С этими словами выхватил я из-за пояса кинжал, и мой удар отправил предателя к предкам; отплатив ему, я быстро разделался со старейшинами гомидов, ибо ярость парализовала их и они не смогли противостоять моему натиску, — а пощадил я только короля.

Подростки следили за мной во все глаза, и, когда возмездие было завершено, я приказал им предать трупы земле, однако она затвердела, словно каменная, ибо не желала принимать грешников; тогда я повелел подросткам бросить убитых в море, но волны выкинули их на берег; а когда трупы зашвырнули на деревья, те стряхнули их, как ядовитых гадов. И только цепи, спущенные с небес, выдержали тяжесть мертвых злоумышленников, — так они и висели между небом и землей, осыпаемые черной пылью суховеев, пока, изгнив, не развеялись прахом.

Между тем все это не на шутку разохотило подростков к убийству, и только наступление ночи спасло меня от гибели, ибо темнота разогнала нас по домам.

На другое утро я пробудился довольно поздно: солнце уже блистало в небе, когда меня покинули сны. Встав с циновки, я накинул на плечи одеяло и вышел во двор, чтобы взглянуть на утренний мир, а оглядевшись, заметил толпу подростков с дубинами, беспорядочной толпой шагавших к моему дому. Сначала я не понял, куда они спешат, а когда понял, время было уже безнадежно упущено. Не дав мне укрыться в доме, подростки сдернули с меня одеяло, связали мне руки за спиной, а потом с гиканьем ворвались в мой дом, собрали все ценное, что у меня было, — и купленное на местном базаре, и полученное в подарок от короля, и приобретенное за время скитаний, — связали в узлы, погрузили узлы на головы детям и поволокли меня по улицам на Базарную площадь, безжалостно стегая в пути кнутами, так что кожа моя вскоре вспухла множеством кровавых рубцов.

На Базарной площади подростки приказали мне спрыгнуть в заранее вырытую для меня яму и, когда я подчинился, повелели мне выпрямиться, закидали яму землей и плотно утрамбовали, так что над поверхностью земли осталась у меня только голова. Затем они выбрили мне голову мясницким ножом и обмазали ее медом для привлечения мух — за несколько секунд их слетелось великое множество, и воздух наполнился оглушительным жужжанием. Потом вокруг меня разбросали мои пожитки и разложили вкуснейшие яства, укрепили на вбитом передо мной столбе издевательскую надпись: «Смотреть — смотри, а есть — не моги» — и принялись всячески мучить. Поначалу я терпел молча, потом стал умолять о пощаде — разумеется, тщетно, — потом залился слезами и плакал, пока не выплакал все слезы, но, как матерая ведьма рожает ведьмочек, а когда устанет, все равно рожает, так и подростки, вместо того чтобы проявить жалость ко мне, лишь удесятерили свое мучительство, хотя их давно уже одолевала усталость. Наконец, однако, они выбились из последних сил и разошлись по домам.

А я уже примирился с мыслью о смерти, ибо у меня не было ни малейшей надежды спастись: я позабыл о том, что Господь все видит, хотя порой долго медлит, прежде чем явить свою волю. Меня закопали около одиннадцати утра, а к двум часам дня надо мною собрались тучи, и в половине третьего хлынул проливной дождь. Нечего, конечно, и говорить, что дождь как надо мною начался, так надо мной и кончился, что дождевые капли едва не изрешетили мне голову в мелкое решето, но вскоре это наказание обернулось милостью, ибо когда дождь кончился и я смог оглядеться, то обнаружил, что почва вокруг меня намокла и отмякла. Я попытался вылезти и, затратив много усилий, но немного времени, вылез, быстро собрал самое ценное из моего разбросанного вокруг имущества, наскоро перекусил подмоченными яствами, взвалил на плечи узел с имуществом и был таков.

Быстро, впрочем, только рассказ рассказывается, а жизнь проживается трудно и медленно: на самом-то деле был я таков, что валился от усталости с ног, и, добравшись до какой-то ямы, решил немного передохнуть. А яма оказалась могильной помойкой, куда горожане сбрасывали издохших животных, ибо ели только мясо убоины, а падалью никогда не питались. Не успел я спрыгнуть в яму, как меня чуть не удушила адская вонь, и, куда бы я ни ступал, под ногами у меня хрустели кости. Оглядевшись, я усмотрел неподалеку цельного козла и решил посидеть на нем для отдыха и восстановления сил, однако издох он дня четыре назад, и его цельная твердость обернулась трупной раздутостью, так что, едва я сел на него, он взорвался, будто бомба, и меня облепили его смердящие внутренности.

Это новое злоключение показалось мне особенно горьким, и безудержные слезы, словно струи осеннего ливня, потекли по моим щекам. Даже смерть в то мгновение обрадовала бы меня больше, чем столь тяжкая жизнь. Но Создатель снова сжалился надо мной, и я увидел неподалеку прекраснейшую женщину. Приблизившись, она повелела мне следовать за ней, и, все еще всхлипывая, я радостно повиновался ее повелению. Вскоре мы подошли к уютному и просторному дому — его обслуживали несколько молодых слуг и юных прислужниц, изящных, как антилопы, а моя проводница была там полновластной хозяйкой. Она приказала своим домочадцам вымыть меня в теплой ванне и натереть благовонными мазями, а когда ее приказ был исполнен, дала мне бархатные одежды и накормила тончайшими яствами. После еды я вознамерился пасть перед ней ниц, ибо ощутил глубокую благодарность, однако хозяйка моя повелела мне этого не делать и отвела меня в спальню, сказав, что я должен подкрепить свои силы спокойным сном. Едва моя голова коснулась подушки, я мгновенно уснул и проснулся лишь на другое утро, когда Хозяйка разбудила меня, чтобы предложить мне утреннюю трапезу.

Весь день Хозяйка столь великодушно ублажала меня, что Лес Тысячи Духов показался мне приятнейшим местом для путешествий, и, как пьяница, выпив, забывает про тяготы жизни, так позабыл я свои прошлые невзгоды. А на третий день Хозяйка заботилась обо мне еще нежней и великодушней, чем в первые два.

Под вечер, однако, она стала жаловаться на головную боль, и, присев рядом с ней, я прикоснулся ладонями к ее вискам, чтобы произнести Целительное заклинание. Представьте же себе мой ужас, благороднейшие слушатели, когда во время моей Заклинательной речи Хозяйка умерла, а после этого тотчас прозвенел звонок, двери широко распахнулись, ее домочадцы стремительно вбежали к нам в комнату, сгрудились вокруг нас и умерли! Я, конечно, тоже захотел умереть рядом с ними, но Смерть не откликнулась на мой зов, и я тоскливо притих, горестно размышляя об этом очередном испытании. Всю ночь не удавалось мне уснуть, — да и может ли живой человек спокойно спать среди мертвецов, которые вселяют в его душу леденящий страх? Утром я скорбно воззвал к моей матери с просьбой помочь мне в беде, — и лишь немое безмолвие было мне ответом. Я воззвал к матери второй раз и снова не получил ответа, однако не отступился и, отчаянно моля о помощи, воскликнул так:

— О матушка! Любимая матушка! Почему не отвечаешь ты мне в этот час великой скорби моей? Отчего не чувствую я твоей поддержки? Увы, даже смерть кажется мне желанней твоего небрежения! Да, лучше уж умереть дома, чем терпеть столь горькую жизнь на чужбине! Ужели не разжалобит тебя гибель моя в этом чужом для меня лесу? Ужели считаешь ты справедливым, чтобы могилу мою никогда не посетили наши родичи? Меня постоянно преследуют нескончаемые бедствия и несчастья: я спасаюсь от смерти, только чтобы пойти на жесточайшие муки; меня перестают мучить, только чтобы ввергнуть в бездну презрения, — воистину не длится, а кружится в бесовском кругу моя беспросветная жизнь! О матушка, родная матушка, истинная матушка, не единожды спасавшая меня от бедствий, мудрейшая из мудрых и надежнейшая среди самых надежных, непорочная на земле и достославная в небесах, явись ко мне в этот страшный час! О бесценная матушка моя, разреши мне увидеть тебя, где бы ты ни была!

Едва я вскричал так, земля стремительно разверзлась, и предо мною предстала моя мать; заметив слезы на моих глазах, она тоже расплакалась, а потом нежно обняла меня и, утешая, сказала: «Почему ты взываешь ко мне столь горестно, о мой сын? Скажи, о, скажи, сын, ибо я хочу знать, чем так мучительно огорчила тебя твоя суровая жизнь! Я всегда понимала, что ты живешь многотрудно, сын, ибо ты доблестен среди людей и славен в добродетели своей на грешной земле, но теперь я могу открыть, что жизнь твоя будет долгой, а богатства умножатся тысячекратно, — только не жалей сил для исправления мира, дабы покинуть его улучшенным, когда завершится твой земной путь. Что же до возвращения домой, которое, безусловно, предстоит тебе в скором времени, то положись в этом на Господа нашего и помни, что тебя ждет счастливая старость, ибо нет под небесами участи горше, чем доля презираемого людьми старика, а ты, несомненно, добьешься всеобщего уважения. Однако сейчас мое время на земле истекает, и надобно, чтоб ты рассказал, какие беды заставили тебя воззвать ко мне, дабы я устранила их с твоего пути, ибо мне хочется видеть тебя радостным и счастливым!»

Когда мать моя умолкла, я вытер слезы и сказал ей, что призвал ее, страшась не выбраться из дома мертвецов, а потом поведал ей о несчастьях и горестях, переполнивших чашу моего смиренного терпения. Выслушав меня, мать подарила мне вкусный пирог и повелела идти за нею, не медля ни минуты. Наскоро подкрепившись пирогом, я заметно приободрился и с охотою выполнил ее повеление. Шли мы с ней недолго и вскоре подступили к входу в туннель. Тут мать вынула из кармана камень — гладкий и твердый, но теплый и белый, словно хлопковый пух, — подала его мне и наказала швырнуть в туннель, а потом идти за ним, куда бы он ни покатился, добавив при этом, что если я точно исполню ее наказ, то попаду на лесную поляну вдалеке от помойной ямы для дохлятины и сразу же увижу охотника, давно заплутавшегося в Лесу Тысячи Духов. На прощание мать пообещала мне, что я встречу не слишком много препятствий на пути к дому; и, едва она умолкла, земля расступилась, поглотив её, а я бросил камень в туннель и отправился за ним следом.

АКАРА-ОГУН И ЛАМОРИН

Мне пришлось пробираться по туннелю около часа, и, когда камень вывел меня на поляну, я поднял его с земли и положил в охотничью сумку, — наученный горьким опытом, я твердо решил всегда держать и сумку и ружье под рукой. Едва меня осветило солнце, навстречу мне бросился человек по имени Ламорин, заблудившийся, как вскоре выяснилось, три года назад.

Заметив меня, он обрадовался до самого полного счастья, ибо жил в нашем городе по соседству со мной и прекрасно помнил меня. Обменявшись приветствиями, мы рассказали друг другу о своих приключениях, и рассказ Ламорина был куда печальней моего, ибо заблудился он очень давно и не видел родного дома целых три года.

Мы вволю наговорились, а потом отправились в путь и вскоре подступили к широкой реке. Едва мы вышли на берег, нам встретился великан с сумкой в левой руке и совершенно голый. А в правой руке великан держал голову льва и аппетитно обсасывал ее на ходу. Увидев нас, он отбросил львиную голову прочь и устремился нам навстречу, а Ламорин испуганно крикнул мне, что надо удирать. Я спросил его почему, и он торопливо сказал, что великана зовут Ийамба, или Бедун, взрастивший Безжалостную Погибель на ниве Беспощадного Голода. И вот мы пустились наутек, а великан ринулся за нами в погоню. Вскоре я потерял из виду Ламорина, да и шум погони стих у меня за спиной, поэтому, прихватив ружье с охотничьей сумкой, я поспешно вскарабкался на дерево, чтобы внимательно оглядеться и чутко прислушаться.

Немного погодя из пальмовой чащобы выбрался Ийамба, и, когда он подошел ближе, я услышал раздраженные причитания, которые звучали так: «Бедный я, несчастный и голодный великан, эти сочные личинки ухитрились удрать, чем же мне заполнить пустоту в животе?» Причитая, он поднял голову и вдруг увидел на дереве меня. Прожорливой радости его не было предела! Он проворно протянул вверх свою длинную руку, сдернул меня с ветки, бросил в сумку и отправился куда-то по своим великаньим делам. Я не сопротивлялся, но ружье мое было при мне. Надежно зарядив его, я обстоятельно прицелился, и мой выстрел разнес великану голову. Так избавил я мир от великана по имени Бедун и, когда он испустил дух, принялся звать Ламорина. Тот не замедлил прибежать и, увидев, что бездыханный Бедун распростерт, словно огромное бревно, на земле, горячо поздравил меня с великой победой.

Ночевать мы отправились в дом, построенный неподалеку Ламорином, однако, едва у нас приспел ужин, к нам явился рослый незнакомец и, сев без приглашения за стол, мигом расправился со всей нашей едой. Мне сразу стало ясно, что это гомид, а когда он беспардонно съел наш ужин, я схватил разбитый горшок, заменявший нам плиту, и треснул пришельца по голове. Он удрал с жалобными воплями за дверь, и шаги его вскоре заглохли в тихой вечерней тьме.

Ночью никаких происшествий не случилось; а утром, когда мы решили отправиться после завтрака на охоту и вышли из дома, обнаружилось, что черепки горшка, который я нахлобучил на голову вчерашнему обжоре, тускло поблескивают в нескольких шагах от крыльца на вершине дерева; немало подивившись этому обстоятельству, мы разошлись в разные стороны на поиски добычи.

Минут через десять я заметил огромное дерево с просторным дуплом у земли и, осторожно заглянув туда, увидел, что там спит одноногий гомид; а костыль его был прислонен к дереву. Подхватив костыль, я хотел спрятаться, чтобы посмотреть, как гомид будет вести себя, когда проснется и заметит пропажу; однако, едва я дотронулся до костыля, прозвучал громкий сигнал тревоги, и гомид мгновенно проснулся. Проснулся-то он мгновенно, да я все же успел отскочить с костылем в сторону и, стоя на расстоянии нескольких шагов, громко расхохотался, ибо беспомощность гомида показалась мне очень забавной. Он долго упрашивал меня вернуть ему костыль, однако я ответил, что выполню его просьбу только в обмен на какое-нибудь Охотничье заклинание. Тогда гомид сказал:

— Я Арони Одноногий, и зло во мне столь же неисчерпаемо, сколь безбрежно добро; когда-то я был очень самонадеян и восстал против Господа, хотя мудрый король Соломон всячески предостерегал меня. Он оказался прав — дерзость моя была наказана, и вот уже восемьсот лет живу я в обличье одноногого гомида, однако измениться до сих пор не смог, и мне предстоит принять муку от Смерти, чье жилище расположено в небесах, и лишь после этого будет снято с меня наказание. Отдай же мне костыль, человек, ибо путь мой далек и труден, а взамен ты получишь охотничий дар.

Я отдал Арони костыль из сочувствия к его нелегкой судьбе и получил в подарок Магический охотничий порошок. Им надо лишь присыпать следы, оставленные зверем, и тот поспешно возвращается, чтобы принять смерть на своих посыпанных магическим порошком следах. Порошок действует безотказно — я неоднократно проверял его, — но теперь пользуюсь им очень редко, чтобы он не кончался у меня как можно дольше.

Едва успел я расстаться с Арони, или, вернее, минут через пять после нашего прощания, мне встретилось удивительнейшее существо не выше двух футов ростом и с одним глазом точно в середине груди, но зато с двумя головами и рогами — по одному рогу на каждую голову. Существо это вежливо ответило на мое приветствие, хотя слов его мне разобрать не удалось, ибо говорило оно сразу обоими ртами и отнюдь не в один голос. Тогда я спросил его: «Откуда идешь ты, путник, и куда?», но существо, вместо того чтобы ответить мне, воскликнуло: «А почему, собственно, тебя интересует моя персона?»

Решив не кривить душою, я откровенно сказал: «Да разве можно не заинтересоваться двухфутовым существом с двумя головами?» — и услышал такой ответ: «Воистину нельзя, ибо у меня и правда две головы при двухфутовом росте, а имя мое — Курумбете, живущий по ту сторону небес. Я один из первозданных ангелов, нежно любимых Господом, но мне не нравились пути Его, и я постоянно предавался беспутству на небесах. Сначала Господь прощал меня, однако, заметив, что я неисправим, предал в руки Дьяволу для семилетнего наказания, и ровно семь лет пришлось провести мне в Аду. По завершении семилетнего срока я вернулся на небеса, но Господь, прозревая дальнейшее беспутство мое, сурово сказал: «Так ты намерен и впредь строптивиться предо Мною, жалкий муравей? Тебе забылись грозные слова: “Не искушай Господа Бога твоего”, беспутный комар? Поживи же с раздвоенной головой, лишившись единства мыслей в себе, и узнай на собственном опыте, каково пришлось гордецам из Вавилонской Башни, когда я покарал их за дерзость смешением языков. К тому же я сошлю тебя в Лес Тысячи Духов, и ты будешь скитаться там по диким чащобам, пока сын человеческий не посыплет обе головы твои единой горстью первородной земли».

И с тех пор скитаюсь я по диким чащобам Леса Тысячи Духов, о благородный охотник. Спаси же меня, посыпав мне головы землей, ибо я до изнеможения устал от бесплодных скитаний». Сжалившись над падшим ангелом, посыпал я обе головы его первородной землей, и он тотчас же превратился в камень, который будет недвижимо лежать на лесной поляне до скончания века.

Эта и подобные ей встречи привели к тому, что гомиды повывелись в окрестностях моего временного жилища, и я мог беспрепятственно заниматься своими делами. Однажды, пробираясь по лесу, я встретил на диво прекрасную женщину, мгновенно зажегшую во мне пламя страстной любви. Я поприветствовал ее и получил учтивый ответ, однако на мой вопрос, почему ей приходится бродить здесь в одиночестве, она не ответила. Тогда я сделал ей предложение стать моей женой и получил отказ. Я принялся уговаривать ее, я долго просил и даже умолял — тщетно. Разгневавшись, я начал ей угрожать, я говорил, что пристрелю ее, если она откажется выйти за меня замуж, однако мои угрозы только рассмешили ее. Доведенный до отчаяния, сорвал я с плеча ружье и выстрелил в непреклонную обидчицу — ружье мое лишь едва слышно и сконфуженно кашлянуло, а заряд бессильно упал к моим ногам. Женщина окинула меня долгим взглядом и, зловеще помолчав, проговорила: «Знай, несчастный, что только жалость моя спасла тебя сейчас от смерти». Вот уж чего в ней не было, на мой взгляд, так это жалости, и я сказал, что мне безразлична моя судьба, ибо я все равно умру, если потеряю ее, а она молча отвернулась и пошла своей дорогой.

Однако любовь моя властно послала меня за ней следом — я нагнал ее и, обняв за талию, насильно остановил. Когда же она превратилась в дерево, я не отпустил и дерево, ибо женщина эта привлекала меня больше жизни. Спустя мгновение дерево стало антилопой с ярко мерцающими рожками — я нежно прильнул к ее грациозной шее, и, почувствовав, что ей не вырваться, антилопа обернулась жарким огнем, но любовь моя полыхала жарче любого огня, и я остался невредим. Многие обличья принимала лесная незнакомка — превращалась и в огромную птицу, и в струящуюся воду, и в ядовитую змею, однако я не выпускал ее из своих объятий, и наконец она снова обернулась прекрасной женщиной, посмотрела на меня с нежной улыбкой и весело сказала: «Теперь я вижу, что ты полюбил меня непритворно, бесстрашный охотник, и согласна стать твоей женой».

Так сделались мы мужем и женой, а обвенчал нас Ламорин; я устроил пышное празднество, и оно длилось много дней подряд, ибо, когда духева выходит замуж за человека, жители неба и земли пируют и веселятся до упаду.

А Ламорин остался моим ближайшим другом — нашу дружбу не ослабила даже моя женитьба, — и вот однажды мы отправились вдвоем на охоту. Охота наша была успешной и долгой, так что мы задержались в лесу до наступления ночи, а охотничьих ламп в тот раз из дому не захватили, ибо собирались вернуться засветло. Лампы, впрочем были нам и не нужны, ибо полная луна светйла в небе едва ли не так же ярко, как полуденное солнце. Однако ушли мы от дома довольно далеко, и на обратном пути, нежданно потеряв направление, подступили к огромному утесу — он возвышался над лесными деревьями, как деревья возвышаются над кустами. Утес был испещрен темными полукружьями арок, за которыми угадывались просторные пещеры, и к каждой арке вела гладкая, словно шоссе, тропа. Ламорин сказал, что хочет заночевать в одной из пещер, и, как я ни уговаривал его поостеречься, он настоял на своем и вскоре скрылся во тьме пещеры. А я залез на высокое дерево, устроился поудобней и принялся наблюдать. Через некоторое время из пещеры, облюбованной Ламорином, вынырнул устрашающего вида гигант с четырьмя глазами, шестью руками и двумя острыми рогами на голове; а в руке он держал тыквенную бутыль, наполненную до краев какой-то жидкостью, и запах ее — запах свежей человеческой крови — устрашающе ударил мне в ноздри. А шестирукий гигант подошел к дереву, на котором я сидел, отхлебнул из бутылки и удовлетворенно сказал: «Благодарю вас, о боги, за человечину, посланную мне прямо в пещеру, и да повторится это благодеяние ваше еще много раз!»

Больше я ничего с дерева не увидел и не услышал, а Ламорин так и не появился наутро из пещеры. Да и на мой громкий зов он не отозвался, и тогда я в ужасе спустился с дерева, еще раз позвал его, снова не получил ответа и помчался, не разбирая дороги, домой, чтобы поведать обо всем жене. Ну а жена моя, духева по рождению, сразу же поняла, в чем дело, и печально сказала: «Другу твоему выпала горькая доля, ибо гигант, которого ты видел, зовется Тембелекуном, а его старшего брата именуют Билиси, и живет он в Бездонном болоте, где родилась моя мать. Тембелекун женился на моей младшей сестре, и у них родился сын Хаос. Выросши, Хаос нанялся в прислужники к Дьяволу, Властелину Преисподней, и я слышала, что он прославился там, как превосходный работник, быстро получил повышение и начальствует сейчас над истопниками, которые поддерживают огонь в Адских печах. Единственное, что не нравится мне у работников Адских печей, так это их черная, словно копоть, кожа и дьявольская грубость, сравнимая лишь с грубостью обезьян. Короче говоря, мне кажется, о любимый муж мой, что Ламорин попал в руки Тембелекуну, ибо этот четырехглазый гигант не ест ничего, кроме человечьих голов, и утоляет жажду лишь человечьей кровью, — да, жалко, очень жалко бедного Ламорина». Выслушав жену, я залился горючими слезами, и надрывные рыданья мои громоподобно раскатились по всему лесу, а горькие стенанья, словно прерывистый вой смертельно раненного Льва, разогнали испуганных зверей и птиц на многие мили, — однако Ламорин безвозвратно погиб, и ничто уже не могло вернуть его к жизни.

С тех пор как мать вызволила меня из беды в яме для падали и я повстречал Ламорина, мне на время забылся родной город, так что я даже полюбил Ирунмале — Лес Тысячи Духов; а теперь, после гибели друга, меня опять потянуло к родичам, и я начал подумывать о возвращении домой.

Вскоре случилось так, что, отправившись на охоту, я увидел в лесу едва заметную тропу и решил идти по ней до конца, куда бы она ни вела. Около двенадцати часов дня тропа вывела меня к маленькой хижине, которая показалась мне знакомой, а когда я вошел в хижину и внимательно посмотрел на ребенка, сидевшего у окна, то мигом узнал в нем своего двоюродного брата, ибо его отец, а мой дядя был младшим братом моей матери. Несказанно обрадовавшись, выскочил я из хижины и побежал навстречу дяде, который уже заметил меня, ибо работал неподалеку на окровом поле, и спешил теперь домой. Мы радостно обнялись, и дядя тотчас же принялся расспрашивать, где я пропадал да что со мной приключилось, однако я попросил его повременить и поспешно отправился за женой; а дядя сказал, что будет нас ждать.

Вот отправился я за женой и минут через десять увидел, что она сама шагает мне навстречу. Я очень удивился, ибо, уходя на охоту, оставил ее дома и теперь, вдруг встретившись с ней, обеспокоенно спросил: «Что ты здесь делаешь, милая женушка? Надеюсь, дома у нас все в порядке?» «О любимый муж мой, — сказала мне жена, — единственный, желанный и горячо любимый супруг! Вот уж не ждала, не гадала я, что нас поджидает столь скорая разлука. Мой взгляд любовно провожал тебя, когда ты отправился на охоту, и я видела, как ты подошел к маленькой хижине и встретил родичей. Духева из племени гомидов не может жить с людьми, ибо помыслы их исполнены зла. Так возьми же эту скатерть — мой прощальный дар, — и всякий раз, когда ты проголодаешься, она накормит тебя. О родной супруг мой, наша любовь была велика, и мне думалось, что нам суждено прожить вместе всю жизнь… однако я горько ошиблась. Не забывай же меня, любимый, до той поры, как пропоет петух на рассвете твоего последнего дня, — родичи непременно возвращаются к родичам, а потому прощай, и да сопутствует тебе счастье, любимый!»

Едва жена произнесла свои прощальные слова, из лесных зарослей вдруг вышел могучий гомид, взял ее за руку и сказал: «Пора возвращаться домой, сестра, в Бездонное болото, где живет вся наша родня». Больше я никогда не видел свою прекрасную духеву-жену, однако у меня остался ее подарок — скатерть, которая всегда готова накормить, если я того пожелаю, и меня, и родичей, и гостей моих отборнейшими яствами.

После ухода жены, грустный и одинокий, вернулся я в наше осиротевшее жилище, собрал свое имущество, накопленное за время скитаний, и перенес его к дяде, а уж оттуда, немного отдохнув, перебрался домой. Так завершилось мое второе путешествие в Лес Тысячи Духов — поистине самый страшный лес на земле.

Обосновавшись дома, я спрятал ружье и твердо решил больше никогда не охотиться; да и любые другие рискованные предприятия долго, очень долго вызывали у меня отвращение — тем более что мне и не нужно было теперь охотиться или пускаться в опасные походы, чтобы снискать себе хлеб насущный, ибо, распродав свои трофеи, я стал самым богатым человеком в королевстве: даже король был беднее меня. На этом завершается, как я уже сказал, моя вторая история, а поскольку и ночь не за горами, давайте-ка распрощаемся, друзья, чтобы встретиться завтра — если вы пожелаете услышать о моих дальнейших приключениях.

Так закончил свое второе повествование мой гость и, подкрепившись легким ужином, пожал всем слушателям руки, пожелал им спокойной ночи и удалился. Я опять вышел проводить его, а когда настала пора прощаться и нам, мы обменялись дружеским рукопожатием, решив непременно встретиться завтра — «с божьей помощью», как правильно добавил мой гость.

ПОХОД В ЛАНГБОДО

Тем временем известие о пожилом путешественнике, который рассказывает у меня в доме удивительные истории, облетело весь город, и не успел еще пропеть петух на рассвете следующего дня, а ко мне уже собрались все до единого взрослые горожане, не говоря о детях, — они наводнили мой дом, словно крылатая волна саранчи. Заметив, что комнаты мои не вместят больше ни одного человека, я принялся расстилать вокруг дома циновки, а когда они у меня кончились, обошел соседей, и те отдали мне на время свои. Я одолжил около ста пятидесяти циновок, однако их все равно не хватило, и люди, в жадной жажде рассказов, залезли на крышу моего дома, пристроились в ветвях окрестных деревьев и расселись между кустами, так что их галдящие толпы напоминали стаи беспокойно щебечущих птиц.

Вскоре явился и сам путешественник; оглядев будущих слушателей своих, он воскликнул: «Сегодня я пришел к вам с новым рассказом, друзья, поэтому перестройте свое благосклонное внимание, и да поможет нам бог с пользой провести время». Мы умолкли, и рассказчик начал свою новую повесть.

— Воистину неисчислимы волны морские (так приступил он к рассказу) и бесчисленны деяния Господа. Когда я увидел столь громадное собрание, меня охватил страх; однако, поразмыслив, я успокоился, ибо сначала мне показалось, что, когда вы все умрете, в окрестных лесах не хватит деревьев на гробы; а успокоила меня мысль, что далеко не каждый из вас умрет в своем городе и на собственной кровати.

Слушателей разгневало такое вступление, и они закричали, перебивая друг друга: «Меня ждет мирная старость и покойная смерть!.. Я умру в своем доме, а не на дороге, как безродный бродяга!.. Меня проводят к праотцам родичи из моего собственного дома!..» Однако рассказчик поднял руку, призывая нас к молчанию, и сказал так:

— Слова истины язвят людей, словно ядовитые шипы, а провозвестника ее мир почитает лютым врагом своим… Мне хочется задать вам четыре вопроса, уважаемые слушатели; и если вы сумеете ответить на них, я признаю свою вину перед вами, а если не сумеете, вам придется признать, что слова мои верны. Слушайте же внимательно четыре вопроса, которые рассудят нас. Во-первых, я хочу, чтобы кто-нибудь из вас встал и точно сказал мне, когда пробьет его смертный час — на рассвете или под вечер, сегодня или завтра, через неделю или на будущий год, лет через десять или в следующем столетии, зимой, весной, летом или же осенью; во-вторых, я потребую, чтобы человек этот заранее определил, как он умрет — от болезни или придавленный упавшим деревом, отравившись или утонув, убитый врагом своим или съеденный зверем лесным, лежа на кровати или сидя за столом среди пирующих, на бегу или между неспешными житейскими делами, или, быть может, во время войны на сторожевом посту; в-третьих, ему придется предсказать, где он умрет — на глазах у детей в собственной постели или на празднестве в гостях, на чужбине или дома, в поле под кустом или на дереве лесном или же по пути к чужедальним землям, где-нибудь среди дремучих чащоб, засушливых пустынь или гиблых трясин; и, в-четвертых, пусть он расскажет мне, подробно и по порядку, какие события совершатся в жизни его, начиная с этой секунды и до последнего мгновения перед смертью. Пусть не забудет он упомянуть, на чем предстоит споткнуться ему и чем выпадет прославиться, когда постигнет его тяжкая утрата или посетит нечаянная радость и какими они будут, из-за чего придется ему вступить в бой с врагом или бывшим другом своим, когда и сколько раз он женится, какие родятся у него дети и почему уйдут они к праотцам, — словом, пусть он поведает нам, шаг за шагом и день за днем, с чем столкнет его судьба на жизненном пути вплоть до смерти. Нельзя забывать, друзья, что всякая ящерица прижимает живот к земле, однако никто не знает, у какой из них он усох или заболел. Помните, что мы верим только тем, кого любим, и не верим даже тем, кто выводит нас в люди.

Рассказчик умолк; однако никто из нас не встал, чтобы ответить ему, ибо человеку не дано знать, где, как и когда он умрет; да и о событиях, которые предстоят ему в жизни, он может лишь гадать. Правильно истолковав наше безмолвие, мудрый путешественник сказал: «Я вижу, вы поняли, что человек может только предполагать, как повернется его жизнь, а располагать ею по своему усмотрению ему не дано». Слова эти показались нам очень верными, и, перестроившись на новый лад, мы в один голос вскричали: «Ты прав, путешественник, продолжай же свой мудрый рассказ!»

И рассказчик поведал нам новую историю.

— О друзья мои (сказал он), я видел моря и бывал на берегах океана, спускался в бездонные ущелья и всходил на заоблачные горы, поэтому высочайшие вершины и величайшие бездны, бескрайние просторы и вечнобегущие волны давно уже не внушают мне страха. Многому, очень многому был я свидетелем в этом мире. Вчера я поведал вам, что немало бедствий выпало мне на долю в Лесу Тысячи Духов и что я зарекся ходить на охоту и пускаться в опасные предприятия. А теперь мне придется открыть вам, друзья, что обещаний своих я не выполнил и вскоре предпринял еще одно путешествие — опаснейшее и воистину гибельное путешествие, друзья!

Однажды случилось так, что проснулся я очень поздно, ибо, во-первых, мне теперь не надо было рано вставать, поскольку я сделался богачом и не заботился о пропитании, а во-вторых, долго не мог уснуть накануне, одолеваемый назойливыми раздумьями. После возвращения моего из Леса Тысячи Духов женщины быстро заметили, что я редкостно богат, и начали стекаться ко мне со всех концов города сотнями и тысячами, а я без колебаний брал их всех в жены, ибо они говорили, что им нет ни малейшего дела до моего характера. «Нас привлекает твое богатство, — хором твердили они, — поэтому веди себя как хочешь. Даже если ты будешь ежедневно хлестать нас ремнем от охотничьей сумки, мы все равно пойдем к тебе в жены!»

Вскоре, однако, отвращенные моими охотничьими привычками и буйным нравом, который укоренился во мне из-за частых встреч с гомидами и дикими зверями Леса Тысячи Духов, жены начали потихоньку уходить от меня, и к тому утру, когда я поздно встал после бессонной ночи, их у меня осталось всего девять. Поднявшись, я начал какой-то маловажный разговор с одной из них, не ведая, что судьба моя уже круто переменилась. А случилось вот что.

На пороге моей спальни внезапно вырос королевский гонец и объявил мне, что король призывает меня к себе. Слегка удивленный столь официальным вызовом, надел я сорок сороков парадных одежд, накинул дандого, водрузил на голову мягкую шляпу и отправился во дворец.

Едва король увидел меня, он с удовлетворением воскликнул: «А вот, кажется, и Акара-огун!» Я учтиво склонился перед ним и сказал: «Ты прав, господин мой, это действительно я. Да продлит Создатель жизнь твою на долгие годы».

«Так это и правда ты, Акара-огун?» — радостно вопросил король, и мне пришлось ответить ему во второй раз: «Да, повелитель, это действительно я, хотя мне воистину непонятно, как ты сумел заметить меня с высоты славы своей».

«Стало быть, ты пришел, Акара-огун», — в третий раз промолвил король, и я снова подтвердил его правоту, сказав так: «Да, великий король, я воистину тот самый человек, чье имя соизволил ты произнести трижды — Акара-огун, Многоликий Маг, победивший добродейственной магией своей бессчетное количество могучих чародеев, развеявший по ветру лиходейскую волшбу несметного множества великих ведьм и отправивший на тот свет многих колдунов, когда они тщились принести меня в жертву идолам своим».

Король весело рассмеялся и ласково сказал: «Так садись же по правую руку от меня, достославный Акара-огун!»

Когда я сел рядом с троном, король снова обратился ко мне, говоря: «Акара-огун, друг мой, у меня есть поручение к тебе — необыкновенно важное и почетное поручение, — однако, прежде чем открыть, в чем оно заключается, я должен спросить у тебя, пожелаешь ли ты выполнить его для меня».

Едва не перебив короля, ибо мне стал ясен мой ответ гораздо раньше, чем он умолк, я все же дослушал его, чтобы не нарушать дворцового этикета, а потом сказал: «Напрасно задал ты мне этот вопрос, повелитель. Вершины деревьев покорно склоняются по ветру; рабы беспрекословно выполняют приказы хозяина; что бы ни поручил ты мне и куда б ни послал, я с радостью выполню твое повеление».

Надобно признать, что эта клятва вслепую была очень опрометчивой, ибо я добровольно забрался в королевскую ловушку, и король тотчас же сказал:

«Ты, наверно, знаешь, любезный друг мой, что нет на земле ничего более важного, чем благоденствие народа. И тебе должно быть ведомо, что нет в мире ничего более достойного, чем бескорыстное служение своей стране. Золото, серебро и драгоценные камни — да любое богатство! — ничтожный пустяк по сравнению с уверенностью, что ты принес пользу своему отечеству или народу. Так вот, Акара-огун, я хочу, чтобы тебе удалось ощутить эту уверенность — именно поэтому ты и призван сегодня во дворец". Недолго, но многозначительно помолчав, король так закончил свою речь:

«Мой отец неоднократно рассказывал мне перед смертью, что существует на свете город, к которому ведет та же дорога, что и в Лес Тысячи Духов. Это город Горний Лангбодо. Отец говорил, что тамошний король одаривает навестивших его охотников удивительной вещицей. Он не открыл мне название вещицы, но часто повторял, что она помогает королям добиться такого благоденствия и процветания для своей страны, что слава ее становится поистине всемирной. И вот получается, любезный Акара-огун, что именно к тебе, дважды посетившему Лес Тысячи Духов, могу я обратиться с просьбой навестить короля Лангбодо и принести мне вещицу, о которой говорил мой отец. Я думаю, что никто лучше тебя не справится с этим трудным, но чрезвычайно почетным поручением».

Должен признаться, друзья, что просьба короля ввергла меня в глубочайшее уныние. Множество рассказов слыхивал я о Горнем Лангбодо, однако ни разу не встречал человека, вернувшегося из путешествия в этот город. Чтобы добраться до него, надобно пересечь из конца в конец Лес Тысячи Духов, и это лишь малая часть пути. Город Лангбодо недаром называется Горний, и едва ли можно сказать, что расположен он на земле, ибо жители его слышат, и слышат весьма отчетливо, пение петухов, возвещающих зарю обитателям небес. До безумия не хотелось мне пускаться в столь опасное путешествие, однако клятва есть клятва, и у меня не было путей к отступлению.

— Повелитель, — отвечал я, — ты, несомненно, отец мудрости, и теперь мне понятно, почему древние говорили: «У старого и юного равные головы, но у старого в голове золото, а у юного — олово». Прими мое почтение, достославный король. Я часто похвалялся глубоким знанием жизни, но по глубине мудрости мне не сравниться с тобою, о мудрейший из мудрых! С удивительной дальнозоркостью вырвал ты у меня обещание выполнить твою просьбу, и теперь, хочу я того или нет, мне придется ее выполнить… А впрочем, я выполнил бы ее и без всяких обещаний, ибо с давних пор почитаю священным долгом своим бескорыстно служить родной стране. Однако и у меня есть просьба к тебе, о великий король, — даже не одна просьба, а две. Я хочу, чтобы ты разослал глашатаев по всем деревням и селениям наших земель с призывом к прославленным охотникам явиться во дворец, — это первая моя просьба. А кроме того, мне хочется, чтобы ты разрешил тем из них, кто пожелает, отправиться вместе со мною, ибо негоже человеку пускаться в столь опасное путешествие одному. Как только ты выполнишь эти скромные пожелания, я немедленно отправлюсь в поход.

Мои слова очень обрадовали короля; он тотчас же повелел дворцовым глашатаям обойти самые отдаленные уголки королевства, и дня через три знаменитые охотники явились во дворец. Однако среди них не оказалось моего друга Кэко, а я полагал, что мне без него не обойтись, ибо могучим и надежным спутником был бы он в трудном походе.

Тут настало время рассказать вам, друзья, историю Кэко. Он родился от женщины-эгбере и мужчины-девилда. К несчастью, Кэко появился на свет с человеческой кожей, и родители-гомиды, не пожелав заботиться о таком ребенке, бросили его в яму у дерева эко. Вскоре возле эко остановился на отдых охотник из нашего города; он услышал жалобный плач, заглянул в яму, увидел брошенного младенца, принес его домой и взрастил, как собственного сына. Он же и дал ему имя — Кэко, что значит «найденный возле дерева эко». Будучи детьми, мы часто играли вместе, и с тех пор я знаю Кэко лучше всех знакомых его. В двенадцатилетнем возрасте прирезал он самым обычным ножом громадного леопарда, однако никому не рассказал о своем удивительном подвиге. Когда туша леопарда истлела, Кэко выломил из его скелета берцовую кость и был прозван за это Кэко-с-костяной-дубиной. Вскоре после смерти моего отца скончался и воспитатель Кэко, а когда я отправился первый раз в Лес Тысячи Духов, Кэко решил поохотиться на диких зверей в Глухоманном лесу. Дремуч и страшен Глухоманный лес, а тамошние звери превосходят свирепостью даже хищников из Леса Тысячи Духов; однако Глухоманные духи далеко не так опасны, как гомиды.

Между тем знакомые охотники, собравшиеся к королю, сказали мне, что Кэко еще не возвратился с охоты, и я задумал разыскать его. Покинув город около двух часов пополудни, я не добрался в тот же день до Глухоманного леса и заночевал у, придорожных кустов, а на другое утро, часов, наверно, в одиннадцать, мне встретился на опушке Кэко — живой, веселый и по-прежнему дружелюбный. Да, это был, несомненно, он, однако я с трудом узнал его в одежде из пальмовых листьев, — и, как вскоре выяснилось, мне выпало явиться к празднику, ибо Кэко устраивал в тот вечер свадебное пиршество по поводу женитьбы на Глухоманной духеве. Увидев меня, Кэко проворно спрыгнул с дерева, подбежал ко мне, и мы сердечно обнялись. После первых радостных восклицаний Кэко вкратце поведал мне о своих приключениях и сказал, что слышал удивительные рассказы про мои похождения в Лесу Тысячи Духов; однако я потребовал, чтобы он подробно описал собственные подвиги, молва о которых проникла в самые отдаленные земли нашего королевства. Много поразительных историй рассказал мне Кэко, и, если б я попытался пересказать их вам, друзья, мы сидели бы у нашего любезного хозяина до будущего года. Как только Кэко завершил свое повествование, принялся за рассказы я, а когда закончились и они, мы снова крепко обнялись, и радость наша была воистину безгранична, ибо мы, два суровых и отважных охотника, нежно любили друг друга.

Однако я, конечно, не забыл о своем намерении и вскоре сказал так: «Кэко, друг моих детских игр и будущих свершений зрелости, разреши мне обратиться к тебе словами древнего присловья!» Кэко окинул меня пытливым взглядом и, убедившись, что я хочу начать серьезный разговор, учтиво ответил: «Я весь внимание, любезный Акара-огун, ибо присловья древности помогают нам глубже осознать новейшую жизнь». Получив этот мудрый ответ, я сказал: «Тебе, надеюсь, известно, Кэко, что, пока человек не убил последнюю вошь, у него под ногтями еще появится засохшая кровь?» — «Известно, Акара-огун», — откликнулся Кэко, и, продолжая беседу, я опять вопросил его, сказав: «Думаю, ты согласен, что, пока мы не одолели все жизненные трудности, нам рано думать об отдыхе? У нас есть множество целей, которые еще не достигнуты, многие подвиги ждут, когда мы их совершим, и немало героических деяний еще потребуется от нас в будущем, чтобы величие нашей страны по достоинству оценили все земные народы. Не было бы радости, да трудности помогли — не было бы важной причины, мы не встретились бы сегодня с тобой. А причина нашей встречи кроется в том, что дружина охотников, многие из которых далеко не так искусны, как ты или я, отправляется через несколько дней в Горний Лангбодо; охотники решили преодолеть опаснейшие трудности, которые неминуемо встретятся им на пути, чтобы наша страна достигла высшего расцвета, и, когда я взвесил в уме наши силы, мне стало ясно, что твое место — среди нас, о могучий Кэко-с-костяной-дубиной. Если же мы откажемся от этого похода, то великий позор падет на наши головы, ибо выявится, что нас волнуют лишь собственные дела, а до нашей страны нам нет никакого дела. Только слабые себялюбцы не заботятся о благе страны, ибо, сколько бы морей ни избороздил корабль, он всегда возвращается к родным берегам, и, сколь бы ни прославились мы на охоте, жить нам придется дома, а благоденствие нашего дома неразрывно связано с процветанием страны. Надеюсь, друг мой, что слова эти не покажутся тебе пустыми и ты серьезно обдумаешь мое предложение».

Краткость — сестра мудрости, дорогие слушатели, и, чтобы не быть многословным, скажу вам сразу же, что Кэко немедленно собрал свое имущество и отправился со мною в путь.

А по обычаям духов Глухоманного леса, будущие супруги должны прожить вместе семь лет, и только потом разрешается им отпраздновать свадьбу. За семь лет они обзаводятся детьми и неспешно привыкают друг к другу, а после этого, если им удалось наладить согласную жизнь, у них совершается Истинная, как говорят в Глухоманном лесу, Свадьба. Если же согласная жизнь им не удается, они мирно расходятся, и мужчина ищет новую жену, а женщина готовит себя для служения другому мужчине. Именно к Истинной Свадьбе и вырядился Кэко, когда я повстречал его на лесной опушке в одежде из пальмовых листьев, ибо он прожил со своею духевой ровно семь лет. И меня очень удивило, что, собираясь уходить, он даже не оповестил об этом жену, хотя бы пока еще и не совсем истинную, — такой поступок показался мне странным и недостойным великого охотника.

А когда жена Кэко все же узнала, что он уходит, она бросилась за нами вдогонку и, настигши нас, опустилась перед мужем на колени, прильнула к его ногам и воскликнула:

— Что случилось, о супруг мой? Чем прогневила я тебя? Каким отпугнула оскорблением? Из-за чего решил ты уйти, безжалостно бросив меня? Разве изменила я тебе? Разве любовь моя остыла? Разве слышал ты хоть раз, что я недостойно веду себя на людях? Разве отвечала я тебе когда-нибудь грубо? Транжирила твое достояние? Раздражала тебя? Объясни мне, в чем ты видишь мою вину! Разве плохо заботилась я о тебе? Или плохо служила гостям твоим? Или была нерадивой хозяйкой? Тщеславилась или гордилась перед тобой? Не помогала тебе в работе? Скажи, о, скажи мне, на что ты разгневался, мой любимый супруг, защитник и повелитель!

Кэко не оставил ее вопросы без ответа и, объясняя ей, в чем дело, сказал так: «Воистину, если жена умеет уберечься от всех тех оплошностей, о которых ты сейчас говорила, она не может разгневать мужа; а тебе, должен признаться, всегда удавалось уберечься от них; больше того, ты неповинна даже в опозданиях с обедами, чем грешат почти все жены на земле. Однако любому деянию предопределено свое время, и, когда суждено грянуть грому, он обязательно грянет. В сумерках задремывают на деревьях листья, во тьме ночной хищники отправляются за добычей, а в назначенный час, или когда мне нужно, я ухожу, и никто не может удержать меня. Поэтому иди своею дорогой, женщина, а я пойду своей. Если ты встретишь достойного мужчину, становись его женой, ибо на меня тебе рассчитывать не приходится — я был здесь временным гостем, и теперь мне пора послужить своей стране, — прощай, женщина, и да сопутствует тебе в жизни удача!»

Выслушав слова Кэко, его жена разрыдалась и опять обратилась к нему с мольбой остаться, однако он сунул меч в ножны, взвалил на плечо дубину и торопливо зашагал по дороге, словно чиновник, опаздывающий на службу. Жена поняла, что ей не удержать его, и надрывно вскричала:

— Так вот, значит, чем отплачиваешь ты мне за доверчивость? Когда тебя охватила страсть, а меня даже не интересовало, есть ты на свете или нет, и я равнодушно отвергала тебя, ты улещивал меня медоточивыми речами, пока я не поверила, что нет мужчины лучше тебя. Я столь безоглядно доверилась тебе, что любовь моя, подобно хмелю, вскружила мне голову и завладела мною, словно неизлечимая болезнь. Меня тошнило от еды, когда ты был далеко, и мутило от воды, если я не видела тебя вблизи; мне бывало мучительно трудно расстаться с тобой, а расставшись и услышав потом твой голос, я бежала туда, откуда он доносился, и бродила рядом, покорно дожидаясь твоего внимания. Мои родители умерли, у меня нет ни сестер, ни братьев, а ты, зная, что заменил в сердце моем всех родичей, зная, что я не могу и шагу ступить без тебя, собираешься уйти, бросив меня на посмешище всем тварям лесным, которые будут с издевкою говорить мне: «Твоя уверенность была воистину непомерна. А что ты скажешь теперь?» Нет, Кэко, я не отпущу тебя… — с этими словами она обняла его колени. — Убей меня, и только тогда ты станешь свободным, да покарает тебя Создатель за горькие муки мои и безвременную смерть!

Наша задержка затягивалась, ибо неистовая женщина явно решила не отпускать Кэко, и он рассвирепел до полного безрассудства. Лицо его исказилось, он выхватил из ножен меч и прорычал: «Теперь-то я понимаю, сестра подлой смерти и мать злобного колдовства, почему древние говорили, что, пока на свете живет лиходей, он сживает со света добрых людей. Однако, прежде чем покарает меня Господь, я покараю тебя, змеиная дочь!» С этими словами Кэко рубанул жену мечом, и, почти распавшись на две части, она ткнулась лицом в землю, выкрикнула последний раз имя мужа и отправилась на тот свет. Ничего ужаснее я, пожалуй, не видывал: жена, уносящая в могилу имя убившего ее мужа, ужаснет кого угодно.

Кэко, впрочем, остался вполне спокоен, и мы двинулись к дому. Ночь нам обоим пришлось провести у меня, ибо своим домом Кэко еще не обзавелся, а наутро я встретился с королем, и мы определили, когда дружина охотников отправится в путь — на девятый день после нашей встречи.

Семь свободных дней мы превратили с Кэко в непрерывно длящийся праздник, ибо многие наши друзья-охотники вернулись из леса, и мы, конечно, навестили каждого; пальмовое вино лилось рекой, и всякий раз, когда разговор заходил о Кэко и его жене, друзья подшучивали над ним, говоря: «Убей-меня-муж-мой — не так ли звали жену твою, досточтимый Кэко?»

Неделя упорхнула в прошлое, словно стайка стремительных птиц, а на восьмой день мы прекратили празднество, хорошенько отдохнули, упаковали охотничье снаряжение и в девять часов легли спать, чтобы встать поутру как можно раньше. Превосходно выспавшись, мы поднялись на рассвете, позавтракали толченым ямсом и в половине девятого были уже у короля, который ждал нас, восседая на троне в парадном дворе; на короле была праздничная одежда, а вокруг трона стояла плотная толпа знатных горожан. Один или два охотника немного опоздали, но к десяти часам утра вся наша дружина уже была в сборе. О друзья мои! Недаром говорится, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — у меня не хватает слов для рассказа, когда я вспоминаю, как величаво, необычно и внушительно выглядела наша дружина! Под благоговейными взглядами провожающих выстроились перед королем охотники в походной одежде; на некоторых были брюки, кое-кто явился в набедренной повязке, но под охотничьим плащом у каждого висела на плече сумка для дичи, а ружья свои охотники заговорили от осечек и усилили их бой родовыми амулетами и магическими наговорами.

Обо всех охотниках нашей дружины рассказать невозможно, друзья, однако нескольких, самых опытных и отважных, я вам все-таки постараюсь представить. Их было семеро, считая и меня. Мы выстроились перед королем в одну шеренгу, и я буду описывать нас по порядку, начавши слева. Первым стоял Кэко-с-костяной-дубиной, но его историю вы уже знаете. Рядом возвышался Имодойе, мой дальний родственник со стороны матери. В десятилетнем возрасте его унес к себе Ураган, и семь долгих лет прожил Имодойе в жилище Урагана, питаясь исключительно сладким перцем. Он прекрасно владел магией, знал множество заклинательных наговоров, был опытен и умен, а его охотничья слава гремела по всему королевству. За эти качества ему и дали имя Имодойе, что значит Многоопытный Мудрец. Третьим в шеренге стоял я. Четвертым — Олохун-ийо, или Прекрасный. Не было на земле мужчины красивее, чем он, а в искусстве пения и барабанной музыки решительно никто не мог с ним соперничать. Когда он играл на барабане, воздух туманился от счастья и клубы тумана неистово плясали под переливчатые барабанные трели, а когда пел, с его губ вспархивали радужные кольца пламени; из мелодий же он почитал своими любимыми мелодии заклинаний. Пятым был Элегбеде-одо. Он родился в семье людей, однако вскормили его лесные звери, ибо он появился на свет с тремя глазами — два, как у всякого человека, впереди, а один сзади, на затылке, — и мать испугалась растить такого ребенка. Она отнесла его в лес и оставила на поляне, а после ее ухода мальчика подобрали бабуины и воспитали вместе со своими детенышами, так что он вырос удивительно крепким. Когда ему минуло пятнадцать лет, он вернулся к людям, однако нрав у него был невероятно буйный, ибо он во многом походил на своих приемных родителей, — поэтому-то горожане и дали ему имя Элегбеде-одо, в честь праотца бабуинов. Он поступил на службу к королю, и тот купил ему ружье, чтобы назначить его королевским охотником. Элегбеде-одо понимал язык зверей и птиц, а силой отличался львиной, и, если кто-нибудь наносил ему удар кулаком или даже пинал его ногой, он этого просто не замечал; да и железным прутом, даже если бы удар пришелся ему по голове, свалить его на землю было нелегко. Шестого в нашей шеренге звали Эфоийе, и пришел он к нам из чужих краев, когда услышал молву о походе охотников к Лангбодо; а до этого я ни разу его не встречал. Эфоийе был редкостно метким лучником, и, хотя его трудно было отличить от обычного человека, происходил он из рода птиц, так что на теле у него росли не волосы, а крохотные перья, и он тщательно выщипывал их, чтобы избежать насмешек; в одежде, впрочем, он решительно ничем не отличался по внешнему виду от человека. Да и крыльями своими Эфоийе пользовался очень редко — главным образом на охоте, когда ему грозила неминуемая гибель. Стрелы из его лука попадали в цель безошибочно, и, даже если зверь таился за кустами, он приказывал стреле настичь его, и та, выполняя приказ хозяина, отыскивала не только зверя, но и самое уязвимое место на теле его. И все же Эфоийе не всегда мог легко расправиться со своими противниками, ибо ему разрешалось выпустить лишь семь стрел в день — таково было условие Небесного Кузнеца Сокоти, который подарил когда-то лук его отцу; а если это условие не выполнялось, безудержный гнев Сокоти сокрушительно обрушивался на владельца лука. Седьмым среди нас был Арамада-окунрин, или Чудодей-навыворот, удивительный человек, неизменно замерзающий под палящими лучами солнца или даже в огне и страдающий от жары на морозе, ибо все у него в жизни шло наоборот обычному.

Короче говоря, из нас составилась весьма необыкновенная дружина, и, когда король сказал нам свое напутственное слово, Имодойе обратился с речью к толпе провожающих.

— Уважаемые сограждане (так начал он свою речь), нам очень приятно, что вы пришли нас проводить, ибо, вспоминая сегодняшний день, мы будем ощущать на чужбине вашу дружескую поддержку, и наша решимость, наша уверенность в победе не ослабнет, когда мы встретим на пути опасные препятствия. Без причины даже тонкая веточка не ломается, а тем более не собирается без причины дружина, — мы отправляемся к Горнему Лангбодо не ради славы или почестей, а по велению нашей страны. Как бы ни были приветливы чужедальние земли, дома человеку лучше, чем на чужбине, — как бы приветливо ни принимали нас в дальних странах, мы всегда будем помнить отчие земли. Если человек родился в маленьком городке, он все равно привязан к нему душой; если этот городок непригляден и неопрятен, человек все равно любит его всем сердцем; если наш народ отстал от других, так что сограждане наши не приобщились к цивилизации, мы все равно почитаем их своими собратьями и сообща отвечаем за свой отсталый народ, ибо лишь нам самим дано определять судьбу его, очищать от скверны и выводить в цивилизованную жизнь. Только уроды и спесивые идиоты отрекаются от родины и родного народа — так утверждает наше нынешнее присловье, и мудрость его подобна мудрости древних речений. Мой опыт подсказывает мне, что мы отправляемся в опаснейший поход: сквозь яростные несчастья и неистовые горести предстоит прорываться нам на пути к Лангбодо, из огня в холод, а из холода в полымя, — вот какими вехами отмечена наша будущая дорога, и далеко не каждый из нас вернется домой. Не забывайте же тех, кто в пути, — и благодарность путников поможет вам жить. Мы оставляем на родине родных и друзей, дома и всякое домашнее имущество, — позаботьтесь о нашем достоянии, и, если мы вернемся, нас всех ждет радость встречи на земле, а если не вернемся, то встретимся в небесах.

Когда Имодойе умолк, женщины разрыдались, а мужчины чуть не расплакались, однако он быстро повернулся к нам и сказал:

— Друзья мои и спутники в будущем походе, укрепите дух свой и приготовьтесь мужественно встретить лишения на пути. Подумайте, какая слава ждет себялюбца, не желающего послужить родине? Чем восполнит гуляка праздный нехватку мужества в сердце своем? Помните, друзья, что голова ленивца не стоит мизинца истинного мужчины, и, едва ленивец прекратит самовосхваления, людям откроется его пустота, а мужеству не нужны славословия, ибо оно заметно без всяких слов. Отчего же столь мрачны ваши лица, друзья? Разве не готовы мы выполнить наш долг?

Речи Имодойе благотворно действовали на людей — наша решимость мгновенно окрепла, и мы воскликнули в один голос:

— Пора отправляться, ибо мы готовы исполнить свой долг!

С этими словами пустились мы в путь, а провожающие безмолвно последовали за нами. Вскоре, однако, они разошлись по домам, и на дороге вместе с нами остался только древний старик; он окликнул нас и сказал так: «Выслушайте меня, молодые храбрецы! Самый опасный враг для спутников — их собственные разногласия. Вы прекрасно знаете, что поднять очень тяжелый груз можно лишь обеими руками, а для искусной работы нужны все пять пальцев, поэтому опасайтесь раздоров, и да будут все решения ваши общими. А чтобы не потерять мужества в пути, вам надобно забыть о родичах своих и друзьях, выбросить из головы думы о доме и помнить лишь о цели вашего путешествия. Когда свирепые хищники захотят сожрать вас, убейте их и съешьте за общей трапезой; когда враждебные духи начнут вредить вам в пути, гоните их без всякой пощады, а оставшись наедине друг с другом, обсудите сообща свои дальнейшие планы и выполняйте их потом без лишних разговоров. Если вам удастся последовать моим советам, вас ждет удача; если же вы отвергнете их, то вскоре вам придется с раскаянием воскликнуть: “Зачем отвергли мы советы доброжелательного старика?!”» Сказав так, старик отправился восвояси, и сопровождали его только собственные слезы искреннего сочувствия нашей нелегкой судьбе.

Я не буду рассказывать сейчас про путешествие через Лес Тысячи Духов — хотя когда-нибудь потом, улучив свободный часок, мы, быть может, поговорим и об этом, — однако мне хочется все же упомянуть в двух-трех словах про королевство гомидов, похожих на людей, которым правил мой добрый друг. Вы, конечно, помните, что я трижды спас его от смерти, выбравшись второй раЗ на охоту в Ирунмале? Так вот, мы завернули к нему на пути в Лангбодо, и он принял нас очень дружелюбно, а когда мы собрались уходить, щедро снабдил нас провизией. Ему, между прочим, было приятно рассказать мне перед расставанием, что его любимая собака — подарок Сокоти, — которую я будто бы украл, как утверждали мои враги, благополучно нашлась, ибо они ее и спрятали, чтобы восторжествовать надо мной.

Одолев злокозненные дебри Леса Тысячи Духов, мы поспешили в Лангбодо, и тут с нами произошло одно достопамятное событие. А дело было так. Внезапно мы обнаружили, что окружены со всех сторон непролазной даже для самой крохотной мыши чащобой — не только дороги, но и слабого просвета не удавалось нам разглядеть между тесно сомкнувшимися древесными стволами, — вокруг нас как бы выросла сплошная стена. Мы попытались прорубиться сквозь эту стену из могучих деревьев, но подрубленные стволы не падали на землю, ибо упасть им было некуда, а мгновенно срастались опять, и в конце концов мы покорились нашей участи, решив, что нам суждено безвременно и бесславно погибнуть. Уныло прошло два дня, и без всяких изменений начался третий; зато когда солнце стало клониться к закату, мы увидели двух птиц — они перепорхнули нашу крохотную поляну и сели на ветку ближайшего к нам дерева. Кэко вскинул ружье, однако Элегбеде-одо знаком остановил его и чутко прислушался к птичьему щебету, а немного погодя застрелил одну из птиц сам. Не надо забывать, друзья, что Элегбеде понимал язык лесных жителей — именно поэтому он и остановил Кэко. Оказывается, убитая птица рассказывала — до того, разумеется, как Элегбеде убил ее, — что мы попали в ловушку из-за Кэко, ибо ни в чем не повинная жена его, которую он зарубил, воззвала к небесам о мщении, и Бог не выпустит нас на волю, пока мы не принесем ее, эту самую птицу, в жертву, чтобы искупить тяжкое преступление Кэко, — вот почему Элегбеде застрелил именно ее. Тщательно выпотрошив убитую птицу, мы наполнили ее, как требовали наши обычаи, пальмовым маслом, а потом положили на плоский камень под высокое дерево. Сердце Бога смягчилось — не из-за птицы, а потому, что мы показали свое смирение перед Ним, — и Он пробудил во мне спасительную мысль, или, верней, воспоминание о женщине, которая вызволила меня из-под земли, когда мы провалились туда вместе с Агбако.

И вот я вынул из охотничьей сумки колдовские благовония, разжег небольшой костер, высыпал благовония в огонь и воззвал к этой доброй женщине. Когда она вышла на поверхность из бездонных недр земных, я сказал своим спутникам так: «Видите? Эта женщина однажды спасла меня от лютой смерти, и зовут ее Сподвижница». А когда она приблизилась к нам и спросила: «Какая беда постигла тебя, Акара-огун?», я объяснил ей, что вот уже третий день не можем мы выбраться с поляны, окруженной по воле Господа стеной деревьев, и что запер нас тут Господь за преступление Кэко, но мы уже принесли искупительную жертву, подслушав благодаря Элегбеде-одо разговор двух птиц.

Сподвижница ничуть йе удивилась и повелела нам следовать за собой. Мы исполнили ее повеление, и она уверенно пошла вперед, и стена деревьев расступилась перед ней, и вскоре мы оказались на дороге, а Сподвижница исчезла.

Обрадованные до самого полного счастья, мы немедленно пустились в путь, однако не прошло и двух часов, как стало темно, ибо наступила ночь, и мы легли спать. На рассвете, едва кукушка возвестила нам восход солнца, мы поднялись, позавтракали и отправились дальше; погода была великолепная, и мы шагали вперед, пока в половине одиннадцатого часа дорогу нам не преградил гигант по имени Эру, что значит Ужас.

И недаром звали так преградившего нам дорогу гиганта, ибо он внушал ужас всем живым существам, поскольку у него было четыре головы, навечно повернутые к четырем странам света, куда бы ни направлял он стопы свои: человеческая, но с выражением зверской жестокости в чертах лица, обращенная на восток; львиная, с огоньками лютой недоверчивости в желтоватых глазах, обращенная на запад; змеиная, с раздвоенным язычком между парою ядовитых клыков по бокам, обращенная на север; и рыбья, с языками пламени изо рта, обращенная на юг. Неисчислимое количество скорпионов гнездилось в его волосах, мириады удавов живыми ожерельями радужно расцвечивали ему шею и грудь, а вокруг него вилась туча ядовитых ос и кровососущих шершней. Когда он приблизился к нам, в кронах деревьев зашуршал ветерок, и мы услышали шепотно шелестящее шипение: «Ужас да вскружит головы непокорным, ибо се грядет грозный воин Творца, дабы смирить гордыню ослушников Его». Воистину гигант этот оправдывал свое имя, и, заметив нас, он выжидающе остановился. Навстречу ему из рядов наших вышли Элегбеде и Кэко, чтобы сразиться с ним, однако их отогнали осы и шершни. Многажды пытались они приблизиться к ужасному гиганту и всякий раз отступали перед шершнями и осами. Тогда обратились мы за советом к мудрецу Имодойе, и он посоветовал Олохуну-ийо спеть песню — не боевую, а мирную, чтобы сердце гиганта смягчилось и он пожалел бы нас. Олохун-ийо не заставил себя упрашивать и запел о том, как Бог сотворил мир — небеса и землю, — а затем и человека, чтобы иногда по-дружески навещать его, однако, отвращенный человеческой греховностью, навеки оставил мир сей, и теперь люди смиренно стараются не грешить в надежде, что Бог снова явится на землю. В песне говорилось, что препятствовать совершению добрых дел может лишь закоренелый грешник, что грешнику, по словам Бога, лучше быть ввержену с жерновом на шее в океан, чем продолжать грешные деяния свои, что мы отправились в путь ради блага страны, что нам встретилось на пути множество трудностей, однако Бог избавил нас от них, как, быть может, избавит и сейчас, ибо наша цель — благоденствие страны и народа — угодна Богу, и мы уповаем в смирении нашем только на него.

В сладкозвучное пение свое Олохун-ийо подспудно вплетал заклинательные мелодии, на что был великий мастер, и вскоре Эру обратился в бегство. Так победили мы четырехголового гиганта, неуязвимого для пуль и стрел, мирной песней, доказав лишний раз, что на добро мир неизменно откликается добром и оно преодолевает любые преграды, а зло порождает лишь зло и крайне редко способствует успеху задуманного дела.

Теперь нам ничего не препятствовало идти дальше, и мы шли до заката, а когда кукушка отметила грустным кукованием наступление ночи, каждый из нас положил свою походную ношу на землю — кто под кустом, кто возле дерева, кто у дороги, — и мы спокойно уснули. Бог был так добр, что ночью нас никто не потревожил, и на рассвете мы с новыми силами пустились в путь.

Около восьми часов по утреннему времени мы беспрепятственно подошли к незнакомому нам городу и увидели на воротах объявление, в котором говорилось:

Страус — властитель над птицами,

и он же — отец птиц;

Создатель не наложил запрета

на убийство птиц для еды:

ради продолжения жизни

птицу убить не грех,

однако ради забавы