Эх, если б только знали мы, что это — Птичий город! Дело в том, что когда на улицах Птичьего города появляется человек, виновный в беспричинном уничтожении птиц, на лбу у него взбухает капля крови, однако сам он об этом не догадывается. А кто из нас не убивал в детстве птиц ради забавы, да и просто без всякой причины? Мы не сумели понять объявление на городских воротах и были очень удивлены, когда полиция арестовала нас и доставила в Королевский суд. А королем у них в городе был страус, но не простой страус, а с человеческой головой. И на громадной голове его поблескивала круглая лысина. Увидев нас, он гневно воскликнул: «Кто вы такие? Откуда идете и куда? А впрочем, мне и без ответов ваших ясно, что вы разбойники, ибо кровавые знаки на лбу изобличают жестокого убийцу в каждом из вас. А посему готовьтесь к тяжкой участи. Укрепите набедренные повязки свои и потуже затяните ремни на брюках, ибо я дам вам три задания, а если вы не справитесь с ними, то прикажу казнить вас, дабы не иссякли в нашем городе запасы мяса».
Кэко рассвирепел и уже хотел было наброситься на короля с руганью, однако Имодойе остановил его и сказал так:
— Мы не собираемся разбойничать или убивать, ибо держим путь в Лангбодо и шли сюда с мирными намерениями. А если ты нуждаешься в помощи и поэтому хочешь дать нам три задания, то мы с охотою выполним их для тебя, чтобы доказать свою дружбу на деле.
Мудрые слова Имодойе заметно смягчили короля; и все же он повелел нам выбрать одного из нас для выполнения первого задания. А задание было такое: выбранному предстояло отправиться к дикому зверю в обличье ящера с громадным рогом на лбу. Ящер этот втрое превосходил человека по размерам своим и, нападая, без промаха протыкал жертву громадным рогом; а жил он в склепе, где покоился со дня смерти отец короля. Лишь раз в год удавалось королю посмотреть издалека на ящера, да и то с помощью многочисленных магических наговоров и заклятий — а иначе ящер давным-давно сожрал бы его.
Я уже говорил вам, друзья, что Кэко был искуснейшим охотником, и как только король дал нам первое задание, он вызвался его выполнить. Король изумился храбрости Кэко и проникся искренним сочувствием к нему, ибо Кэко, стройный и рослый — он был на голову выше любого из нас, — мгновенно вызывал симпатию к себе у всякого встречного. Убедившись, что Кэко полон решимости выйти на бой с ящером, король не стал его отговаривать, хотя и предрек ему безвременную смерть, а нас всех охватил страх, и, шагая за нашим другом к склепу, мы с трудом сдерживали рыдания.
Возле склепа король повелел всем остановиться, открыл дверь в ограде и вывел нас через подземный ход на лужайку, где росло несколько фруктовых деревьев. Прямо перед нами начиналась узкая прямая дорожка, которая вела к бревенчатой хижине в глубине лужайки на расстоянии примерно двух минут неспешной ходьбы до того места, где мы стояли. В этой хижине и жил ящер. Он понимал человеческий язык, и, когда мы подошли к склепу, король послал вперед гонца сказать ему, что мы привели человека для его пропитания. Выслушав гонца, ящер мгновенно выпрыгнул из хижины, и, едва он появился, мы все, а король первый, удрали за ограду, ибо ящер напугал нас до полусмерти, и только неустрашимый Кэко остался на месте. Он спокойно стоял, прислонившись спиной к дереву, и ящер кровожадно устремился к нему, а когда до него оставалось несколько шагов, мощно прыгнул вперед, чтобы проткнуть без промаха острым рогом. Однако Кэко уклонился, и рог ящера вонзился в дерево. Кэко с удовлетворением посмотрел на дело гибкости своей, потом подобрал с земли увесистый камень и, постукивая зверя по затылку, еще прочнее вогнал рог в древесный ствол. А потом, ухватив костяную палицу обеими руками, обрушил ему на голову смертельный удар.
Так расправился Кэко со страшным ящером, и, когда он вышел за ограду, всех охватило благоговейное изумление, а король вскинул вверх сжатую в кулак руку, чтобы выразить восторженную радость.
Первое задание мы выполнили; однако осталось еще два. Король призвал Имодойе и повелел ему передать нам, чтобы мы выбрали еще одного храбреца — для битвы с Песочниками. Песочники — существа мелкие, ростом не выше фута, однако живут они огромными ордами, и каждый вооружен хлыстом. Едва Имодойе передал нам задание короля, Кэко опять выступил вперед и сказал, что готов сразиться с Песочниками. Мы, конечно, не согласились посылать его на бой второй раз, однако он принялся настаивать, и, пока мы спорили, кому идти воевать с Песочниками, явилась, откуда ни возьмись, наша покровительница — женщина, вызволившая меня однажды из-под земли, — надеюсь, вы помните, уважаемые слушатели, что звали ее Сподвижница? В руках у Сподвижницы был кожаный мешочек, и она присоветовала нам отпустить Кэко на битву, пообещав, что порошок из ее мешочка спасет его от смерти. Мы согласились, и Сподвижница отдала ему мешочек, наказав посыпать порошком орду Песочников, когда они окружат его со всех сторон, чтобы убить. Она объяснила, что, посыпанные порошком, Песочники ослепнут и перебьют друг друга, ибо он изготовлен самим Создателем для справедливого возмездия тем грешникам, которые мешают людям совершать благие дела. А кроме того, Сподвижница посоветовала Кэко не брать с собою в битву костяную дубину, и, хотя мы все уговаривали его последовать ее мудрому совету, он упрямо сказал: «Улитка таскает с собою свой дом, ибо он защищает ее от врагов, а дубинка гораздо легче, чем дом, и лучше, чем он, защитит от врагов». Короче говоря, спор наш затянулся, и день тем временем склонился к вечеру, а поэтому Имодойе предложил нам смириться с упрямством Кэко и отправился во дворец — доложить королю, что мы готовы выполнить его второе задание.
Узнав, что наш выбор снова пал на Кэко, король несказанно изумился, ибо из этой схватки, как ему думалось, даже самый могучий воин не мог выйти живым. Он повел Кэко в лес, а мы отправились вслед за ними. Вскоре лес расступился, открыв нашим взглядам большую песчаную пустошь, которая простиралась на милю в любую сторону. У края пустоши король остановился, чтобы принести в жертву Песочникам корову. Имодойе же вынул из охотничьей сумки двух птиц — вяхиря и домашнего голубя, — свернул им шеи, окропил их кровью песок и нараспев проговорил: «Домашний голубь вернется домой, вяхирь взвихрится высоко над землей, а Кэко, как ястреб, ринется в бой ради друзей и славы земной». После этого король вспрыснул песок водой и произнес Призывное заклинание. Сначала ничего не случилось; а потом вдруг полчища Песочников устремились к нам со всех сторон, словно бы возникая на пустоши из-под песка. Мы все — и король среди нас в первую очередь — устрашенно отступили, а Кэко отважно вышел на пустошь, и, увидев его, Песочники помчались ему навстречу быстрее прежнего. В мгновение ока захлестнула его волна этих проворных тварей — так под стаей саранчи мгновенно скрывается маисовое поле, — а Кэко, позабыв наставления Сподвижницы, принялся молотить их своей костяной дубиной и сразу же убил больше пятидесяти, да разве повлияет на исход битвы смерть пятидесяти тварей, если нападают они неисчислимой ордой! Песочники хлестали Кэко хлыстами, пинали ногами, долбили кулаками, кусали зубами и бессчетно ущипывали его пальцами, так что страдал он воистину нестерпимо.
Когда сочувствие наше пересилило устрашенность и мы стали думать, как бы помочь ему, Сподвижница посоветовала Олохуну-ийо начать барабанную музыку, чтобы спеть под нее про слепящий порошок, о котором Кэко так и не вспомнил. Олохун-ийо последовал ее совету, и кольца пламени, слетающие во время пения с его губ, расцветили бурую пустошь радужным блеском, а барабанные трели заставили нас всех пуститься в пляс, так что Песочники даже думать забыли про битву, и Кэко услышал наконец слова песни о слепящем порошке. Он вытряхнул порошок на пляшущих Песочников, и те сразу же ослепли, а когда Олохун-ийо перестал по приказу Сподвижницы барабанить, набросились друг на друга и взаимно истребились, а последнего пристукнул дубинкой Кэко. Так было выполнено второе задание короля птиц, или страуса с человеческой головой, на которой сияла лысина.
Победив Песочников, мы хотели возвратиться в Птичий город, однако страус предложил нам выполнить третье задание, не откладывая его на потом. Он сказал, что теперь настала очередь Было-оруна, или Безумца-с-небес. Было-орун столь ужасно безумствовал в небесах, что Создатель решил отправить его на землю, где под действием нежного пения птиц ему предстояло излечиться от своего малоумного и злодейского упрямства, ибо земной обителью его был назначен Птичий город. Однако птицы, вместо того чтобы петь ему для смягчения характера нежные песни, измыслили для него весьма кровавую должность. Решив кого-нибудь умертвить, они вызывали Было-бруна, и он безжалостно убивал всякого, кто был приговорен к смерти, будь то человек или зверь, гомид или птица.
А логово Было-бруна располагалось неподалеку от пустоши Песочников, и, поскольку неутомимый Кэко сказал, что ему хочется еще немного размяться, мы не стали возражать, и он в третий раз был выбран бойцом. Король-страус отвел нас к логову Было-бруна и вызвал его. Через минуту или две земля под нашими ногами задрожала, небо над нашими головами потемнело, а воздух между небом и землей содрогнулся, как от тяжких раскатов грома перед грозой. Я не знаю, что ощутили мои спутники, но у меня брюки только чудом остались сухие. И вот Было-брун вылез из своего логова. Глаза у него светились, будто раскаленные угли, а дышал он с устрашающим все живое шипом, словно кипящий котел, над которым вздымаются белесые космы пара. Он двинулся к нам, и Кэко смело шагнул ему навстречу, и через мгновение они уже схватились в яростном единоборстве. Каждый из них надеялся тотчас же разодрать противника на куски, да ничего у них не получилось, и пришлось им обоим начать затяжной бой. Они бились люто и ненавистно, однако вскоре поднятая ими пыль заволокла поляну их битвы серой пеленой, и мы с трудом различали, на чью сторону склоняется победа, а поэтому я не стану описывать битву в подробностях, тем более что и времени у нас, к сожалению, маловато. Было-брун распалялся все сильнее, ибо ни разу до того не встречал столь могучего бойца, и вот, поспешно плюнув себе в ладони, он торопливо растер слюну, произнес какое-то неразборчивое заклинание и жарко запылал с ног до головы ярким пламенем, так что Кэко стремительно отступил, ибо не мог противостоять столь сильному жару. Это разгневало Элегбеде-одо и Арамаду-окунрина, и они бросились в бой, однако Элегбеде не сумел приблизиться к распалившемуся до белого каления Было-бруну, и Арамаде пришлось биться с ним один на один. От огненного жара ему стало холодно, и, чтобы разогреться, он принялся за своего противника всерьез. Вскоре языки пламени скрыли от нас бойцов, и мы видели только полыхающий адским пламенем костер.
Костер полыхал часа два, а когда огонь опал, нам открылся распростертый в обугленной траве Безумец-с-небес. Арамада-окунрин сел на его труп и со смехом сказал: «Разве это бой? Мне даже разогреться не удалось».
Так выполнили мы три задания птиц, переданные нам через их короля, или страуса с человеческой головой.
Когда задания были выполнены, король пригласил нас во дворец на праздничный пир. Мы наелись и напились до полнейшего удовольствия, а Кэко, евший за шестерых и пивший за десятерых — он один выпил целый бочонок вина, — подошел, слегка пошатываясь, к птичьему королю, хлопнул его ладонью по макушке и весело сказал: «А ведь неплохо светится у тебя лысина, дражайший король!» Птицы, разгневанные столь бесцеремонным отношением к своему королю, яростно набросились на нас, и, заметив, что нам их не одолеть, ибо они долбили нас клювами с воздуха, я поспешно вытащил из кармана стручок перца, подаренный мне женщиной-эгбере, и дал по горошине своим спутникам, а одну проглотил сам. Едва мы проглотили по горошине перца, у нас выросли крылья, и мы взлетели к небесам, а птицы бросились за нами вдогонку, и бой с новой силой разгорелся в небе. Долго длился этот неистовый бой над Птичьим городом, и нелегко далась нам победа, однако в конце концов мы все же победили и, когда птицы отстали, устремились, по-прежнему на крыльях, к Лангбодо. Хотя лететь по воздуху было легко и приятно, отважный Кэко вскоре предложил нам спуститься на землю, ибо про летящих людей можно подумать, что они чего-то испугались и в панике удирают; признав его правоту, мы приземлились, съели по перчинке из моего второго стручка, подождали, пока крылья у нас исчезнут, и отправились дальше пешком.
Через некоторое время мы вступили в Королевство зверей, и немало удивительного приключилось там с нами, однако время у нас на исходе, друзья, и я скажу вам только, что лишился в дороге зуба — да не просто зуба, а клыка — и мне стало трудно жевать, ибо среди зубов у меня возникла щель вроде вентиляционной отдушины.
Миновав Королевство зверей, мы переправились через Голубую реку, потом через Красную, обогнули Край двенадцатируких людей, прошли мимо Пристанища Семи Ведьм, проливающих на землю горькие слезы, от которых постоянно множатся несчастья, — словом, о путешествии нашем можно рассказывать без конца, ибо воистину бесконечное количество стран повидали мы на пути к Горнему Лангбодо и неисчислимое количество злоключений пришлось нам испытать.
Вот вам характерный пример, друзья. Поднявшись однажды на самый обычный холм, я увидел Агбако и вскричал: «Мы пропали!», а когда спутники мои спросили у меня, в чем дело, и я коротко объяснил им, кто такой Агбако, они, вместо того чтобы испугаться, не на шутку разъярились, ибо храбрость их была беспредельна. Прежде чем Агбако успел подойти к нам, Эфоийе натянул тетиву своего лука, и стрела его, как водится, попала в цель без промаха, однако не причинила Агбако ни малейшего вреда. Эфоийе выстрелил второй раз — столь же безрезультатно. Третий выстрел тоже пропал впустую. Короче говоря, Эфоийе израсходовал семь стрел, но Агбако так и не остановил, а когда понял после седьмого выстрела, что тот хочет сразиться врукопашную именно с ним, выстрелил еще раз, позабыв про запрет Сокоти, чей гнев не замедлил обрушиться на всю нашу дружину, ибо по воле его силы Агбако удесятерились, а наше мужество внезапно иссякло. В отчаянии обратился я с краткой молитвой к Создателю, и молитва моя была услышана. Агбако пал на землю, однако Сокоти тотчас же превратил его в змею, и, вскинувшись, он обвился кольцами вокруг отважного Кэко, изо всех сил сдавил его, и оба они покатились вниз по крутому склону холма. На ровной земле Агбако обернулся гомидом и тотчас же бесславно погиб, ибо у Кэко был немалый опыт поединков с гомидами из Глухоманного леса — он поднял новоявленного гомида вверх и что было сил швырнул его на землю, и Агбако испустил дух. Так нашел Агбако свою смерть, а мы расчистили себе дорогу и отправились дальше.
Да, множество препятствий пришлось преодолеть нам в пути, однако я не буду рассказывать о них подробно, ибо длинный рассказ не обходится без прикрас, а рассказ без прикрас — прекрасный рассказ, как утверждает мудрое присловье, и я ограничусь описанием лишь еще одного происшествия, А случилось вот что. Пустившись после очередной ночевки в путь, мы наткнулись на некоего Эгбина, причем заметил его раньше всех я. Верней, сначала до нас донеслось тяжкое зловоние, а потом уж я увидел Эгбина. Ни разу в жизни не приходилось мне сталкиваться с таким страшным существом. На пальцах ног у него суетились мириады песчаных блох, которые откладывают яйца под кожу всякому путнику, наступившему где-нибудь на их гнездовье в песке. Блох было столь много, что их вылупившиеся из яиц детеныши не помещались у Эгбина на пальцах и пробирались под кожей до колен, а во время ходьбы выдавливались наружу и мелко прыгали от колен вниз к вымазанным черной грязью ступням его. В тех местах, где блохи выдавливались — а выдавливались они почти везде, — ноги у Эгбина сочились кровью, ибо их покрывали гнойные язвы, и он приклеивал к ним листья, из-под которых змеились вниз тягучие ручейки белесой сукровицы. На теле у него непрерывно лопались нарывы величиной с мою голову и больше, окропляя землю сгустками зловонного гноя. Мыться ему запрещалось по велению вековечного табу, и он непрерывно почесывал череп, обтянутый под редкими волосами бородавчатой, будто у жабы, кожей. Из глаз у него всегда текли желтоватые слезы, из носа струились зеленоватые сопли, и он ежеминутно высовывал язык, по которому ползали мелкие слизни, чтобы облизать покрытые соплями губы. В его черных, гнилостно вонючих зубах копошились личинки трупных мух, а вокруг сновали трясинные пауки, причем пауков этих он все время смачно жевал, как буйволы жуют свою травяную жвачку. Будьте уверены, уважаемые слушатели, что я лишь в общих чертах описал вам Эгбина, а про самые страшные особенности не сказал, и вы уже, надеюсь, догадались, что, когда он стал радостно хохотать, подступая к нам все ближе, мы наперебой принялись умолять его уйти с нашей дороги, ибо не могли приблизиться к нему, опасаясь умереть от удушья его зловонием. По счастью, через несколько минут Эгбин свернул в лес и скрылся среди деревьев. Однако был среди нас охотник по имени Ото, младший брат Арамады-окунрина, который пошел за ним следом, и никто не знает его дальнейшей судьбы — жил на земле человек, а потом как в воду канул: ни слуху о нем, ни духу.
Дня через три после этой встречи услышали мы голоса небесных петухов и вышли на прямую дорогу, ведущую к небесам. Вскоре нам повстречались двое прекрасных юношей в сверкающих белых одеждах; дружелюбно поздоровавшись, они спросили, куда мы держим путь, и, услышав наш ответ, сказали, что если идти прямо, то через некоторое время подступишь к воротам в Небеса, а на Лангбодо ведет дорога, ответвляющаяся от главной вправо у Дорожного Знака, на котором написано: «В Горний Лангбодо, где живут мудрецы»; если же миновать этот знак, то вскоре дорога разделится на две и левая пойдет к Адским, а правая — к Небесным воротам. Прощаясь, юноши предупредили нас, что у поворота на Лангбодо мы услышим небесное пение и нам очень захочется идти вперед, не сворачивая, однако мы все же должны пересилить себя и свернуть к Лангбодо, ибо в Небеса допускаются лишь умершие, а живых у Небесных ворот ожидает суровое наказание — их отдают на съедение диким зверям или же превращают в гомидов лесных.
Мы сердечно поблагодарили дружелюбных юношей и, отправившись дальше, услышали вскоре небесное пение. О друзья мои! Мне горестно сознавать, что я не в силах описать вам чарующую силу этого неземного пения, ибо, прожив на земле даже тысячу лет, ничего подобного человек не услышит. Пел хор; однако столь велико было единение певцов, что голоса их сливались в едином напеве — могучем, звонком и сладкозвучном. Очарованные, стояли мы у поворота на Лангбодо, и не было у нас сил свернуть; а Коко-окун, младший брат Олохуна-ийо, слепо двинулся к небесам, и наши мольбы вернуться, никак не действуя на него, зажигали в наших собственных сердцах жаркое желание пойти вслед за ним. Заметив это, мудрец Имодойе попросил Олохуна-ийо запеть, чтобы мы вспомнили, куда лежит наш путь, и, когда песня его, многократно усиленная гулким эхом поднебесных лесов, чуть приглушила небесное пение, мы нашли наконец в себе силы свернуть к Лангбодо. А какая судьба постигла Коко-окуна, никто из нас не знает до сих пор. Одни говорят, что его сожрали дикие звери, другие утверждают, что он был превращен в гомида, третьи рассказывают, что стражи Небесных Ворот, сжалившись над ним, одели его в наряд Бессмертных и допустили на небеса, — но это всего лишь слухи, и я не знаю, какому верить. Достоверно только одно — он ушел к небесам на наших глазах, и никто его с тех пор не видел.
Ну а мы, свернув к Лангбодо, шли весь день и, когда настал вечер, устроили привал, поужинали и легли спать, не ведая, что до цели нашего похода — рукой подать. Наутро мы обнаружили, что у нас истощились запасы провизии, и пустились в путь натощак, с опаскою размышляя, не придется ли нам умереть от голода на подступах к Лангбодо. Все было бы в порядке, захвати я скатерть, подаренную мне на прощанье женой-духевой из Бездонного болота, когда мы расставались неподалеку от хижины моего дяди, — проголодавшись, мы всякий раз получали бы по моему велению отборнейшие яства, — однако скатерть я, к несчастью, оставил дома. Вскоре, впрочем, выяснилось, что и так все в порядке, ибо часа через два мы подошли к Лангбодо.
Должен сразу же сказать вам, друзья, что город этот невообразимо величав и на диво великолепен, однако редкостную красоту его невозможно описать, перечисляя отдельные подробности, — даже рассказ об улицах, похожих на изумрудные просеки в цветущем лесу, или о домах с зеркальными стенами, серебряными дверями и оконными переплетами из чистого золота не поможет постичь вам, уважаемые слушатели, сколь удивителен город, именуемый Горним Лангбодо.
Явившись туда, мы послали королю весть о нашем прибытии, и он оказал нам любезный прием — повелел своим служителям вволю накормить нас и напоить, а после трапезы, снабдив по-королевски светозарной одеждой, препроводить в тронный зал. Королевский дворец сверкал, как яркая звезда летней ночью, а король, сидящий на троне, напомнил нам рассветное солнце со слепящим, однако участливым и добрым взглядом. Он радушно восприветствовал нас и по очереди обнял каждого, а мы пали пред его троном ниц и в один голос воскликнули: «Честь и слава тебе на веки веков и по праву, о великий властелин!» Когда с приветствиями было покончено, король пообещал нам, что мы вернемся домой с тем, за чем пришли, однако сначала должны будем провести семь дней у мудреца по имени Ирагбейе, в его доме с семью покоями.
Ирагбейе, неповторимый и бесподобный среди людей на земле, славится глубочайшей мудростью, которая дарована ему небесами. А повесть об его появлении на свет заслуживает, как мне кажется, вашего пристального внимания, друзья, и я очень рад, что могу ее вам поведать. Правда, для того чтоб вы поняли ее, мне придется сначала объяснить вам, кто такой Огодого.
Огодого — Небесный Гончар, формующий из глины детей, которых Господь наш ежегодно посылает в мир. Имя свое он получил благодаря хвале Господу, возносимой им всякий раз, как увенчивается успехом искусный труд его, ибо он привык восклицать, глядя на дело рук своих: «Славой твоей да восславится слава Господа, дитя!», и обитатели небес прозвали его Огодого, что значит «Славой-да-восславится». Вылепленных из глины детей Огодого доставляет в кузницу Сокоти, и тот, обжигая, закаляет их, чтоб они выдержали потом дыхание Господа.
На заре жизни, сотворив прародителей наших Адама и Еву, Господь намеревался вдыхать в детей человеческих жизнь вечную, а потом отсылать их обратно к Огодого, чтобы тот выдавал им одежды бессмертия, ибо в кладовых его хранилась одежда как для Бессмертных, так и для Смертных. Если бы первые люди вели добродетельную жизнь, род людской не был бы наказан смертью и прародители наши жили бы с нами по сей день, помогая нам постигать мудрость мира, так что величественные строения из камня в земле Египетской, например, — памятник мудрой искусности древних, — были бы понятны для нас наравне со всеми другими, бесчисленными и удивительными, свершениями прежних поколений. Однако голове барана когда-то не повезло, и овцы лишены рогов до сих пор, а злодеяния, совершенные когда-то нашими предками, обернулись гневом Господа, и он приказал Огодого облачать созданных им детей в одежды смертных, чтобы, едва познают они жизнь на земле, уносила их из мира смерть. И все же Ирагбейе стал бессмертным, ибо, когда Господь вдохнул в него жизнь и отправил к Огодого за одеянием, того не было дома, и, соскучившись ждать, Ирагбейе оделся сам, выбрав по случайности одежду бессмертного. И хотя Господь не ожидал подобной случайности, Он тем не менее подтвердил для Ирагбейе жизнь вечную, посчитав, что одеяния, созданные Словом самого Господа для бессмертных, должны даровать бессмертие всякому, кто надел их, даже если причиной тому была простая случайность.
Так стал Ирагбейе бессмертным среди смертных сородичей своих, и ему ясна древнейшая мудрость мира, ибо он был свидетелем событий глубочайшей древности; однако его утомляла мирская суета, и он удалился в Горний Лангбодо, где издавна находят себе пристанище мудрецы.
А живет он в Доме-о-семи-покоях — всякий день недели в особом покое, — и король послал ему извещение, что мы проведем у него неделю, или семь дней. Тут, я думаю, будет уместно сказать вам, любезные слушатели, что первый вечер и потом ночь до следующего дня провели мы в королевском дворце, ибо король Горнего Лангбодо — дружелюбнейший человек на земле.
Наутро король повелел своим служителям препроводить нас к Ирагбейе, и, когда мы пришли, хозяин ввел нас в самый дальний покой его дома — комната, где мы оказались, достойна подробнейшего описания, друзья, однако
Пол в комнате, выложенный плитами из драгоценных камней, искрится, словно горное озеро на рассвете ясного дня, и в первое мгновение мы все поверили, что нас каким-то чудом перенесли на середину озера, ибо каждый, кто входит в комнату, видит под ногами у себя своего двойника… Да, удивительный человек Ирагбейе!
На драгоценном полу в Покое Первого Дня стояло множество кресел, и всякое сияло, будто дальняя зарница на небосклоне. Ирагбейе сел в самое высокое кресло — оно сияло даже не как зарница, а словно молния над горным озером — и, когда мы разместились в остальных, обратился к нам с любезным приветствием, сказав так: «Я приветствую вас, храбрые охотники, — да будет ваш отдых у нас приятным, — и поздравляю с благополучным прибытием в Горний Лангбодо. Отдыхайте на здоровье после тяжких испытаний и опасных злоключений в пути, ибо воистину тяжкими и опасными были они! Мне известно, что Агбако пытался вас убить, а Эгбин — удушить зловонием своим, — однако, надеюсь, хищники из Королевства зверей не потребовали от вас человеческих жертв на пропитание себе, а кровавые струи Красной реки не обернулись для вас морем крови? Я знаю, что Было-брун и Песочники хотели уничтожить выбранного вами бойца, а птицы, оскорбившись за своего короля, навязали вам неравный бой, — однако, надеюсь, ведьмы из Пристанища Семи Ведьм не умножили ваших невзгод, а двенадцатирукие люди не пытались расчленить каждую руку вашу на шесть продольных частей, чтобы внешний вид ваш отвечал их представлениям о человеческой красоте? Как бы то ни было, я поздравляю вас от всей души с благополучным прибытием, ибо кроме обычных опасностей вас подстерегали еще и беды собственных разногласий, однако вы с честью преодолели их, сохранив дружеское единство до конца похода. Меня восхищает ваша храбрость и выносливость, ваша решительность, предприимчивость и терпимость друг к другу — пусть же и впредь сопутствует вам удача во всех деяниях ваших, дорогие гости!»
Мы сердечно поблагодарили хозяина за его до изумления прозорливую учтивость, и, когда приветственные слова были сказаны, он снова обратился к нам, говоря: «Мне сообщили о вашем прибытии вчера вечером, и вчера же королевский гонец известил меня, что король пошлет вас ко мне на семь дней, так что в распоряжении у меня была целая ночь, и я тщательно обдумал, как мы проведем эти семь дней, чтобы совместить приятное с полезным, друзья. По замыслу моему, сегодня мы поговорим о детях, ибо они продолжают род человеческий, неизменно сменяя своих родителей. Многое мог бы рассказать я вам о воспитании детей, однако давно известно, что один-единственный случай из жизни с успехом заменяет множество рассуждений о жизни, а потому я лучше поведаю вам одну весьма достоверную историю.
Спокойные дети не доставляют родителям хлопот и волнений, так что я расскажу о ребенке по имени Айантала, которому гораздо больше подошло бы имя Буян, ибо воплощением всяческого буйства запечатлел он себя в памяти людской. Послушайте же, как повествует о нем древнее предание — чрезвычайно занимательное и замечательно поучительное.
Жила-была на свете женщина, не хуже и не лучше других, однако, выйдя замуж, она родила ребенка, который заговорил, едва родившись, а заговорив, сказал так: «Вот он, значит, каков, этот земной мир? Ох и поганое же место! И зачем, интересно, меня сюда занесло? Почему, спрашивается, не остался я в небесах, где все идет столь гладко и лучезарно? А тут сплошь колдобины да буераки — и не где-нибудь, а прямо на улицах города! Впрочем, буераки-то с колдобинами еще куда ни шло — здесь ведь в центре города и кучу навоза можно увидеть. А за городом? Летом — пылища, зимой — грязища, осенью — топь, а весной — потоп! Ну и ну! Нет уж, надолго я здесь не задержусь, нечего и сомневаться!..» Можете вы представить себе, доблестные охотники, чтобы новорожденный произносил такие речи? Да что там речи — высказавшись, он деловито встал с постели, на которой был рожден, отправился в комнату своей матери, разыскал там на туалетной полке губку и мыло, налил в таз воды, самостоятельно вымылся, накинул на себя вместо агбады пеленку и вышел во двор — не иначе как для того, чтобы получить первые зрительные впечатления о земной жизни. Набычившись и слегка присев на согнутых в коленях ногах словно бы для защиты от нападения, постоял этот необыкновенный ребенок посреди двора, а потом вернулся в дом, съел шесть мисок эко и снова вышел на улицу. Выходя, он горестно подвывал, и в подвываниях его слышался неутоленный голод, из чего можно было заключить — да так и заключили сбежавшиеся глянуть на это диво соседи, — что он не насытился и вышел из дома, ибо просто не нашел там больше ничего съедобного. Вскоре вокруг Айанталы собралась толпа горожан, однако приблизиться к нему никто не решился, а он угрюмо оглядел собравшихся и неспешно вернулся в дом.
Без особых происшествий минуло шесть дней, а на седьмой, когда подступило время дать ребенку имя и родители начали готовиться к праздничной трапезе, он сам нарек себя Айанталой. В день именин Айантала поначалу сидел в комнате; однако вскоре он показался на крыльце, спустился во двор, подошел к очагу, на котором варилось мясо для празднества, и, схватив черпак, принялся энергично помешивать варево в котле. Это изумило гостей, и они сказали так: «Чересчур поспешно зреющий плод убивает дерево, на котором растет, — а этот ребенок растет столь стремительно, ибо в нем зреет гибель родителям». Оскорбительные пророчества о ребенке, да еще и сказанные прямо при нем! Айантала бросил черпак, взмахнул подвернувшимся под руку хлыстом, и люди, толпившиеся вокруг очага, едва успели унести ноги. Тогда Айантала набросился на тех, кто сидел за столом, и в свисте хлыста им ясно послышалась лютая смерть; несколько самых сильных мужчин попытались остановить его, однако тут же и отступили; а спустя мгновение все гости исполнили стремительную пантомиму «давай бог ноги», обращаясь на ходу с мольбою к тем, в кого верили: христиане взывали к Спасителю, мусульмане — к Аллаху, поклонники Шанго — к Шанго, а почитатели Ойи — к Ойе. Айантала же, не пожелав долго преследовать удиравших гостей, возвратился во двор. Раздраженно приговаривая: «Вы у меня научитесь любить здравый смысл», он поднялся на крыльцо, зашел в комнату к матери и одним махом разбил там шесть мисок; потом опять вышел на двор и мгновенно растоптал шесть кур. Стоявший возле крыльца мужчина сказал: «До чего же ты груб, младенец» — и тут же получил шесть оплеух, так что ему поневоле пришлось начать с Айанталой драку. Совсем уж ни в чем не повинный прохожий попытался разнять дерущихся и получил от Айанталы шесть пинков, а когда опомнился, то обнаружил, что Айанталы рядом с ним уже нет, ибо тот, заметив неподалеку людей, играющих в
Целый месяц буйствовал этот удивительный ребенок, став для горожан грозным пугалом, а для города — страшным проклятием, и никто не мог утихомирить его.
Наконец о нем прослышал
Чада и домочадцы мага несказанно удивились, однако тут же снова обрели дар речи и сказали так: «Да, похоже, тебе пришлось очень туго, коли ты явился домой в таком растерзанном виде. А отчего ты не решился прибегнуть к помощи талисманов и амулетов?» — «Талисманов и амулетов? — с негодованием переспросил их маг. — Вы что, смеетесь надо мной? Меня хлестали торбой с талисманами и бичевали кушаком с амулетами, а вам непонятно, отчего я не применил их? Этот буян отобрал у меня все, кроме брюк, я только чудом спасся от гибели, а вы по-прежнему говорите о нем, будто он лишь безобидный неупокоенный младенец!»
И все же один из его родичей недоуменно спросил: «Но как же ему это удалось? Неужели он отнял у тебя и шапочку?» Тут уж маг окончательно рассвирепел и прорычал: «Мне надоели ваши дурацкие расспросы! Когда с человека снимают голову, никто не спрашивает, где его волосы. Меня чуть не убили, а вы бормочете про какую-то шапочку! Я же объяснил вам, что он отобрал у меня все, кроме брюк, а если б я не удрал, то лишился бы и брюк! Так что прекратите пустую болтовню и слушайте меня внимательно. Если вам встретится Айантала, удирайте от него без оглядки, ибо со смертью шутки плохи, а он способен пристукнуть до смерти кого угодно. Однако если вы прибежите домой и я замечу, что Айантала гонится за вами по пятам, то не надейтесь укрыться в моем доме, ибо мне вовсе не хочется остаться без жилья!»
Между тем даже родную мать утомили буйные подвиги Айанталы, и она завела его в дремучий лес, а сама украдкой возвратилась домой.
Айантала принялся бродить по лесу и вскоре подошел к жилищу пяти зверей — Слона, Льва, Леопарда, Шакала и Козла, — которые организовали мирное Дружество; он попросил разрешения немного пожить у них, сказав, что будет прислуживать им, как слуга, и они согласились.
Эти звери добывали себе пропитание по очереди — всякий день кто-нибудь один из Дружества, — а ели добытое все вместе, и ничто не омрачало их согласную дружбу… не омрачало, пока у них не поселился лиходей Айантала. Он пришел под вечер и вел себя очень тихо, ибо был среди зверей Дружества чужаком. На следующее утро, когда настала очередь Козла отправиться за провизией, Лев созвал краткое совещание и сказал, что раз у них появился слуга, то пусть он отныне помогает очередному добытчику в поисках пищи; звери единодушно поддержали Льва, а злокозненный Айантала выражал свое одобрение громче всех.
И вот Козел с Айанталой отправились за провизией; однако, добравшись до места, где ее было вдоволь — знай себе собирай, — Козел обнаружил, что Айантала и не думает трудиться. Видимо, он еще очень неопытный слуга, подумал про себя Козел и не стал ругать Айанталу, решив, что со временем он исправится. Когда продуктовая корзина наполнилась, Козел повелел Айантале помочь ему вскинуть ее на голову — и в то же мгновение опрокинулся на спину, ибо Айантала резко дернул его за ноги, а едва он упал, принялся пинать его, да так ловко, что Козел никак не мог вскочить. Испинав Козла до изнеможения — тот уже перестал сопротивляться и только хрипло блеял о помощи, — Айантала предупредил его, что если он, вернувшись домой, расскажет своим друзьям про это происшествие, то ему не сносить потом головы.
Козел немного отдышался, пригладил взъерошенную, со свежими проплешинами шерсть, взвалил себе на голову корзину и поплелся домой, понукаемый сзади Айанталой. Неподалеку от их жилища Айантала отобрал у Козла корзину, водрузил ее себе на голову, и так они и пришли домой — впереди ободранный и несчастный Козел, а за ним Айантала с корзиной на голове. Увидев Козла, звери изумленно спросили его, в чем дело, ибо вид у их друга был весьма плачевный, а он, вместо того, чтобы открыть им правду, принялся сочинять и сказал им так: «Я задел головой пчелиное гнездо, и пчелы начали безжалостно жалить меня, а убегая от них, я наткнулся на гнездо ос, и те едва не зажалили меня до смерти, вот почему глаза мои заплыли, а нос распух, как ямсовый клубень, пролежавший в земле чуть ли не год».
На следующий день пришла очередь Шакала отправиться за провизией, и, когда он вернулся к вечеру домой, вид у него был примерно такой же, как накануне у Козла. В ответ на расспросы друзей Шакал сказал: «Как это ни странно, но со мной случилось то же, что с Козлом, и, боюсь, такая судьба постигнет вскоре каждого из нас». Козел тайком покосился в его сторону, и они оба сокрушенно покачали головами, однако Айантала сделал вид, что ничего не заметил.
Я не люблю досужего многословия, уважаемые охотники, и скажу коротко: Шакал, конечно же, оказался прав. Получивши — каждый — свою порцию побоев, звери задумали тайно удрать из дому, ибо второй расправы боялись просто не выдержать, а Козел сказал, что удирать надо завтра же утром, и все пятеро с ним согласились. Они упаковали свои пожитки, а провизию положили в общую корзину, решив нести ее по очереди.
Однако Айантала подслушал их разговор и, когда они уснули, укутался в листья — ростом-то он был не больше полутора футов, — вытащил из корзины провизию и забрался туда сам. На рассвете звери пустились в путь, и первым нести корзину вызвался Козел. Часа через два он проголодался и, задумав тайком подкрепиться, сказал сотоварищам, что задержится по малой нужде, а потом догонит их, — ложь, конечно, ибо ему просто хотелось уворовать немного общей провизии. Когда звери скрылись из виду, Козел поставил корзину на землю и уже начал было разворачивать «еду», предвкушая тайный пир, как вдруг листья разлетелись в разные стороны, и выпрыгнувший из корзины Айантала задал ему жестокую трепку. Несколько раз Козел замертво валился долой с копыт, так что день этот запомнился ему на всю жизнь, а как только он совсем перестал сопротивляться, Айантала снова забрался в корзину и приказал ему догонять своих спутников, наказав передать потом корзину Шакалу, ибо надеялся, что Шакала тоже одолеет голод и он решит подкрепиться в одиночестве.
Козел покорно взвалил корзину на голову и потрусил вслед за спутниками. Догнав их, он сказал, что устал, и отдал корзину Шакалу, а тот через некоторое время проголодался, и ему, конечно, тоже понадобилось немного задержаться. Айантала отделал его так, что он едва остался жив, причем, когда ему пришло в голову позвать на помощь, Айантала пнул его особенно люто, и он подавился собственным криком, — а ведь ростом-то Айантала был не больше пня. Лишившись от побоев голоса, Шакал шепотом взмолился о пощаде; и в конце концов Айантала прекратил экзекуцию — не из жалости, разумеется, а просто утомившись, — и приказал Шакалу догонять спутников, сказав, что если тот ослушается, то он выбьет из него дух, как только что выбил из его шкуры пыль. «Теперь-то я понимаю, почему говорят, что если спускаться с пальмы ногами вверх, то воткнешься в землю головой вниз», — подумал Шакал и покорно отправился догонять своих товарищей.
Так расправился Айантала с четырьмя зверями из пяти, а когда настала очередь Слона, тот исхитрился вскочить после первого пинка и бросился наутек. Айантала, конечно, преследовал его по пятам, и, услышав позади топот, остальные звери с оглушительным шумом помчались вперед, ибо каждый из них не только топотал, но еще и вопил на свой особый лад — Козел блеял, Шакал скулил, Леопард завывал, Лев подвывал, а Слон истошно трубил тревогу.
Звери удирали куда глаза глядят, а глаза у них от страха косили, и они бегали по лесу кругами. Айантала вскоре заметил это и, выбрав самое могучее дерево, вскарабкался на него и стал ждать — в надежде, что беглецы остановятся на отдых именно под ним. Так и произошло: выбившись из последних сил, они притаились в тени развесистого дерева, рассуждая между собой, что Айантала, мол, давно отстал. Если б только знали они, что он глядит на них сверху!..
Немного отдышавшись, они начали поносить Айанталу и сказали так: «Надо же! Ростом с пень, а опасен, как ядовитый змей! Ничем его не проймешь! Драться с ним невозможно, и, значит, надобно избавиться от него хитростью». Звери призадумались, однако придумать ничего не смогли и стали ругать Козла, говоря, что именно он присоветовал им взять в услужение Айанталу. Козел сказал: «А вот и не я…», однако Слон повелел ему умолкнуть, пригрозив за ослушание растоптать его до смерти. «Тем более что нам всем давно уже хочется есть», — многозначительно добавил Лев.
Козел возмущенно вскочил и поклялся своей жизнью, что он вовсе не советовал брать Айанталу в услужение. «Пусть разверзнется земля у меня под ногами, если я дал вам такой совет! — воскликнул он. — А если не давал, то пусть Айантала сию секунду спрыгнет с дерева и разгонит нас в разные стороны!» Айантала никогда не упускал подходящего случая, чтобы учинить буйство. Он спрыгнул на землю и разогнал ошалевших зверей в разные стороны.
Именно с той поры леопарды живут в джунглях, слоны — на континенте, заселенном черными людьми, да в Индии, шакалы облюбовали для себя пустыни, львы — просторные степи, а козы стали домашними животными. Что же до Айанталы, то Господь не оставил его на земле, ибо он не подходил для жизни среди людей, хотя и родился человеком, а перевел его в Поднебесье. Историю эту люди когда-то помнили очень хорошо и, встречая лиходея, неизменно сравнивали его с Айанталой; этот малый хуже Айанталы, говаривали они, к примеру, о юном буяне. Такова древняя, однако совершенно достоверная история, любезные гости, — да упасет вас воля Господа от сына-всесокрушителя, а ваши собственные силы — от разрушителей жизни.
Этими словами заключил Ирагбейе свой рассказ и, немного помолчав, добавил: «Слишком долгая быль превращается рано или поздно в небылицу, о благородные смельчаки, а поэтому давайте-ка оборвем сегодняшнее повествование и порадуемся своему земному бытию, чтобы завтра начать совсем другой разговор». Мы охотно последовали совету хозяина и до позднего вечера весело пировали с уроженцами Горнего Лангбодо, которые пришли навестить нас в дом к Ирагбейе.
Наутро Ирагбейе отвел нас после завтрака в Покой Второго Дня — он был вдвое краше по драгоценному убранству, чем вчерашний, — и, когда мы расселись, начал свою речь так:
— Вчера мы говорили о неуживчивых, или буйных, детях, а сегодня я хочу поведать вам про взрослых, которые не знают меры в помыслах и поступках своих. Послушайте же две повести о неумеренных существах.
Жил-был на свете Лев, один-одинешенек и сам по себе, ибо других львов в окрестных лесах не было. Поначалу жил он, как живут обычные львы, но однажды вдруг подумал, что незачем ему утруждать себя добыванием пищи, и, собравши всех животных лесных, обратился к ним с речью.
— Благодарю вас, о звери лесные (так начал он свою речь), за то, что вы откликнулись на мое повеление и пришли сюда, подтвердив лишний раз вашу преданность своему царю. Надеюсь, вы считаете меня хорошим царем, ибо, хоть я порой и убиваю вас, чтобы насытиться, убийства не доставляют мне удовольствия. Вы прекрасно знаете, что Творец навеки определил род пищи для каждого из нас, и, проголодавшись, ни о чем ином думать мы уже не можем, — кое-кто насыщается травою и листьями, кое-кто утоляет голод фруктами, — даже ящерица старается найти себе пропитание, а я, как вы знаете, должен иногда охотиться на вас; и вот, зная мою приверженность к мясу, вы отныне призваны сами выбирать, кого очередной раз послать ко мне, чтобы я насытился. Когда установится этот благоразумный порядок, вы будете точно знать время своей смерти и сможете свободно решать, как вам провести на земле оставшиеся часы жизни. Вы, конечно, не раз убеждались, что, терзаемый голодом, я грозно рычу и рычание мое ввергает лесных обитателей в смертельный ужас. А при новом порядке мне не придется рычать, и все вы — кроме того, кто предназначен от вас на мясо, — сможете безбоязненно наслаждаться моим обществом. Вот что надумал
Речь царя не нуждалась в ответе, и все звери молчали. Однако Гиена тотчас же нашла, что сказать. «Мир вам, жители леса, — промолвила она. — Мне хочется выделить очень важную мысль в речи нашего властелина. Это мысль о том, что каждому из нас предопределена Творцом особая пища. И я хочу сразу же добавить — ибо столь важное добавление преступно откладывать на потом, — что, выполняя замечательно разумный план царя, мы должны исключить из рассмотрения некоторые породы зверей. Нас, гиен, назначать на мясо, к примеру, нельзя, ибо мы и сами прирожденные мясоеды. Чтобы поддержать жизнь, нам приходится есть не только лесных и домашних животных, но даже падаль. Если я за весь день не отведаю ни кусочка мяса, то день этот можно считать просто потерянным для жизни моей. И, значит, надобно устроить так, чтобы половина лесных обитателей поставляла от себя мясо царю, а треть — мне. Дополнив моим предложением этот план, мы заставим смертных восхищаться царской мудростью до скончания века. Вот все, что я хотела сказать о прекрасном плане нашего властелина».
Едва Гиена закончила свою речь, слово взял Леопард. «О владыка, — проговорил он, — твой план, безусловно, мудр, однако вполне разумное предложение Гиены делает его трудновыполнимым, ибо, если мы согласимся, что ей требуется для пропитанья треть лесных животных, то придется признать, что мне нужна половина — ведь я куда более могучий охотник, чем она. Мало кому удается спастись от меня, когда я выхожу на охоту. И нет зверя красивей меня — это ясно всякому, кто видел мое светлое, с темными крапинами одеяние, — разве что пятнистая антилопа способна помериться со мной красотою. А по страху, который внушаю я всем жителям лесным, меня можно сравнить только с тобою, о царь зверей, ибо мне, как и тебе, почти никто не решается посмотреть в глаза — это табу, — и лишь царскою короной отличаешься ты от меня в этом смысле. Что же до раскормленных людьми домашних животных, то, съев корову, я обыкновенно только раздразниваю свой аппетит, — стоит ли упоминать после этого про жалких коз? Короче говоря, мне кажется, что благородных зверей надобно исключить из царского рациона, ибо такие могучие великаны, как Слон, не знающий преград на своем пути, и доблестные охотники вроде Леопарда, перед которым трепещет все живое в джунглях, несравнимы с другими животными; меня, Слона да еще, пожалуй, Гиену нельзя предназначать на убой даже для царя; всех же остальных лесных жителей следует поручить заботам Лиса, чтобы каждый из них знал, когда ему предстоит выполнить свой долг, ибо Лис при его здравом уме наверняка неплохо справится с этим почетным поручением».
Когда Леопард высказался и поблагодарил слушателей за внимание, Слон с Гиеной поддержали его, и всем собравшимся не оставалось ничего другого, как выразить беспорядочными криками свое согласие.
А Лис, составляя перечень животных, предназначенных на мясо, первым вписал себя и поутру должен был явиться к Льву. Однако не явился, и на другой день голодный Лев, призвав Слона, Леопарда и Гиену, пожаловался, что Лис нарушил им самим установленную очередность. Те очень удивились и тотчас же послали за Лисом.
Лис не замедлил прийти и, едва они задали ему вопрос, почему он пренебрег своим долгом, с торопливой почтительностью ответил им, говоря: «Живи, здравствуй и процветай, о великий властитель, да пребудешь ты царем зверей до глубокой старости своей, да спасешься волею Господа от охотников, даже если они подкрадутся к тебе вплотную!
Слова Лиса изумили Льва до глубины души, ибо он считал себя единственным в своем роде — по крайней мере когда речь шла о ЕГО лесе. Поэтому он недоверчиво спросил Лиса, говоря: «Ты уверен, что здесь есть еще один лев?» И Лис ответил: «Совершенно уверен, о великий владыка». — «А ты не ошибаешься?» — переспросил его Лев. «Нет, владыка, не ошибаюсь, — ответил ему Лис. — Однако я убежден, что, хотя лев этот не уступает тебе размерами своими, ты наверняка сильнее, чем он, ибо от тебя мне, конечно же, не удалось бы убежать, а его, когда он преследовал меня, чтобы сожрать, я легко оставил позади. Так что ты, несомненно, одолеешь его в единоборстве, и мы, твои верные подданные, сможем беспрепятственно доставляться к тебе на обед в назначенное каждому из нас время».
Рассказ Лиса прозвучал так правдиво и убедительно, что властители леса — Лев, Слон, Леопард и Гиена, — поверив ему, решили проучить наглых чужаков.
А Лис привел их к глубокому колодцу неподалеку от своего жилища и предложил им заглянуть туда, объяснив, что именно там таятся звери, про которых он говорил. Властители нагнулись над колодцем и увидели внизу свои отражения. Они оскалили клыки — их враги оскалились тоже. Они зарычали — из глубины им грозно откликнулось гулкое эхо. Разъярившись, они бросились вниз — и нашли на дне колодца свою смерть. Чрезмерные требования обернулись для них преждевременной гибелью, ибо в древности сказано, что какою мерой мерите, такою и вам отмерится, — да и разве завещали Льву его предки приступать к своим подданным со столь чрезмерными требованиями?..
Итак, доблестные гости, я поведал вам первую историю о тех, кто не знает меры. А теперь послушайте вторую.
Умирая, отец оставил в наследство сыну сто фунтов. Обрадованный наследник накупил множество хрупких вещиц вроде хрустальных кувшинов, фарфоровых тарелок, серебристых зеркал и прочего бьющегося товара в надежде продать его потом вдвое дороже. Однажды поутру, с удовольствием глядя на свои покупки и радостно предвкушая выгодную продажу, он удовлетворенно воскликнул: «Да, сто фунтов — это, конечно, не горсть изюму, это изрядные деньги, вон сколько товаров удалось мне накупить. Удачно распродав их, я получу сто фунтов дохода, и мой капитал удвоится. Причем никто не помешает мне снова пустить его в дело, чтобы получить четыреста фунтов. А четыреста фунтов — это уже почти состояние. До чего же быстро оборотистый человек становится богачом! Я пускаю четыре сотни в оборот — и вот неожиданно для других у меня уже восемьсот фунтов. Это ли не успех? Многие горожане почтительно прославляют мое богатство, однако я не останавливаюсь на достигнутом, ибо кто способен помешать моему дальнейшему обогащению? А восьмисотфунтовый капитал приносит солидный доход, и вот уже на моем счету две тысячи фунтов. Обладатель двухтысячного состояния известен всему городу, его слово считается законом, а я все торгую, и вот у меня на счету уже четыре тысячи, потом восемь, потом шестнадцать, и так продолжается до тех пор, пока я не завожу себе десятитысячные счета в десяти тысячах банков. И моя жизнь превращается в сплошное празднество — я пирую, веселюсь, шикарно одеваюсь и роскошествую, а когда иду по улице, все подобострастно склоняются предо мною. А впрочем, человек наживает деньги, чтобы нажить потом еще больше, и, прежде чем удалиться на покой, я умножаю свои капиталы до десяти тысяч десятитысячных счетов в десяти тысячах банков каждого из десяти тысяч городов, где мне угодно хранить свое достояние. Ну а теперь наконец можно подумать и о женитьбе. Только кого же мне взять в жены? Королева уже замужем… стало быть, принцессу! И вот свадьба сыграна, невеста приведена ко мне в дом, и я третирую ее, словно служанку, — ибо разве не муж я ей, не хозяин, не повелитель? Да будь она хоть трижды принцесса, но привело-то ее ко мне мое баснословное богатство, — и разве не вознесло оно меня выше королей? Разве кто-нибудь видел, как я прошу поесть во дворце ее отца? А когда приходит время моей семейной трапезы, я с презрением отвергаю приготовленную женой пищу; она впадает в отчаяние, призывает свою мать, и они обе опускаются передо мной на колени, умоляя поесть, а я делаю вид, что первый раз их вижу. Жена приникает к моим ногам и с тоской восклицает: «О, посмотри на меня, обожаемый муж мой, ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше жизни! Не по своей вине опоздала я с обедом — вчерашний дождь вымочил дрова, они плохо разгорались, и только поэтому не удалось мне приготовить пищу ко времени. Неужели даже вид моей престарелой матушки на коленях перед тобой не смягчит хотя бы на мгновение твое сердце? Умоляю, любимый, поверь, что я никогда больше не опоздаю с обедом — даже если мне придется самой собирать в лесу хворост и разжигать очаг!..» Тут я, пожалуй, прощу ее, однако, чтобы не уронить свое достоинство, легонько пну…» — И забывшийся наследник пнул свой хрупкий товар, превратив стофунтовое наследство в груду осколков. Не сколотив состояния, он решил поколотить принцессу — и если б ему удалось потом разбогатеть, наш мир обогатился бы еще одним чудом.
А теперь, дорогие гости, я хочу рассказать вам про особую разновидность неумеренности, определяемую обыкновенно словами
Неумеренность в благодеяниях или стремление устраивать чужое счастье на свой лад — пагубная привычка, и не было еще, я думаю, на земле человека, который сумел бы полностью от нее уберечься, а между тем земная жизнь уподобилась бы небесной, научись люди соразмерять свою тягу к добру с велением обстоятельств. Древняя поговорка гласит: «Человек оплакивает свою ошибку, пока не скажет
Каждому ясно, что человек должен совершать благие поступки, — и однако далеко не всякий понимает, какими благодеяниями призван он одаривать ближних своих и кто из ближних достоин их получать. Многие творят благие дела совершенно бездумно: они уверены, что добро творить нужно, и творят его не задумываясь, желательно оно именно сейчас и здесь или нет. Им невдомек, что безмерно милосердный умножает, как правило, не добро, а зло. Нередко здоровый человек с двумя руками и двумя ногами живет по присловью: «Что дано другим, то и я хочу получить», — такого человека незачем осыпать благодеяниями. Нашего-милосердия достоин только тот, кто действительно не способен о себе позаботиться, — очень старый, немощный от природы, увечный или тяжелобольной… А теперь, чтоб вы поняли на практике, о чем идет речь, я расскажу вам про случай из реальной жизни.
Некогда один человек, отправившийся в чужедальние страны, увидел на подходе к большому городу железную клетку. Эта клетка, или ловушка, была насторожена на Леопарда, который очень досаждал горожанам, и они устроили ее так, что, когда разбойный зверь залез в нее, он уже не смог выбраться оттуда без посторонней помощи.
Увидев Путника, Леопард попросил, чтобы он выпустил его из клетки, но тот отказался. Леопард сначала уговаривал его, потом умолял, а потом угрожающе сказал: «Как же так? Разве сделал я тебе что-нибудь плохое? И ведь ты думаешь только о нынешнем дне, хотя мог бы задуматься и о завтрашнем. Да, весь мир называет меня безжалостным разбойником, но на самом-то деле я безобидный добряк. Люди, как ты знаешь, частенько мелют языком невесть что, а вот если б тебе довелось провести в моем обществе хотя бы три дня, ты не пожелал бы потом со мной расставаться, ибо я, несравненный Леопард, благороднейший обитатель джунглей, неимоверно великодушен и самоотверженно щедр. И кроме всего прочего, тебе надо бы знать, что, даже если ты не выпустишь меня из клетки, кто-нибудь другой все равно сжалится надо мной и освободит меня, а когда мы потом встретимся с тобой, где найдешь ты убежище? Я ведь непременно доберусь до тебя — если не на этом, так на том свете, запомни, человек!»
Выслушав Леопарда, Путник сказал: «Все, что ты говоришь, не лишено оснований, я понимаю. Однако даже бесстрашный должен помнить о страхе. Допустим, я выпущу тебя, а ты набросишься на меня и раздерешь в клочья. Должен я об этом подумать?»
«Вовсе нет, — ответил ему Леопард. — Ибо, если ты освободишь меня, я не причиню тебе ни малейшего вреда — ни сейчас, ни в будущем. Решайся, Путник, и поскорее, — зачем нам обоим попусту терять время?»
Слушая вкрадчивые слова Леопарда, Путник упустил из виду, что речь идет о жизни и смерти — именно поэтому Леопард говорил столь вкрадчиво, пытаясь выбелить языком свою черную сущность. Беспечный Путник, забыв древнее речение: «Черного льва не отмоешь добела», решительно шагнул к леопардовой клетке и открыл ее, а проголодавшийся Леопард, не долго думая, набросился на него, чтобы сожрать. Мимолетно подумав: «Эх, если б я только знал», Путник взмолился дать ему отсрочку и спросить у первых пятерых встречных, достоин ли он за свое милосердие смерти. На том они и порешили. Вскоре им повстречалась Коза, и Путник поведал ей, как он увидел Леопарда в клетке и сначала не хотел его выпускать, но потом сжалился над ним и выпустил, а тот в благодарность за милосердие собирается теперь его съесть.
«Не верю я в человеческое милосердие, — выслушав Путника, сказала Коза. — Мой хозяин вечно меня мучает. Когда я родила козлят, он даже внимания на это не обратил, а когда мне все же удалось их вырастить, он продал моих детушек и растранжирил вырученные деньги на собственные удовольствия. Разве от него дождешься добра? Он и кормить-то меня не желает, я брожу целыми днями под жгучим солнцем — где листик ухвачу, где былиночку проглочу, — а от него вместо ямса или бананов получаю только колотушки: сам наестся в полное удовольствие, глаза нальет и принимается меня лупить, как бешеную гиену. Нет, не верю я в людские благодеяния — убей и съешь его, достославный Леопард!»
Вот высказала Коза свое мнение, и Леопард хотел было разодрать Путника в клочья, но тот напомнил ему, что они уговорились посоветоваться с пятью встречными, а расспросили пока только одного. И пошли они дальше. Вскоре им повстречалась Лошадь. Путник изложил ей суть дела, и она ясно высказала свое мнение, говоря: «На языке у людей мед, а в сердце — смертельный лед. Возможно, этот человек и прав, да что-то не видела
Они отправились дальше и вскоре подошли к Апельсиновому Дереву. Путник рассказал ему об их деле, и Дерево выразило им свое суждение так: «Этот человек сделал доброе дело, сомневаться тут не приходится, и, однако же, я никогда больше не буду защищать людей, ибо все они — неблагодарные злодеи. Я стою здесь, у дороги, много лет, и никто из них не получал от меня ничего, кроме добра. В засушливый сезон, когда на небе полыхает яростное солнце, они прячутся в тени моих ветвей, а когда у меня созревают плоды, им лень аккуратно сорвать их, и они швыряют в меня палки или каменья, чтобы плоды упали на землю, так что к осени тело мое покрывается глубокими язвами. Люди терзают меня нещадней, чем жестокие обезьяны, — так пусть же за вину многих расплатится хотя бы один. Убей его, Леопард!» Путник с огромным трудом уговорил Леопарда дождаться четвертого встречного; они двинулись вперед и вскоре повстречали Пса.
Пес не задумываясь проклял человеческий род и осудил Путника на смерть; Леопард, предвкушая сытный обед, нехотя согласился выслушать пятого встречного, и через некоторое время им повстречался Лис. Путник со слезами на глазах воззвал к нему, говоря: «О благородный Лис, мне известно, что ты мудр и правдив, так рассуди же нас по справедливости, умоляю тебя! Я шел своей дорогой, не вмешиваясь в чужие дела, и наткнулся неподалеку отсюда на Леопарда в железной клетке. Мне даже и смотреть-то на него не хотелось, однако он окликнул меня и начал жалобно просить, чтоб я выпустил его на волю. Мне бы отказаться и уйти подобру-поздорову, ибо я предполагал, что, когда я освобожу его, он захочет меня съесть; я и отказался, однако сразу не ушел и в конце концов, сжалившись над ним, выпустил его из клетки, а он, как я и предполагал, собирается теперь меня съесть, — да спасет тебя Создатель от столь опасных встреч! Он слезно молил меня помочь ему, обещая, что не причинит мне ни малейшего вреда, а теперь вот алчно торопится поскорее нарушить свое обещание, и я с огромным трудом уговорил его выслушать суждения пятерых первых встречных о расплате злом за добро. Вот почему я взываю к тебе, о мудрый Лис, и прошу объяснить Леопарду, что благие поступки не должны оборачиваться бедой для благотворителя, — да сохранит тебя бог от столь горестной судьбы!»
Выслушав Путника, Лис сурово сказал: «И это называешь ты важным делом? Я плохо понял твою сбивчивую болтовню, зато прекрасно вижу, что ты не понимаешь, кто удостоил тебя вниманием. Перед тобою несравненный Леопард, гордость джунглей, — ты должен трепетать от счастья и ужаса, когда тебя замечает столь великодушный и до самоотвержения щедрый властитель! Если тебе хочется, чтобы я рассудил твое ничтожное дело, изложи его внятно и почтительно, ибо тебе придется говорить о великом Леопарде». Путник принялся пересказывать всю история с самого начала, и, когда он дошел до железной клетки, Лис, перебив его, приказал: «Не торопись, убогий, и объясни мне толком, что такое железная клетка». — «Клетка, сделанная из железа», — сказал Путник. Однако Лис раздраженно повторил: «Слушай меня внимательно, ничтожный! Я хочу, чтобы ты как следует растолковал мне, что такое железная клетка». На этот раз Путник сказал ему так: «Уважаемый Лис, мне известен твой здравый рассудок, и если ты не знаешь, что такое железная клетка, то наверняка зато знаешь, как выглядит клетка для кур, ибо домашняя птица — твое любимое лакомство. Именно такую клетку с парой курочек — правда, она деревянная и гораздо меньше, чем леопардова, — я и собирался послать тебе по приходе в город, и, если б меня не задержала встреча с Леопардом, ты уже получил бы ее, ибо мне давно хотелось послать подарок замечательному жителю джунглей, про которого говорят: «Мудрей и честнее Лиса не сыщешь зверя в лесу». Я надеюсь, что мне все же удастся послать тебе этот подарок — в том случае, разумеется, если я останусь жив. Но, быть может, ты предпочитаешь цыплят или петухов? Я вполне мог бы заменить ими кур — они ведь продаются в одинаковых клетках, очень похожих на ту, в которой сидел Леопард. Надеюсь, теперь-то ты понял, про какую клетку идет речь, и сможешь по справедливости рассудить мое дело?»
Однако Лис презрительно глянул на Путника и гневно осадил его, говоря: «Не хочешь ли ты намекнуть, презренный, что Лисы воруют кур? Так знай же, сплетник, злоумышленник и лжец, что я не буду с тобой разговаривать до тех пор, пока не увижу клетку, о которой идет речь». Затем Лис почтительно обратился к Леопарду: «Всем известно, что сплетник сплетет силки себе самому, злоумышленник запутается в собственном зле, а лжеца непреложно погубит ложь. Будь же снисходителен к моей непонятливости и покажи мне ту клетку, про которую говорит этот наглец. Я хочу, чтобы у него не оставалось ни малейшей лазейки, и засвидетельствую перед миром, что ты съел его по праву, — как только мне станет понятным ваше дело». Леопард возрадовался великой радостью и сказал: «Ты воистину мудр, уважаемый Лис, идем, я покажу тебе эту клетку». И все трое отправились туда, где Путник впервые увидел Леопарда.
Когда они подошли к железной клетке, Лис спросил Путника: «Где ты стоял?» Тот показал, и Лис повелел ему снова встать на это место. «Чтоб я хорошенько представил себе, как все это происходило», — объяснил он. Путник повиновался. После этого Лис подобострастно обратился к Леопарду: «Да позволено мне будет спросить, где стоял ты, о властитель», — проговорил он. Леопард указал передней лапой на клетку. «Там, внутри», — объявил он. Лис преданно посмотрел на Леопарда и обратился к нему еще подобострастней. «Я тугодум, — сказал он, — и с большим трудом разбираюсь в сложных ситуациях. Мне удастся понять, как было дело, только если ты встанешь на то самое место, где увидел тебя этот лгун». Леопард проворно забрался в клетку, и Лис облегченно проговорил: «Ага, кажется, я начинаю кое-что понимать». Потом он глянул на Путника и гневно воскликнул: «Положительно я никогда не встречал таких лжецов, как ты. По твоим словам, тебе пришлось освобождать несравненного Леопарда, а он, оказывается, мог свободно выйти из клетки — дверь-то открыта». — «Она была закрыта», — объяснил Лису Путник. «А ну-ка покажи, как это выглядело», — потребовал Лис. «Вот так», — сказал Путник, притворив дверь и запирая ее. «Так ли? — усомнился Лис. — Ты уверен, что Леопард не может выбраться?» — «Совершенно уверен», — ответил Путник. Тут Лис весело расхохотался и сказал:
«Прими мои поздравления, любезный Леопард. Я ведь говорил, что злоумышленник запутается в собственном зле, а лжеца непреложно погубит ложь. Ты солгал, пообещав своему избавителю, что не причинишь ему вреда, и хотел отплатить злом за добро, — сиди же теперь здесь, пока вороны не выклюют тебе глаза. А ты отправляйся в город, добрый человек, и не забудь про кур. Да передай горожанам, что досаждавший им разбойник попался, — пусть они хорошенько вооружатся и воздадут этому злодею по заслугам».
Так угодил Леопард в собственную ловушку, и ему оставалось только бессильным рычанием отвечать на презрительные насмешки — Лис отхлестал его кнутом издевательств с шестью сотнями ядовитых хвостов, а Путник изжалил семью сотнями язвительных прозвищ, — у Леопарда неистово зудели зубы и яростно чесались когти от желания отомстить обидчикам, но выбраться из клетки ему не удалось. А Путник известил горожан, что Леопард пойман, и те безжалостно прикончили неблагодарного разбойника. Издыхая, Леопард бормотал: «Ох и жалкая настигает меня смерть, и если б я знал, что мне придется так умереть, то я бы этого Путника сразу же съел».
Леопард по-своему жалел о случившемся, однако и он упокоился на словах
А теперь, отважные гости, настала пора поблагодарить вас за внимание и сообща отдохнуть во взаимных радостях, — этой фразой закончил наш хозяин вторую беседу.
Завершая второй день у Ирагбейе, мы веселились до глубокой ночи, а наутро перебрались в Покой Третьего Дня… Однако время летит, и я успею пересказать вам, любезные слушатели, только нашу последнюю беседу с этим удивительным мудрецом.
Тут Акара-огун задумался и умолк, словно бы восстанавливая в памяти события далекого прошлого. Мы тоже сидели молча, и через несколько минут он заговорил снова.
В этот день Ирагбейе повел нас после завтрака осматривать достопримечательности Горнего Лангбодо, а вернувшись, пообедав и немного отдохнув, мы принялись развлекаться — соревновались в беге и борьбе, залезали взапуски на деревья, состязались в прыжках, мерялись ловкостью и силой, — а затем Ирагбейе пригласил нас в Седьмой покой своего дома, ибо настал последний день наших с ним бесед. Седьмой покой отличался от шести предыдущих сверкающей белизной: и стены, и пол, и потолок, и все внутреннее убранство было там белое, а матово-черную кожу нашего хозяина оттеняла белая сутана. Он сказал, что садиться мы сегодня не будем, и обратился к нам с такими словами:
— Многое обсудили мы за шесть дней, любезные гости, а сегодня настала пора поговорить о нашем Создателе. Я должен сразу же сказать вам, о храбрые охотники, выносливые путешественники и радетели родины, что, если человек произносит мудрые речи или совершает великие поступки без мыслей о Господе, он обкрадывает свою жизнь и обманывает самого себя, как покупатель, решивший купить бобов и обратившийся к продавцу маиса. Бог всемогущ. Он Творец предвечного слова, Владыка Небес и Хозяин всякого дня; Высший дух, Чудотворец и Хранитель жизни; Царь Славы, Целитель и Благодетель; Судья, Защитник и Заступник, который был, есть и пребудет во веки веков. А теперь я хочу поведать вам, отважные гости, крохотную историю о Его великом всемогуществе.
Жил некогда король — властитель необъятных просторов, хозяин несметных богатств и отец неисчислимых детей — с прекрасным лицом и мерзким нравом: он был грешен, как Дьявол, и жесток, словно обезьяна, он утопал в низменных злодеяниях своих и возносился над миром в презрительном высокомерии.
Этот король забыл, что прекрасен лишь тот, кто славен добром, однако, несмотря на грехи, был ревностным прихожанином городской церкви. И вот однажды, когда шла церковная служба, некое песнопение под аккомпанемент органной музыки показалось ему особенно сладкозвучным, а поскольку хор пел на незнакомом для него языке, он попросил перевести ему непонятные слова. Услышав перевод —
Поделиться книгой: