Вечный ястреб

– Я не знаю, хочу ли быть горцем.

– Узнай сначала, к чему это тебя обязывает, а потом уж решай.

* * *

Ночью Гаэлен проснулся с криком, в холодном поту.

– Что, что такое? – Оракул прибежал к нему со своего топчана и ласково гладил его лоб, откинув назад влажные волосы.

– Аэниры. Мне снилось, что они явились за мной.

– Не бойся, Гаэлен. Они завоевали нижние земли, но сюда не придут – пока. Поверь мне, тебе ничего не грозит.

– Они взяли город, смяли ополчение. За каких-то полдня.

– Тебе еще многое предстоит узнать, мальчик, о войне и о воинах. Да, твой город пал, как другие города до него. Но мы здесь в городах не нуждаемся. Наша крепость – горы, стены ее уходят за облака. Горцы не носят блестящих панцирей, не устраивают парадов. Поставив горца рядом с низинником, ты увидишь двух человек – и будешь неправ. Один как хорошо натасканный, хорошо кормленый пес. Он гладок и громко лает. Другой – как волк, поджарый и смертельно опасный. Он не лает, он убивает молча. Аэниры еще долго сюда не сунутся, ты уж поверь.

Проснувшись, Гаэлен нашел на столе выпеченную на меду и солоде булку и кувшин козьего молока, а в миске овес, сушеные яблоки и дробленые орехи. Оракул куда-то исчез.

Сквозь повязку на боку проступило немного крови, но Гаэлен не стал обращать на это внимание и поел. Сухой овес не шел в горло, тогда он накрошил в смесь булку, и дело пошло веселей.

После сытного завтрака он вышел из пещеры к текущему вниз ручейку и умылся на белых камнях, стараясь не намочить бинты на глазу. Хотелось бы прогуляться немного, но где там – он и до ручья-то еле дошел. Он сел на плоский камень и стал смотреть на долину.

Рядом с ее безмятежным покоем события в Атерисе представлялись еще более ужасными. Гаэлен вспомнил, как дрались за пищу вороны, сидя на толстом Леоне.

Свирепость аэниров не удивляла его. Они такие же люди, как все, а Гаэлен за свою жизнь убедился, что от людей ничего хорошего ждать не приходится. По большей части они жестоки, черствы или равнодушны. Их основные черты – жадность и злоба. Жить – значит страдать: мерзнуть зимой, жариться летом, мокнуть и трястись в дождь. Тебя бьют за то, что ты голоден, ругают за то, что одинок, дразнят за то, что родился вне брака, презирают за то, что сирота.

Жизнь дана не на радость – это враг, с которым надо биться без передышки.

Старик тоже, вероятно, с ним не просто так нянчится: этот Касваллон наверняка платит ему.

«Как поправлюсь, сбегу на север, – решил Гаэлен. – Найду город, который аэниры еще не разграбили, и снова примусь воровать». А когда вырастет и возмужает, он возьмет жизнь за горло и вытрясет из нее все, что захочет.

Он так и заснул на солнышке, мечтая о будущем. Оракул нашел его там, отнес обратно в пещеру, уложил и накрыл медвежьей шкурой. Мех не утратил еще густоты и блеска, хотя с тех пор, как Оракул убил этого зверя, минуло уже тридцать лет. Они сразились весной, в такой же вот ясный день…

…Старик усмехнулся. Тогда он звался Каразисом, лордом-ловчим Фарлена, и силой превосходил многих. Он убил медведя коротким мечом и кинжалом, а зверь чуть насмерть его не задрал. Каразис так и не узнал, с чего медведь напал на него. Горные медведи обычно сторонятся человека. Быть может, Каразис подошел слишком близко к его берлоге, а может, зверь захворал и обезумел от боли.

Так или иначе, он вдруг выскочил из кустов и стал на дыбы. Каразис в тот же миг метнул ему в грудь охотничий нож, а следом пришла очередь меча и кинжала. Бой был кровавый и длился недолго. Медведь обхватил врага лапами, запустил ему в спину когти. Человек двумя руками налег на кинжал, ища сердце в мохнатой туше, и вскоре нашел.

Теперь повелитель горных лесов согревает своей шкурой детей, а величайший из фарленских воинов постарел и зовется Оракулом.

– Время одурачивает нас, – тихо молвил старик, глядя на спящего мальчика. Красивый парнишка. Крепкий костяк, сильный подбородок. Огненно-рыжая грива отливает золотом, и такие же золотые искорки таятся в темных глазах. – Ты разобьешь немало сердец в свое время, сынок.

– Сердец? – пробормотал Гаэлен, зевнул и сел. – Прости, я не расслышал.

– Ничего. Старики вечно говорят сами с собой. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Сон от многого лечит, особенно когда ты потерял много крови.

– Здесь так спокойно. Обычно я столько не сплю, даже когда заболеть случится. Помочь тебе чем-нибудь? Я не хочу быть обузой.

– Ты не обуза, молодой человек. Ты гость. Понимаешь, что это значит?

– Нет.

– Это значит, что ты друг, который остановился под моим кровом. – Старик положил руку на плечо мальчику. – И ничего мне не должен.

– Касваллон тебе платит, чтоб ты ходил за мной, – отстранился Гаэлен.

– Нет, не платит. И не заплатит, разве что оленью ногу принесет или мешок овощей. – Оракул подбавил поленьев в огонь. – Топить весной – лишний расход, но в пещере холодно, а кровь меня больше не греет.

– Славно, когда тепло. Люблю смотреть на огонь.

– А рубка дров от ломоты хорошо помогает. Ну, что ты хотел бы узнать?

– О чем узнать?

– Обо всем.

– Расскажи мне про кланы. Откуда они взялись?

– Ты правильно выбрал. – Оракул сел около топчана. – Кланов теперь больше тридцати, но вначале был только один – Фарлен. Наши предки пришли в Друин за своим вождем Эарисом больше шестисот лет назад, спасаясь от какой-то войны у себя на родине. Они обосновались в этой долине, что под нами, и еще в двух, к востоку отсюда. Фарлены процветали и множились, но потом начались раздоры, и несколько семей вышли из клана. После недолгой борьбы они основали свои селения и назвались Паллидами, что на древнем языке значит «искатели новых путей». В последующие годы от старого клана отпочковались Хестен, Лода, Дунильд и прочие. Между кланами начались войны. В последней, что была лет сто назад, погибло шесть тысяч воинов, но могучий король Железнорукий положил ей конец. В своей мудрости он даровал нам Игры.

– Игры? Какие такие игры?

– Состязания. Стрельба из лука, сражение на мечах, бег, прыжки, вольная борьба. Все кланы участвуют в них. Игры начинаются в Летнюю Ночь, длятся две недели и завершаются Праздником Ворла. В этом году ты увидишь их и никогда уже не забудешь.

– И призы есть?

– Победить на Играх – большая честь, она-то и есть главный приз. – Старик весело прищурил голубые глаза. – Ну, и мешочек с золотом тоже. В прошлом году Касваллон получил золото за стрельбу. Столь меткого лучника эти горы еще не видывали.

– Расскажи мне о нем.

– Касваллон, – засмеялся старик. – Все дети просят рассказать им о Касваллоне. Будь Касваллон ласточкой, он не улетел бы в теплые края и остался бы посмотреть, что такое северная зима. Кто из людей способен хоть что-то о нем рассказать?

– Он воин?

– Разумеется, как и большинство наших мужчин. Он неплохо владеет мечом и ножом, но есть другие, которые умеют это лучше. Он превосходный охотник и хороший проводник.

– Ты любишь его?

– Люблю ли? Да, хотя он меня бесит. Не знаю, как его терпит жена, но Мэг сама не из тихих. – Оракул налил в две чаши воды и дал одну Гаэлену. – Вот тебе, к слову сказать, одна история о молодом Касваллоне. Три года назад, на Играх, он влюбился в паллидскую девушку, дочь их лорда-ловчего Маггрига. Этот Маггриг могучий воин. Нрав у него вспыльчивый, и Фарленов он ненавидит пуще всего на свете. При одном только упоминании нашего клана у него вскипает кровь и темнеет лицо. Представь же себе ярость этого человека, когда Касваллон посватался к его дочери. Люди, бывшие рядом, клянутся, что у Маггрига жилы на висках едва не полопались, сама же Мэг одарила искателя презрительным взглядом и прогнала прочь. Касваллон молча стерпел оскорбления, которыми осыпали его Паллиды, поклонился и ушел, а час спустя выиграл состязание лучников. Многие думали, что тем дело и кончится. – Оракул распрямил спину, добавил в очаг дров и подлил себе воды.

– Что же было дальше? – нетерпеливо спросил его Гаэлен.

– Дальше? А, да. Извини, мой мальчик, я порой забываю, о чем шла речь. Так вот. Многие из Фарленов сочли его поступок веселой шуткой. Мэг было почти двадцать лет, и она слыла старой девой, равнодушной к мужчинам.

Два месяца спустя, ночью, Касваллон пробрался мимо паллидских дозоров в деревню Маггрига и влез по стене дома в горницу Мэг. Перед самым рассветом он разбудил девушку, заглушил ее крик поцелуем и ушел в лес. Пятьдесят резвейших паллидских бегунов устремились за ним в погоню, но он обогнал их всех и вернулся домой без единой царапины.

Гневу Маггрига не было предела, ибо молодой Фарлен оставил у него в доме рваные штаны, поношенную рубашку и заготовки новых башмаков, выкроенные из кожи. Все горные селения смеялись над этим, а Маггриг исходил злобой. Надо тебе знать, Гаэлен, что старую одежду оставляют жене для починки, а кожу – для шитья башмаков. Притом Касваллон провел ночь в ее спальне, и это значило, что никто другой уже не возьмет ее в жены.

Маггриг поклялся, что Касваллон поплатится головой. Паллидские охотники караулили Касваллона целыми днями, но еще через три месяца настала зима, и горы сделались непроходимыми. И вот, когда старшины клана праздновали самую длинную ночь в году, дверь их общинного дома распахнулась, и вошел Касваллон – весь в снегу, с сосульками на бороде.

Медленно пройдя между столами, он остановился перед Маггригом с дочерью, улыбнулся и спросил: «Что, женщина, починила мои штаны и рубаху?»

«Починила, – отвечала она. – А ты где пропадал столько времени?»

«Дом наш строил, где же еще».

Много бы я дал, Гаэлен, чтобы увидеть в ту ночь лицо Маггрига. Свадьба состоялась на следующее утро, и почти всю зиму молодые прожили у Паллидов. Касваллон и думать не мог увести с собой Мэг в эту пору: восточный склон Хай-Друина, по которому он поднялся, и летом труден, а зимой грозит гибелью. Ну что, теперь Касваллон из Фарлена стал понятнее для тебя?

– Нет, – признался мальчик.

– Оно и неудивительно, – снова засмеялся старик. – Помни, однако, эту историю – с годами она поможет тебе понять. Теперь снимай рубаху, я посмотрю твою рану.

Оракул осторожно срезал бинты и ощупал длинными пальцами швы, покрытые запекшейся кровью. Гаэлен скрипел зубами, но не стонал. Громадный синевато-желтый кровоподтек охватывал все его бедро вплоть до ребер и поясницы. Рана уже затянулась, но по краям проступал гной.

– Об этом не беспокойся, – сказал Оракул. – Твое тело изгоняет из себя дурную материю, ничего больше. К середине лета побежишь на Играх с другими мальчишками.

– Но рана, по-моему, стала шире, чем раньше. Мне она запомнилась как круглая дырка.

– Такой она и была, с обеих сторон. Но круглые раны, видишь ли, заживают плохо. В середке у них всегда остается глазок, который никак не желает затягиваться. Поэтому я их надрезал. Поверь мне, мальчик, я знаю толк в ранах. Сам немало натерпелся от них. С твоими все обстоит хорошо.

– А глаз? – Гаэлен потрогал повязку.

– Скоро и это узнаем.

Мэг уложила ребенка в колыбель, укрыла белым шерстяным одеяльцем. Провела пальцами по темному пушку на его головке, шепотом прочитала молитву, охраняющую младенческий сон. Красивый у них малыш: глаза зеленые, как у отца, на щеках ямочки, как у матери. Завтра в гости ожидался дед, и Мэг втайне радовалась тому, что мальчику и от Маггрига кое-что досталось: круглая голова, широкие скулы. Неистовому лорду-ловчему это будет приятно. Мэг знала, что под суровым обличьем вождя и воина скрывается добрый, обожающий детей человек.

Дети в отличие от взрослых нисколько его не боялись. Они карабкались на него, радостно визжали, слыша его леденящие кровь угрозы, и таскали за рыжую бороду. Маггриг всегда мечтал о сыне, но ни разу не заставил дочь почувствовать себя виноватой и не попрекнул жену за то, что она сумела родить ему одну только Мэг.

Мэг любила его.

Услышав на дворе стук топора, она выглянула в северное окошко. Касваллон, голый до пояса, заготавливал дрова на зиму. Если посвящать этому один час ежедневно, к осени у дома вырастет поленница шириной в три шага, длиной в тридцать, высотой с рослого мужчину. Дрова нужны не только для топки очага: они защищают северную стену от ветра всю долгую зиму.

Касваллон завязал волосы на затылке, мускулы у него так и играли. Мэг с усмешкой облокотилась на подоконник. Не может, чтоб не покрасоваться – даже дрова и те рубит, как напоказ. Топор у него, идя вниз, каждый раз делает полный оборот, глаз не отведешь от такого зрелища. Таков Касваллон во всем, и делает он это не для кого-то, а для себя. Спасаясь от скуки, он вносит размах и красоту в самые будничные дела.

– Жаль, что на Играх за это призов не дают, – заметила Мэг, когда топор развалил последнюю на сегодня плашку.

– Вот, значит, почему мой завтрак опаздывает, – ухмыльнулся в ответ ее муж. – Глазеешь, никак налюбоваться не можешь. Печален был тот день, женщина, когда ты своими чарами отняла меня у фарленских невест.

– Да на тебя только чужая бы и позарилась – та, что не слыхала о твоих холостяцких проделках.

– Язычок у тебя как бритва, но от дочери Маггрига иного ждать не приходится. Как думаешь, найдет он наш дом?

– Отчего бы ему не найти?

– Всем известно, что Паллиды без карты от лежанки до стола не дойдут.

– Скажи это Маггригу, и он пригвоздит тебя за уши к косяку.

– Раз так, непременно скажу. – Касваллон взял с низкой ограды свою замшевую рубашку.

– Не вздумай! Ты обещал не сердить его, помнишь?

– Тихо, женщина. Я всегда держу слово.

– Как же! Ты, к примеру, обещал заделать вот эту самую раму, чтоб из окна не дуло.

– Язык у тебя – что ивовый прут, а память, как у раненой гончей собаки. Займусь этим после завтрака – если завтрак, конечно, все-таки будет.

– Бывает ли такое время, когда вы не лаетесь? – Из-за дома, опираясь на посох, вышел Оракул. – Хорошо еще, что вы построились вдали от соседей.

– А как ты умудряешься всякий раз приходить в то самое время, когда еда поспевает? – с улыбкой отбрила Мэг.

– Это черта всех старых охотников.

Мэг подала мужчинам горячую овсянку в деревянных мисках, нарезала толстыми ломтями ржаной хлеб, поставила на стол солонку. Принесла из кладовой свежесбитое масло и густое ягодное варенье, села на свой стул у огня и стала довязывать распашонку для малыша.

Мужчины молча поели. Касваллон, отодвинув миску, спросил:

– Как там парнишка?

Мэг подняла серые глаза от вязания. Слух о спасении мальчика разошелся уже по всему Фарлену. Горцы, зная Касваллона, не удивлялись этому. Сама Мэг тоже не удивлялась, но беспокоилась. Доналу, их сыну, всего-то четыре месяца, а ее неугомонный муженек взял и завел себе другого, намного старше.

– Он сильный и поправляется с каждым днем, – ответил старик. – Но жизнь была с ним сурова, и он всех в чем-то подозревает.

– В чем именно?

– В самых дурных намерениях. Он сирота, и ему приходилось воровать, когда он жил в городе. Тяжело ребенку расти без любви, Касваллон.

– Без любви всем тяжело. Но он полз чуть ли не два часа, несмотря на свои раны, и заслуживает того, чтобы начать новую жизнь.

– Страх перед аэнирами не оставляет его до сих пор.

– Ничего удивительного, я сам их боюсь, – вполне серьезно проговорил Касваллон. – Они кровожадны и возьмутся за кланы, когда победят низинников.

– Знаю, – согласился Оракул, глядя ему прямо в глаза. – Их намного больше, чем нас, и они закоренели в сражениях и убийствах.

– Война в горах – дело иное. Они хорошие воины, но при этом все равно остаются равнинными жителями. Кони не принесут им пользы в зарослях папоротника и на каменных осыпях, а длинные мечи и топоры станут помехой.

– Это верно, но как быть с нашими домами в долинах?

– Надо сделать так, чтобы они туда не прошли, – пожал плечами хозяин дома.

– Вы так уверены, что они нападут? – поинтересовалась Мэг. – Что им здесь может понадобиться?