Вечный ястреб

– Они, как все завоеватели, и других считают такими же, – пояснил Оракул. – В кланах они видят угрозу – опасаются, что мы хлынем с гор на равнину и начнем убивать их. Но время у нас еще есть. Не все нижние армии побеждены, не все города взяты. А после, закончив войну, аэниры привезут свои семьи с юга и примутся строить собственные дома и селения. Даю им на это три года или чуть меньше.

– Ты злой вещун, старик, вот ты кто, – сердито бросила Мэг. Ее хорошее настроение исчезло бесследно.

– Я не всегда был таким, моя девочка. Когда-то я был силен, словно бык, и ничего не боялся. Теперь кости у меня как сухие палки, а мышцы как пергамент, и я побаиваюсь. В свое время Фарлен мог собрать такое войско, что никто не посмел бы сунуться в горы, но мир не стоит на месте…

– Пусть завтрашний день сам заботится о себе, дружище, – сказал Касваллон, положив руку на плечо старику. – Будем мы тревожиться или нет, это ничего не изменит. Мэг верно сказала: незачем предвещать беду. Пошли погуляем, чтобы еда утряслась. Не будем путаться у Мэг под ногами.

Оракул, поднявшись из-за стола, поклонился хозяйке и поцеловал ее в щеку.

– Извини. Обещаю больше не каркать у тебя в доме – во всяком случае, пока.

– Ступай уж. – Мэг встала и обняла старика. – Здесь тебе всегда рады, помни только, что у меня на руках малый ребенок, и не пугай меня.

Посмотрев, как оба идут через пастбище к ближнему лесу, Мэг убрала посуду и вымыла ее в лохани у очага. Приласкала спящего ребенка, поправила ему одеяльце. От прикосновения матери он проснулся, высунул пухлый кулачок, зевнул. Мэг дала ему грудь, замурлыкала песенку. Когда мальчик поел, она прислонила его к себе и стала растирать ему спинку. Он рыгнул так основательно, что мать рассмеялась и сказала:

– Придется нам вскоре заняться твоими манерами. – Она снова уложила Донала в люльку, и он тут же уснул.

На кухне Карен переливала молоко утреннего надоя в каменную баклагу. Прошлой зимой эта девочка осиротела. Ей было всего пятнадцать, замуж она по закону могла выйти лишь через год, и лорд-ловчий Камбил послал ее помогать Мэг в первые месяцы после рождения Донала. Она, собственно, находилась здесь в услужении, но по горному обычаю называлась «дитя гор», и в доме к ней относились заботливо и любовно, как к дочери. Карен не отличалась красотой, но была живой, сильной и расторопной, а частая улыбка делала ее длинное, тяжеловатое лицо милым и привлекательным. Мэг успела к ней привязаться.

– Бет опять молоко зажимает, – сказала Карен. – Наверняка из-за проклятой собаки Болана, которая ее за ногу цапнула. Пусть Касваллон поговорит с ним.

– Уверена, что поговорит. Присмотришь за Доналом, если проснется? Хочу собрать трав к обеду.

– Еще бы не присмотреть! Ты его покормила?

– Да, но от овсяной кашки он, думаю, не откажется, – подмигнула Мэг.

– Горазд покушать, – засмеялась Карен. – А как тот другой мальчик, с равнины?

– Ничего, поправляется. Я скоро. – Мэг сняла с крючка шаль, накинула на плечи и вышла.

Карен подровняла каменные кувшины и отправилась к колодцу помыть ведро. Мэг шла через луг к лесу. Девушка восхищалась ее грациозной, почти царственной походкой, которую не могли скрыть ни плотная шерстяная юбка, ни шаль. Вся Мэг, от черных как ночь волос до стройных лодыжек, воплощала собой все, чего Карен была лишена, но как будто не сознавала своей красоты – за это Карен ее и любила.

А Мэг нравилось ходить в блаженном одиночестве по лесу и слушать пение птиц. Здесь она обретала покой. Касваллон, будучи любовью всей ее жизни, вносил в эту жизнь слишком много сумятицы. Его буйный дух не мог удовлетвориться простой долей земледельца и скотовода. В поисках тревог и опасностей он угонял стада других кланов, проникал на чужие земли, прокрадывался мимо дозоров. Мэг боялась, что когда-нибудь ее мужа схватят и повесят, но как быть – его ведь не переделаешь.

Касваллон в детстве тоже был «сыном гор», рожденным вне брака ветреной девицей по имени Мира. Вскоре после родов она умерла – будто бы от внутреннего кровотечения, но в клане поговаривали, что ей дал яду родной отец. Имени своего любовника она так и не назвала. Касваллон рос в доме старого лорда-ловчего Падриса как названый брат Камбила, но мальчики никогда не дружили.

В семнадцать Касваллон покинул дом Падриса с кинжалом, плащом и двумя золотыми монетами. Все полагали, что он возьмет в аренду клочок земли и будет перебиваться где-то на севере, но он пошел прямиком к Паллидам и угнал быка с четырьмя коровами. У Хестенов он увел шесть коров, из которых трех продал в Атерисе. Через год все охотники чужих кланов выслеживали Касваллона из Фарлена.

Маггриг, паллидский лорд-ловчий, посулил двух племенных быков за его голову, но Касваллон и этих быков украл.

Сородичей-Фарленов поначалу все это веселило, но чем больше Касваллон богател, тем сильнее ему завидовали. Женщины, знала Мэг, обожали его, мужчины же, естественно, терпеть не могли. Три года назад, после смерти Падриса, лордом-ловчим выбрали Камбила, после чего общая неприязнь к Касваллону значительно возросла. Камбил открыто презирал давнего отцовского воспитанника, и многие Фарлены, желая снискать расположение нового лорда, поддакивали ему.

В этом году Касваллон даже в Играх отказался участвовать, хотя как прошлогодний победитель мог принести своему клану несколько лишних очков. Причина, которую он при этом выставил, была еще хуже, чем сам отказ: он, дескать, не мог оставить беременную жену, потому что у нее случилось кровотечение. Он уложил ее в постель и сам исполнял всю бабью работу по дому.

Это окончательно уронило его репутацию в глазах мужчин, но подняло на небывалую высоту в глазах женщин.

Теперь он спас мальчишку-низинника, самым непотребным образом использовав закон гор себе в оправдание. Мыслимо ли применять кормак в подобном случае? Этот закон был принят ради усыновления детей павших воинов, нижнесторонних в клан на его основе никогда еще не протаскивали.

Публично по этому поводу Камбил ничего не говорил и лишь на заседании совета высказал свое отвращение, но Касваллон, как всегда, остался невосприимчив к хуле.

То же самое было, когда он поймал двух хестенских охотников на землях Фарлена. Касваллон избил их своим посохом, но пальцы им не отрезал. Это привело совет старшин в бешенство, как и его женитьба на Мэг – оскорбительная, по их мнению, для всех фарленских девиц.

Касваллон относился к этому с полнейшим безразличием, отчего ярость против него порой перерастала в ненависть.

Мэг все знала, поскольку между Фарленами почти не было тайн, но Касваллон никогда об этом не заговаривал. Он всегда держался учтиво, даже с врагами, и вряд ли кому во всех трех долинах доводилось видеть его вышедшим из себя. Многие почитали это признаком слабости, но женщины, куда более прозорливые в подобных делах, не сомневались в мужестве Касваллона.

Причина, по которой он не изувечил охотников, не имела ничего общего с трусостью, и его друзья находили ее вполне уважительной. А недругам, которых ничто не могло бы удовлетворить, Касваллон попросту и не говорил ничего.

Мэг тревожилась, как бы эта ненависть не довела клан до кровной вражды, но тревоги ее относились к будущему, а у горянки всегда столько дел на сегодня, что отвлечься немудрено. 

2

Гаэлен, не ведая о раздоре, причиной которого стал, медленно разматывал повязку на голове.

С бесконечной осторожностью он очистил веки от запекшейся крови и приоткрыл двумя пальцами глаз. Пещера, на которую он смотрел, постепенно обрела четкость, но осталась подернута розовой дымкой. Гаэлен посмотрелся в серебряное зеркальце. Шрамы на лбу и скуле он встретил невозмутимо, но сам глаз, воспаленный и налитый кровью, делал его похожим на демона.

Оракул выбрил ему макушку, чтобы наложить швы. Волосы уже отрастали, но около шрама сделались совершенно белыми.

В этот миг Гаэлен ощутил, что его страх перед аэнирами рассеивается, как туман поутру, уступая место куда более сильному чувству.

Ненависть овладевала им, наполняя душу жаждой отмщения.

Три недели он провел в пещере и рядом с ней, глядя, как горный дрок наливается золотом от дождей и солнца. Он видел, как тают на горах снежные шапки, видел молодых оленей, выходящих из леса к быстрым ручьям. Бурый медведь вдалеке метил когтями ствол вяза, кролики на рассвете резвились в высокой траве.

Вечерами они с Оракулом разговаривали, сидя перед огнем. Гаэлен усваивал историю кланов, заучивал имена героев. Был Кубрил по прозвищу Черный Засов, первым поднявший великий Ворл-камень; был Григор Огненный Плясун, сражавшийся с врагами в собственном пылающем доме; были Железнорукий и Дунбар. Могучие мужи, горцы.

Не все они, к немалому удивлению мальчика, были Фарленами. Кланы вопреки обоюдной ненависти чтили общих героев.

– Не пытайся пока понять это, – говорил Гаэлену старик. – Мы и сами-то себя с трудом понимаем.

В последний вечер месяца Оракул снял своему подопечному швы и объявил, что тот готов вступить в мир живых.

– Завтра придет Касваллон, и ты решишь, что тебе делать дальше – оставаться или уходить. В любом случае мы с тобой расстанемся как друзья, – торжественно заверил старик.

У Гаэлена свело живот.

– А нельзя ли мне просто еще немного побыть здесь, с тобой?

– Нет, мой мальчик. – Оракул потрепал его по щеке. – Несмотря на удовольствие, которое доставляет мне твое общество, так не положено. Будь готов, потому что Касваллон придет рано, с рассветом.

Полночи Гаэлен не мог уснуть, а потом ему приснился горец с расплывчатым лицом, перед которым он чувствовал себя полным болваном. Горец приказал ему бежать, но Гаэлен увяз ногами в грязи; тогда горец рассердился и ударил его копьем. Мальчик проснулся весь в поту и пошел к ручью мыться.

– Доброе утро. – На прибрежном валуне сидел высокий мужчина в травянисто-зеленом плаще и кожаном камзоле. На груди он носил перевязь с двумя тонкими кинжалами, на боку охотничий нож. Штаны из зеленой шерсти с кожаной шнуровкой до колен плотно облегали ноги. Темные волосы падали на плечи, глаза цветом напоминали морскую воду. Выглядел он лет на тридцать, хотя мог быть и старше.

– Вы Касваллон?

– Верно. – Мужчина встал, протянул руку. Гаэлен быстро пожал ее и отпустил. – Пройдемся и поговорим о вещах, которые близко тебя касаются.

Не дожидаясь ответа, Касваллон повернулся и медленно зашагал к лесу. Гаэлен, потоптавшись на месте, подобрал с камня свою рубашку и пошел следом. Касваллон что-то достал из котомки, оставленной им у поваленного дуба, и уселся на ствол, оплетенный плющом.

Делая все это, он не сводил глаз с идущего к нему Гаэлена. Мальчик, высокий для своих лет, обещал стать еще выше. Восходящее солнце зажгло его волосы золотом, но над свежим шрамом на лбу сквозила серебряная полоска. Рубец на щеке оставался пока красным и вздутым, на левый глаз страшно было смотреть, но Касваллон остался доволен волевым подбородком, прямой осанкой и тем, что парень глядел ему прямо в лицо.

– Я принес тебе кое-что из одежды.

– Мне и своей хватает, спасибо.

– Может, и хватает, но в такой серой изношенной рубахе ходить не годится, да босиком по горам далеко не уйдешь: тут и острые камни, и ежевика. Без пояса с ножом жить опять-таки затруднительно.

– Еще раз большое спасибо. Я расплачусь с вами, как только смогу.

– Как скажешь. Примерь-ка. – Касваллон бросил Гаэлену зеленую шерстяную рубашку с кожаной оторочкой и кожаными накладками на локтях и плечах.

Гаэлен скинул свою серую и натянул эту. Она оказалась ему как раз впору, и таких красивых вещей он никогда еще не носил. Стянув на поясе мешковатые зеленые штаны, он сел рядом с Касваллоном, чтобы зашнуровать их. В завершение горец вручил ему пару мягких кожаных башмаков и широкий белый пояс, на котором висел в ножнах клинок с костяной рукояткой. Башмаки оказались тесноваты, но Касваллон сказал, что они скоро разносятся. Гаэлен обнажил нож, обоюдоострый и загнутый как полумесяц.

– Одна сторона, чтобы резать дерево и скоблить шкуры, вторая для свежевания. Как оружие этот нож тоже неплох. Держи его острым – точи каждый раз перед тем, как спать ляжешь.

Гаэлен нехотя вернул клинок в ножны и подпоясался.

– Зачем вы все это для меня делаете?

– Хороший вопрос, и я рад, что ты начал с него. Вот только ответа у меня нет. Я видел, как ты полз, и восхищался твоим мужеством, пересилившим боль и слабость. Потом ты добрался до леса и тем самым сделался сыном гор. Теперь клан за тебя в ответе – так я толкую закон. Я всего лишь сделал еще один шаг и взял тебя к себе в дом.

– Мне не нужен отец. У меня никогда его не было.

– А у меня уже есть сын, родной сын, только это никакого значения не имеет. По клановому закону я называюсь твоим отцом, поскольку за тебя отвечаю. По закону равнин, если аэниры еще не отменили его, я бы, наверное, считался твоим опекуном. Все это означает, что я должен воспитать тебя и сделать мужчиной. После этого ты, хочешь не хочешь, будешь жить уже сам по себе.

– А как вы собираетесь меня воспитывать?

– Я научу тебя охотиться, сеять, различать приметы. Научу разбираться в погоде и в людях. Научу драться и скажу – что еще важней, – когда это следует делать. А самое главное, научу тебя думать.

– Думать я умею и так.

– Ты умеешь думать как городской сирота и вор. Посмотри вокруг и скажи, что ты видишь.

– Горы и деревья, – не глядя, выпалил мальчик.

– Э, нет. У каждой горы свое имя и своя репутация, а вместе они означают одно – родной дом.

– Это не мой дом. – Гаэлену стало вдруг неуютно в новой нарядной одежде. – Я городской житель и не знаю, выйдет ли из меня горец. Не знаю даже, хочу ли им становиться.

– Что же ты тогда знаешь?

– Ненавижу аэниров. Всех бы их перебил.

– Ты хочешь стать большим и сильным, оседлать вороного коня и совершить набег на селение аэниров?

– Да, хочу.

– Ты готов перебить всех, кто там есть?

– Да.

– Ты прикажешь аэнирскому мальчику бежать, погонишься за ним и вонзишь копье ему в спину?

– НЕТ! – выкрикнул Гаэлен. – Никогда!

– Рад слышать. Ни один горец этого бы не сделал. У нас, Гаэлен, тебе поневоле придется вступить в бой с аэнирами, но я к тому времени покажу тебе, как это делается. И вот тебе первый урок: откажись от ненависти. Она затемняет разум.

– Никогда я не перестану их ненавидеть. Они злобные убийцы и поступают бесчеловечно.

– Не стану спорить, ибо ты видел их в деле. Скажу тебе так: боец должен мыслить ясно и быстро, а действовать сообразно мыслям. Некоторая доля ярости нам полезна, поскольку придает сил, но ненависть глушит все прочие чувства. Она точно конь, который понес и мчится незнамо куда. Однако давай прогуляемся.

В лесу Касваллон стал рассказывать о Фарленах, о Мэг.

– Почему ты взял жену из другого клана? – спросил Гаэлен, когда они сделали привал у ручья. – Мне Оракул рассказывал. Сказал, это показывает, что ты за человек, но я все равно не понял.

– Скажу тебе по секрету, – прошептал ему на ухо горец, – я и сам толком не понимаю. Я влюбился в эту женщину, как только она вышла из своего шатра и попалась мне на глаза. Она пронзила меня, будто стрела, ноги мои ослабли, и сердце орлом воспарило ввысь.

– Она околдовала тебя? – широко раскрыл глаза Гаэлен.

– Точно, околдовала.

– Стало быть, она ведьма?

– Все бабы ведьмы, ибо каждая из них способна порой наводить чары такого рода.

– Ну, меня-то не обморочат.

– Верю. У тебя крепкая голова и стойкое сердце. Я это понял, как только увидел тебя.

– Смеешься?

– Ничего подобного. Этим не шутят.

– Ну хорошо. Если ты знаешь, что она обворожила тебя, почему ее не прогонишь?

– Знаешь, привык я к ней как-то. Она отменно стряпает, хорошо шьет. Вся одежда, что на тебе – ее рук дело. Зачем же бросаться таким добром, сам ведь я нитку в иголку и то не вдену.

– Да, правда. Об этом я не подумал. Как по-твоему, она и меня захочет околдовать?

– Нет. Она сразу поймет, что с тобой это не удастся.

– Ладно, тогда я останусь у тебя… ненадолго.

– Отлично. Приложи руку к сердцу и назови свое имя.

– Гаэлен.