величеством Королем не могли слушать земные песни, стоя на месте, или неподвижно, все они тоже пустились в пляс, и над их головами плясала пальма, а из трубки, которую я держал во рту, валили пляшущие клубы дыма, потому что дух, приставленный к трубке, работал на совесть, и она была полная.
Мы проплясали до позднего вечера, но потом Старейшина приказал нам остановиться, и мы исполнили его приказ, хотя никто из нас не успел наплясаться — чтобы до полного удовольствия и усталости. Потом Старейшина повелел моей пальме спуститься вниз и врасти в землю, и она тотчас повиновалась ему, потому что повеление было магическим. Вот выполнила пальма первое повеление, и тогда Старейшина повелел ей нагнуться, и она нагнулась, и он снял меня с пальмы, а пальма по его повелению разогнулась — она исполнила все три повеления, потому что каждое было магическое.
Меня отнесли в Королевский дворец, выстроили там помещение без дверей, чтоб я сохранился неукраденный до утра, когда начнется настоящий праздник — праздник прилета был только подготовительный, — оставили мне зажаренного барана, даже не разрезав его на куски, а сами разошлись по своим домам готовиться к завтрашнему главному празднеству.
Едва мне дали жареного барана, я быстро и жадно принялся его есть, потому что, накурившись до полного счастья, проголодался вроде как после пьянства, но, пока я ел, настал час ночи, и вдруг стена моей комнаты расступилась, и ко мне явился неведомый дух с головой, обмотанной тряпками из рогожи. Первым делом он ухватил барана и стал его есть и съел в полминуты. Я понял, что это — прожорливый дух, да и с виду он показался мне очень страшным, так что я решил от него убежать, но кувшин ни на ярд не сдвинулся с места, и мне пришлось примириться с моей судьбой.
А дух съел мясо, схватил мой кувшин, поставил его на голову и выбрался из дворца, чтоб тихонько скрыться в неведомое место. Но Двадцатый город, столичный и королевский, очень большой, и дух шел целый час, прежде чем вышел к воротам города, потому что город обнесен стеной и в ней ворота для входа и выхода. Когда привратник заметил кувшин, или меня, на голове у духа, он спросил, куда тот его несет, но дух ничего не ответил привратнику, а потребовал, чтобы он отомкнул ворота. Привратник снова повторил свой вопрос, и у них завязалось обоюдное препирательство, которое вскоре обернулось боем, таким свирепым, что все существа, живущие у ворот, пробудились от сна и собрались к воротам смотреть на бой — а бойцы отстаивали каждый свое: привратник хотел вернуть меня во дворец и для этого отнимал кувшин у духа, а тот не давал кувшин привратнику и яростно бился, чтоб унести его за ворота, или в тот город, откуда он родом.
Они бились друг с другом полтора часа, а когда никто из них не смог победить, привратник вспомнил про свои джу-джу — у него их было ровно семь штук, — которые ночь превращали в день, потому что привратник становился непобедимым, или всепобеждающим, только днем; и вот он бросил джу-джу на землю, и ночь немедленно превратилась в день, и он оказался сильнее врага. Но враг, или дух, пробравшийся в город, тоже вспомнил про свои джу-джу — у него их было не семь, а восемь, — он мигом швырнул джу-джу на землю, и день сменила непроглядная ночь, и привратник сразу ослаб, или выдохся. Семь раз ночь превращалась в день, и день опять превращался в ночь, но вот у привратника джу-джу истощились, а дух, укравший меня из дворца, снова швырнул на землю джу-джу — у него ведь их было больше, чем у привратника, — и день окончательно обернулся ночью, и привратник лишился последних сил, и враг нанес ему страшное поражение, и, когда побежденный упал на землю, враг продолжал его безжалостно добивать. Он уже почти что добил привратника, но вдруг нечаянно пнул кувшин, и кувшин разбился, а я коснулся земли и сразу же обрел человеческий вид. Дух, укравший меня из дворца, все еще наносил привратнику поражения, или удары, чтоб окончательно победить, а я выбрался из осколков кувшина и незамеченно для бойцов бросился наутек.
Но едва я выбрался из осколков кувшина, меня облепили полчища мух и чуть не выдали, куда я бегу, потому что кровь убитых животных, которой кропили меня, как бога, запеклась на мне, будто черная краска, и воняла прельстительной для мух вонью, а одежда, шитая мне когда-то матушкой, истлела под кровью в драные тряпки, и вот мухи невольно проснулись, вылетели из укромного места, где спали, и погнались за мной жужжащим хвостом.
Я-то, конечно, мчался без передышки, чтобы удрать до рассвета в чащобы и тем спастись от совместной погони духов Девятого и Двадцатого города — я уж не говорю про пришлого духа, который смело украл меня из дворца и нанес привратнику тяжкое поражение, чтобы доставить меня в свой город. Я боялся всех трех возможных погонь и только перед рассветом остановился на отдых. Отдохнув часа два, я отправился дальше — искать, как обычно, дорогу домой, но во время скитаний по лесам и чащобам наткнулся на шкуру мертвого зверя, давно убитого неведомым существом, и взял ее про запас, чтобы сделать одежду (моя-то истлела в мелкие клочья), только не сразу, а когда-нибудь позже, потому что шкура был слишком жесткой и ее следовало сперва отмочить. Часа через три я набрел на пруд с такой прозрачной и чистой водой, как будто ее каждый час фильтровали, а вокруг пруда стояли деревья, не очень густо, но с огромными ветками, которые сплетались над прудом словно крыша, и вода в пруду всегда была ледяной, потому что ее не грело солнце. А у самой воды лежали обмылки, и, значит, какие-то местные духи часто наведывались к пруду, чтобы мыться или, возможно, стирать одежду.
Конечно же, прежде всего я прислушался, не идут ли местные духи стирать, или чащобные звери на водопой, или страшные существа купаться, а когда ни звуков, ни голосов не услышал — там даже птицы почему-то не щебетали, — бросил найденную шкуру на берег, а сам спустился с берега в воду. Вот вошел я в воду и принялся пить, потому-что давно уже не видел воды — ни чистой, ни грязной, ни теплой и ни холодной, — а пил только кровь убитых животных, которой меня обливали, как бога, когда хотели принести мне жертву.
Потом я смыл с себя засохшую кровь, отмочил в воде звериную шкуру, чтобы приспособить ее как одежду, и вытащил на поляну, где яркое солнце просушило бы шкуру до мягкой сухости, а сам поспешно забрался в чащу и пристально оглядел пространство вокруг: справа и слева, сзади и впереди, над своей головой и внизу, под ногами, чтоб, если какое-нибудь окрестное существо — дух или зверь, змея или птица — попытается незаметно подкрасться ко мне, сразу же удрать в другую чащобу.
Но поскольку лес, росший вокруг пруда, стоял бесшумно и устрашающе молчаливо, так что вслушивайся сколько угодно, все равно ничего не сможешь услышать, меня пробрала холодная дрожь, хотя в лесу было вовсе не холодно, и
Я ушел шагов на четыреста от пруда, когда подступил, или начался, вечер, и вот, притаившись под каким-то деревом, я стал думать, чего бы поесть, а съестного там было — только маленькие плоды, упавшие с дерева, под которым я притаился, но как называется это дерево, я не знал — такие растут только в той округе. Хотя плоды оказались кислые, несколько штук я все же сжевал, потому что другой-то пищи там не было. Покончив с едой к восьми часам вечера, я решил подыскать безопасное место, где можно устроить ночевку, или поспать, и вскоре наткнулся на толстое дерево с большим дуплом у самой земли. Вот нашел я дупло, но, конечно, не знал, что там уже поселился Безрукий дух, выгнанный из города Безруких духов. Я влез в дупло и сразу уснул, потому что не ведал ни минуты покоя с тех пор, как меня поместили в кувшин. Не мог же я знать, что в этом дупле уже обитает Безрукий дух, а ему, когда подступила полночь, вдруг захотелось вылезти из дупла.
Ему захотелось вылезти из дупла, потому что он может добыть себе пищу только в ночное, или темное, время, и вот он дошел до меня в дупле, — а оно тянулось в глубь дерева, где он спал, — споткнулся, упал через меня вперед и ушиб некоторые части тела: ему, безрукому, не удалось уберечься в темном дупле и нежданно падая. Я вскочил, а он с трудом встал на ноги и гневно спросил: «Кто тут такой?» Ну, и поскольку мой юный друг — Грабительский дух из Восьмого города — обучил меня вкратце языку духов, я ответил хозяину дупла, говоря: «Тут телесное существо, или человек».
Как только он услыхал, что я — человек, он злобно воскликнул: «Так вот оно как! Ты из тех, кто нагло ворует мое добро, когда я временно ухожу по делам?!? Подожди же, теперь-то я до тебя доберусь!» А потом он крикнул окрестным духам — своим приспешникам, — чтобы спешили на помощь, потому что сам-то он был безрукий. Но прежде чем его приспешники появились, я выскочил из дупла и помчался прочь. Помчать-ся-то я, конечно, помчался, а приспешники — вот они: уже приспели, и они не пошли к Безрукому духу, чтобы узнать, зачем он их звал, а сразу кинулись за мной в погоню. Но я припустил изо всех своих сил, и вскоре они безнадежно отстали и тогда уж вернулись к Безрукому духу, чтоб узнать, на какую он звал их помощь. Они вернулись, а я все бежал, я даже ни разу не задержался для передышки, потому что боялся остановиться хоть на секунду — а вдруг им удастся меня поймать? — и вот я бежал безоглядно прочь, пока не вступил в особое место, или, вернее, на особую землю. А когда я вступил на особую землю, все еще продолжая бежать без оглядки, она, к моему удивлению, закричала: «Не топчи меня! О, не топчи меня, человек! Возвращайся туда, где тебя преследуют, пусть преследователи убьют тебя насмерть, потому что мне больно, когда меня топчут!»
Едва я услышал такую нежданность — не мог же я ждать, что земля закричит, — как отпрыгнул назад, и крики умолкли. Потом я немного отошел в сторону и хотел было снова броситься наутек в надежде, что земля на этот раз промолчит, но услышал тот же мучительный вопль: «О, не топчи меня!» — и отпрыгнул назад, а потом замер и спросил сам себя: «Может ли земля почувствовать боль, когда ее топчут? И может ли говорить?» Я задал эти вопросы себе, потому что рядом-то никого не было и никто не мог мне на них ответить. Да и я не смог сам себе ответить, а поэтому хотел отойти назад, чтобы поискать бесшумную землю, но, как только я повернул и пошел назад, ко мне устремилось больше тысячи духов, которые решили поймать меня и убить, когда услышали от Безрукого духа, что я вломился в его жилище, а главное, причинил ему тяжкие повреждения, — им было неведомо, что я крепко спал, когда он споткнулся об меня в дупле.
Ну, и едва они устремились ко мне, я понял, что если им удастся меня поймать, то мне уготована мгновенная смерть, и помчался без размышлений по Говорящей земле в надежде отыскать Молчащую землю, потому что Говорящая земля меня предавала — указывала приспешникам Безрукого духа, куда я бегу, или где нахожусь. Я, конечно, не слушал Говорящую землю, а просто бежал, чтоб спастись от смерти, и, забыв об опасностях, вступил на землю, которая оказалась еще опаснее Говорящей.
Потому что, как только я на нее вступил, вокруг меня затрубилась тревога, такая страшная и оглушительно громкая — будто сигнал о смертельной опасности, — что я невольно замер на месте. Я, значит, замер на месте, или у дерева, и тревога тотчас же перестала трубиться, а вместо тревоги из-за дерева, где я замер, выскочила и бросилась наутек духева. Но пока духеву не заслонили кусты, я успел разглядеть, хоть и был напуган, что она молодая и на диво уродливая, — при таком уродстве нельзя жить в городе, а надо таиться все дни напролет по кустам и чащам в дремучем лесу. Мне очень хотелось рассмотреть ее повнимательней, чтоб во всех подробностях, до полного удовольствия, и вот я помчался за ней вдогонку, потому что ни разу в жизни не видел — даже с тех пор, как попал в Лес Духов, — такого на диво замечательного уродства.
Но едва я успел отбежать от дерева, тревога опять начала трубиться, а я не мог замереть, как раньше, потому что решил рассмотреть духеву, и вот я мчался вслед за духевой, по пятам за мной трубилась тревога, духева не давала мне себя рассмотреть и с громким хохотом убегала все дальше, но я хохотал даже громче духевы — так меня поразило ее уродство. А тревога трубилась за мной по пятам и указывала приспешникам Безрукого духа, которые хотели меня убить, куда я бегу, или где нахожусь. Духева по-прежнему старалась удрать, но она была до того уродливая, что, как только ей удавалось спрятаться под кустом, она замечала свое уродство и тут же принималась навзрыд хохотать, и тайное место становилось явным. Она не могла ужиться с духом или каким-нибудь другим существом — уродство мешало — и пряталась по кустам. Ну а я без устали гнался за ней, и тревога по-прежнему трубилась мне вслед, и приспешники Безрукого духа все приближались, потому что слышали, где трубится тревога. Мне не удавалось разглядеть духеву — она убегала быстро и ловко, — зато приспешники Безрукого духа видели, как я мелькаю по-за деревьями, да и я, когда мне случалось оглядываться, тоже видел, как они мелькают, потому что, если бежишь по лесу, тебя то и дело заслоняют деревья, а значит, все видится смутно и мельком. Но вот я скрылся за деревом и застыл, и тревога сразу же перестала трубиться, и я догадался, почему так выходит: лес хотел, чтоб меня поймали, и, если я двигался, трубил тревогу.
Я, значил, скрылся за деревом и застыл, и стал вспоминать уродство духевы, но тут приспешники Безрукого духа ясно увидели меня, а я — их. Мы увидели друг друга яснее ясного, и все-таки я решил рассмотреть духеву — чтоб во всех подробностях — и сказал себе так:
— Лучше увидеть духеву и умереть, чем убежать, чтоб остаться в живых. Удивительное уродство удивительней жизни, если насмотришься до полного удовольствия, — но многие удивятся моим словам.
В общем, я вспомнил уродство духевы и помчался за ней без всяких раздумий, или размышлений о возможных последствиях. Но поскольку приспешники Безрукого духа подступили ко мне почти что вплотную еще до того, как я опять за ней побежал и она по-прежнему не давалась для рассмотрения, а приспешники уже протягивали руки, чтобы схватить меня, я окончательно понял: мне даже ценой своей единственной жизни не удастся рассмотреть уродливую духеву — и свернул в другую часть Леса Духов.
Я свернул в другую часть Леса Духов, но Тревожный участок никак не кончался, а мои преследователи настигали меня, и тут я увидел впереди чащобу, густо оплетенную паучьей сетью. Когда я увидел Паучью чащобу — а было до нее ярдов, наверно, восемьдесят, — я сделал вид, что мне страшно туда бежать, и мои преследователи чуть меня не настигли, но в последний момент я рванулся вперед и скрылся от них в Паучьей чащобе, а им-то вход туда был закрыт. Они повернули и ушли восвояси, а я пробежал ярдов десять или пятнадцать и, как только увидел, что они ушли, попытался выбраться, да не тут-то было: паутина оплела меня с головы до ног, я начал распутываться, но запутался еще больше, и вскоре оказалось, что я вишу над землей и меня легонько раскачивает ветер. (Потому-то приспешники Безрукого духа и ушли, увидев Паучью чащобу: там всякий пришелец моментально запутывался, а жили поблизости только Духи-паукоеды.) Паучья чащоба затянута паутиной, как густым туманом в сезон дождей, и там не живут ни звери, ни птицы, а только огромные мохнатые пауки, которых разводят Духи-паукоеды, потому что с рождения питаются пауками как самой любимой и главной пищей. Их город отделен от других городов круговыми зарослями Паучьей чащобы, и прочим духам — не Духам-паукоедам — вход туда строго-настрого запрещен. Ну и вот, а я так запутался в паутине, что даже не мог глубоко вздохнуть, и, когда мне пришло в голову шевельнуться, выяснилось, что это никак невозможно. Я был не в силах позвать на помощь или посмотреть, не подбирается ли ко мне Зловредный Зверь, чтоб убить меня и сожрать: паутина плотно заткнула мне рот и тугой повязкой закрыла глаза.
И вот я беспомощно висел в паутине, и меня легонько раскачивал ветер, и прошло — с тех пор как я запутался и повис — семь часов, а потом вдруг начался ливень, и он поливал меня три дня подряд, пока туда не явился Дух-паукоед, чтоб полакомиться поутру пауками. Ливень промочил меня до самых костей, паутина намокла и толсто разбухла, а Дух-паукоед, забравшись в чащобу, увидел разбухший моток паутины, подошел поближе и внимательно его рассмотрел — он рассматривал его с близкого расстояния минут пять, — а потом осторожно ощупал руками и понял, что в паутине какое-то существо, но я-то, конечно, Духа не видел, а только слышал, как он подходит, и вскоре почувствовал на себе его руки — когда он ощупывал моток паутины. Он ощупал моток паутины (меня), на минуту задумался, а потом сказал: «Слава тебе, Господи, я нашел отца, который умер много лет назад, и мне не удавалось его разыскать, а он, оказывается, умер в чащобе, когда отправился есть пауков, и теперь его надо отнести домой для захоронения и прочих обрядов, — слава тебе, Господи, сегодня
Когда Дух принес паутину в город, горожане стали его с удивлением спрашивать, что за тяжесть он тащит на голове — а ему пришлось-таки попотеть в дороге: до седьмого пота, будто его вымочил дождь, — и он отвечал им, что доставил домой мертвое тело своего отца, который умер в Паучьей чащобе. Горожане радостно его поздравляли, говоря, что теперь-то его покойный отец упокоится истинно, или навеки, бросали свои дела и шли за ним следом. Вот они все явились к нему домой, и он предъявил свой груз семье, и семья признала в паутине покойника, потому что паутина разбухла от ливня, а они решили, что распух труп — из-за смертного разложения и долгого времени. А потом начался похоронный обряд, или ритуальные заупокойные пляски, — они ведь считали меня покойником, который съедал при жизни больше пауков, чем любой другой взрослый житель их города, а это у Духов-паукоедов почетно.
Когда ритуальные пляски закончились, Паукоеду-плотнику заказали гроб, и минут через пятьдесят гроб был готов, и тут
Я лежал в гробу и спрашивал себя так: «Спасет ли кто-нибудь меня из могилы?» А когда могилу забросали землей, я решил про себя: «Положусь на Господа, Его милосердие меня спасет». И вот мои мысли обернулись правдой, потому что ровно в час пополуночи Гробограбитель, или Эксгуматор, который видел, как меня хоронили, разрыл могилу, вытащил гроб, сбил с него крышку и вынул меня из гроба. Он взвалил меня, прямо в паутине, на голову и отправился в Очень Отдаленную Чащу. Ему хотелось съесть пауков, а когда они кончатся, полакомиться и мной, как мертвым телом покойного духа. Он очень спешил, опасаясь погони, а на вопросы встречных, зачем ему торопиться, отвечал, что уносит труп своего отца, который скончался, или умер, вчера, в особую Очень Отдаленную Чащу — для спасения города от трупного запаха. Встречные духи жалели Гробограбителя, и он без задержки двигался дальше. В ту ночь я понял, что грабители, или воры, доставляют себе немало мучений, если отваживаются на серьезную кражу, — дух, укравший меня из могилы, дрожал всем телом и заикался от страха, когда отвечал на вопросы встречных; он то и дело с ужасом озирался в панике, что его поймают Паукоеды, и, как только встречные от него отворачивались, торопился скрыться, тайком и украдкой, без отдыха и спокойной беседы в пути.
Он бежал по лесу зигзагообразно да еще и оглядывался все время назад, а поэтому натыкался впереди на деревья или проваливался в глубокие ямы или незамеченно наступал на колючки, но не мог отдохнуть и позаботиться о себе, потому что боялся погони Паукоедов, которые поймали бы его как вора. Вскоре он углубился в дремучую чащу, а потом вдруг вышел на большую поляну, расчищенную когда-то неведомым существом, и, не долго думая, положил меня на траву, а сам принялся расхаживать по поляне, собирая сухие веточки для костра, чтобы зажарить меня и съесть. Вот разжег он костер и сунул меня в огонь, но моток паутины промок до нитки, когда на него обрушился ливень и упорно мочил его (а внутри был я) три дня подряд в Паучьей чащобе — еще до того, как голодный Паукоед ошибочно принял меня за отца и принес в свой город, чтобы похоронить. Костер был маленький и не высушил паутину, так что я, к счастью, остался живой, или не зажарился на костре заживо, а сухих веток там больше не оказалось, и Гробограбитель остался голодный: он не смог развести костер пожарче. А тем временем около двенадцати духов такого же вида, как Гробограбитель, вышли из чащи и спросили его, зачем он развел на поляне костер. Когда они услышали от Гробограбителя, что он украл из могилы Паукоеда, а теперь вот хочет зажарить и съесть, они запрыгали по поляне от радости, потому что тоже были голодные и решили поесть вместе с Гробограбителем, который вырыл меня из могилы. Но он-то думал попировать в одиночку, и его раздосадовала радость сородичей.
А костер к их приходу почти что потух, и сухих веток там поблизости не было, так что
Но едва я отправился в новое путешествие, началась буря и хлынул ливень. Ветер как бешеный метался по лесу, налетал на деревья и валил их на землю, так что я стал в тревоге оглядываться, где бы найти убежище от дождя и спасти свою жизнь от огромных деревьев, которые падали под напором ветра нежданно-негаданно то тут, то там. И вот вскоре я приметил нору — у толстого дерева и, как мне почудилось, под мягким холмиком из опавших листьев, — но ясно
Поделиться книгой: