Вечный ястреб

– Если вовремя не уйти на охоту, – подмигнул Касваллон.

– Жаль мне будет, горец, когда тебя сцапают. Вот ей-богу.

Они поторговались, и небольшой кошелек с золотом перешел от Леона к горцу, а тот вручил его своему подручному, молчаливому Арсису.

Теперь Арсис тоже был рядом. Оба они слышали об идущей на юге войне и о невиданной жестокости аэниров. Самой страшной казнью у них был «кровавый орел»: обреченного прибивали гвоздями к дереву и вскрывали ему грудь, распахивая ребра, словно крылья. Сердце и легкие удерживались на месте деревянными распорками.

Раньше Касваллон верил в это только наполовину, но теперь доказательства предстали ему воочию на окровавленных воротах Атериса.

– Возвращайся назад, дружище, – сказал он Арсису.

– А скот?

– И его обратно гони. Покупателей нынче не будет.

– Боги, Касваллон. К чему столько крови? Горожане даже в бой не вступали.

– Не знаю. Расскажи Камбилу о том, что мы видели.

– А ты?

– Я еще здесь побуду.

Арсис кивнул и наискосок побежал по склону.

Аэнирское войско вливалось в город. На равнине у ворот густо лежали трупы. Касваллон спустился чуть ниже, остановившись на кромке леса. Теперь он видел этот ужас во всех подробностях, и гнев холодной глыбой распирал ему грудь. Мясник Леон лежал в луже крови с перерезанным горлом неподалеку от Гаэлена.

Касваллон отвернулся и ушел в лес.

«Я умираю», – в этом у Гаэлена не было никаких сомнений. Спина болела нестерпимо, голова раскалывалась, из левого глаза сочилась кровь. Он лежал тихо, опасаясь, что враг близко. Быть может, аэнир и теперь стоит над ним с копьем или острым мечом.

Он вжимался лицом в мягкую глинистую землю. От горящего города тянуло дымом. Кровь, запекшаяся на ресницах, мешала открыть глаза. Какое-то время он, должно быть, пролежал без сознания – час или больше.

Затем осторожно поднес руку к лицу, протер правый глаз. Левый, который очень сильно болел, он трогать не стал. На взломанных городских воротах висели тела казненных. Воронье уже слеталось клевать мертвецов – две птицы облюбовали лежавшего рядом Леона. Аэниров поблизости не было. Сквозная рана от копья над левым бедром все еще кровоточила.

Гаэлен повернул голову к горному склону, густо поросшему соснами. Сколько времени ему понадобится, чтобы добраться туда? Он попытался встать, но уши наполнил оглушительный гул, и он вновь потерял сознание.

Когда он очнулся второй раз, уже начинало смеркаться. Кровь из бока текла теперь не так сильно, но глаз пришлось протереть опять. Проморгавшись, Гаэлен обнаружил, что отполз от прежнего места шагов на двадцать. Он не помнил ничего, однако кровавый след на земле говорил сам за себя.

Позади пылал город. Аэниры того и гляди снова выедут на равнину. Если они его найдут, то оттащат к воротам и, как старейшинам, вскроют грудь.

Гаэлен пополз к горам, не глядя вперед: боялся, что лишится последних сил, увидев, как далеко еще до спасения.

Он терял сознание еще дважды. На второй раз обругал себя дураком, перевернулся на спину и оторвал от рубахи два лоскута. Постанывая, заткнул ими свои раны. Путь к спасению давался ценой жесточайших мук. В лихорадке Гаэлен вновь переживал ужас вражеского нашествия. Он стащил у Леона цыпленка и улепетывал с рынка, когда вокруг завопили женщины и загремели копыта. Сотни всадников пронзали людей копьями и рубили мечами.

Кругом царил хаос, и Гаэлен забился в амбар, но через некоторое время туда ворвались трое аэниров. Он побежал по переулкам и ушел от погони, однако на площади его заарканили и поволокли из города. Воины в рогатых шлемах, со зверскими лицами, кричали и пели повсюду.

– Поехали на охоту, отец! – крикнул воин с арканом, оказавшись за воротами.

– Уж не этот ли дохляк твоя дичь? – презрительно ответил другой. У этого на шлеме были бараньи рога, лицевой бронзовый щиток изображал скалящегося демона. Гаэлен увидел сквозь щели льдисто-голубые глаза, и его страх перешел в ужас.

– Я заприметил его, когда приходил сюда на разведку, – засмеялся первый. – Он вор и бегает быстро. Спорю, что догоню его раньше, чем ты.

– Тебе только рыбу по плошке гонять, – поддразнил третий, плечистый, с открытым забралом. Глаза сидели на его широком плоском лице, как две голубые бусины, в грязно-желтой бороде виднелись кривые зубы. – А вот я, клянусь Ватаном, его подколю.

– Хвастать ты горазд, а приходишь всюду последним, Тостиг, – не остался в долгу первый.

– Помолчи, Онгист, – проговорил воин в бараньем шлеме. – Ставлю десять золотых, что добыча будет за мной.

– Идет! – Первый нагнулся и перерезал кинжалом веревку. – Давай, парень, беги!

Гаэлен на бегу подобрал камень, швырнул, и желтобородый Тостиг кувыркнулся с коня.

Потом копье ударило его в спину, перед глазами сверкнула сталь меча.

– Знатно, отец! – успел услышать Гаэлен, прежде чем тьма поглотила его…

Он утратил всякое представление о времени и пространстве. Он был черепахой и тащился, медленно поджариваясь, по горячим углям; кружил, как паук, в наполненной болью лохани; погибал в кипятке, как рак, – но все-таки полз.

Все это время за Гаэленом неспешно шагал желтобородый воин, так ловко сброшенный им с коня.

Тостигу становилось скучно. Поначалу он любопытствовал, далеко ли уползет этот подранок. Как ужаснется мальчишка, в какое отчаяние придет, увидев, что мучился попусту! Но теперь тот, по всему видно, бредит, и незачем тратить на него время. Тостиг вытащил меч, собравшись прикончить парня ударом в затылок.

– Если убьешь его, красавчик, отправишься следом за ним.

Тостиг отскочил и направил меч на сумрачный лес. Оттуда выступил высокий горец в кожаном плаще – в руке посох с железным наконечником, на груди черная перевязь с двумя кинжалами, на бедре длинный охотничий нож. Темная борода в виде трезубца усиливала насмешливое выражение зеленых глаз.

Тостиг всматривался в полумрак леса, но этот воин был, похоже, один.

Горец, остановившись как раз за пределами досягаемости меча, оперся на посох и с улыбкой поведал:

– Ты находишься на земле Фарленов.

– Аэниры ходят где хотят, – заявил Тостиг.

– Не здесь, красавчик, и не всегда. Ну так что – уходим или умирать будем?

Тостиг медлил. Асбидаг, его отец, всегда говорил, что с горцами связываться не следует. Во всяком случае, не теперь. Похлебку едят ложка за ложкой, говорил Асбидаг.

Но этот горец позарился на добычу Тостига.

– Ты кто? – спросил аэнир.

– В твоем сердце, варвар, осталось жизни еще ударов на пять, – предупредил Касваллон.

Тостиг посмотрел в зеленые, словно море, глаза. Будь он уверен, что горец и в самом деле один, он рискнул бы ввязаться в бой, но тот держался уж слишком спокойно. Ни один горец не мог так вести себя в присутствии вооруженного аэнира, не будь перевеса на его стороне. В лесу, без сомнения, затаились лучники.

– Мы с тобой еще встретимся, – посулил, отступая, Тостиг.

Касваллон, не удостоив его ответом, осторожно перевернул на спину раненого подростка. Убедившись, что раны заткнуты тканью, он вскинул мальчика на плечо, подхватил посох и скрылся в лесу.

Гаэлен ворочался и стонал – наложенные недавно швы больно стягивали воспаленные раны. Открыв глаза, он увидел перед собой каменную стену пещеры. Запах горящего бука щекотал ноздри. Мальчик перевернулся на здоровый бок и увидел, что лежит на широком сосновом топчане, укрытый двумя шерстяными одеялами и медвежьей шкурой. Пещера насчитывала шагов двадцать в ширину и тридцать в глубину, но в дальнем ее конце виднелся какой-то ход. Занавес, сшитый из шкур, закрывал устье. Гаэлен осторожно сел. Кто-то перевязал ему бок и раненый глаз. Он пощупал обе повязки. Боль еще не совсем прошла, но не могла даже сравниться с той мукой, которую он испытывал, когда полз.

Наискосок от кровати, позади грубо вытесанного стола, помещался очаг, искусно вделанный в основание природного дымохода. В нем пылал огонь. Рядом лежали буковые поленья, кочерга и медный совок.

По краям занавеса ярко светило солнце. Гаэлен, постанывая, доковылял до входа, поднял завесу. Внизу расстилалась долина, зеленая с золотом, с каменными домами и деревянными житницами. Ленты ручьев пересекали возделанные поля. Слева паслось стадо лохматых длиннорогих коров, в других местах – овцы и козы, даже лошади стояли в загоне.

У Гаэлена задрожали коленки, и он вернулся назад. На столе лежал овсяный хлеб, стоял кувшин с ключевой водой. В животе заурчало от голода. Мальчик отломил краюху, налил в глиняную чашу воды.

Никогда еще он не бывал так высоко в горах. Ни один житель равнины не поднимался сюда, на эти запретные земли. Горцы дружелюбием не отличались. Иногда они приходили на рынок в Атерис, но никто из горожан не решился бы нанести им ответный визит.

Он попытался вспомнить, как очутился здесь. Ползя к лесу, он вроде бы слышал какие-то голоса, но действительность в его воспоминаниях путалась с бредом.

Человек по имени Оракул улыбался в глубине пещеры, глядя, как парень ест. Крепкий мальчонка, живучий, как волк. Пять дней он боролся с горячкой и не заплакал ни разу – даже когда переживал в бреду самые страшные мгновения своей молодой жизни. За это время он лишь дважды приходил в чувство и жадно пил теплый бульон, который давал ему Оракул.

– Вижу, тебе полегчало, – сказал старик, выйдя на свет.

Гаэлен подскочил и сморщился. Перед ним стоял высокий, худой старый горец в серой хламиде, подпоясанный веревкой из козьей шерсти.

– Да, намного. Спасибо.

– Как тебя звать?

– Гаэлен, а вас?

– Фарлены называют меня Оракулом. Если ты голоден, я подогрею суп: он сварен из свиной требухи и придаст тебе сил. – Оракул поставил на огонь закрытый горшок. – Сейчас согреется. Как твои раны?

– Гораздо лучше.

– Больше всего хлопот было с глазом, – кивнул старик, – но он, думаю, еще послужит тебе. Кривым не останешься. Что до раны в боку, она не тяжелая: копье просто проткнуло тебе бедро, не задев ничего важного.

– Это вы меня сюда принесли?

– Нет. – Оракул поддел кочергой крышку, помешал в горшке деревянной ложкой. В молодости этот человек был, должно быть, могуч, решил Гаэлен. Теперь его руки стали костлявыми, но плечи и запястья все еще широки. Светло-голубые глаза под густыми бровями блестят, как вода на льду. Он усмехнулся, поймав взгляд Гаэлена. – Раньше, в бытность мою лордом-ловчим Фарлена, я и впрямь был силен. Пронес большой валун Ворл на сорок два шага – за тридцать лет этого никто не смог повторить.

– Неужели мои мысли так легко прочитать? – спросил Гаэлен.

– Да. Ну вот, суп готов.

Они молча похлебали густого варева, макая в деревянные миски хлеб. Гаэлен не смог доесть и извинился.

– Ты пять дней почти ничего в рот не брал, желудок у тебя ссохся, – ответил старик. – Погоди немного и попробуй опять.

– Спасибо.

– Мало ты что-то вопросов задаешь, молодой Гаэлен. Или не любопытен?

– Любопытен, и очень, – впервые за все время улыбнулся мальчик, – просто не готов пока услышать ответы.

– Здесь тебе ничего не грозит, – заверил его Оракул. – Никто не отправит тебя назад к аэнирам. Ты не пленник и волен делать, что пожелаешь. Ну что, есть вопросы?

– Как я сюда попал?

– Тебя принес Касваллон. Он Фарлен, мастер-ловчий.

– Зачем ему было меня спасать?

– Не знаю, право. Сам он тоже не знает. Что ему взбредет в голову, то и делает. Хороший друг, страшный враг, истый Фарлен, но разгадать его трудно. Однажды, еще юношей, он охотился на молодую оленуху, а она возьми и попади в паллидский силок. Фарлены Паллидов не любят, поэтому он ее вызволил. Глядь, а у нее нога сломана. Он притащил ее на спине домой, выходил и отпустил в лес. Вот и пойми его. Не повреди она ногу, тут бы ей и конец.

– Выходит, я вроде той оленухи. Добеги я до леса целым и невредимым, Касваллон мог бы меня убить.

– Ты быстро соображаешь, люблю таких. Сколько тебе годов?

– Четырнадцать или пятнадцать…

– Ближе к четырнадцати, я бы сказал, но это не важно. Здесь о человеке не по годам судят, а по делам.

– Значит, мне позволят остаться? Я слышал, в горах Друина живут одни только кланы.

– Позволят, потому что ты теперь тоже состоишь в клане.

– Как так? Не понимаю.

– Теперь ты Фарлен. Касваллон объявил на тебя кормак – усыновил тебя.

– Это еще зачем?

– А что ему оставалось? В горах, как ты сам сказал, могут жить только кланы, и Касваллон, как и любой другой горец, не может привести в Фарлен чужака. Спасши тебя, он тем самым стал твоим опекуном и отныне отвечает за тебя головой.

– Отца мне не нужно. Сам как-нибудь проживу.

– Тогда тебе придется уйти. Касваллон даст тебе на дорогу плащ, кинжал и два золотых.

– А если я останусь, тогда что?

– Ты переберешься в дом Касваллона.

Гаэлен, которому требовалось подумать, отломил еще кусок хлеба и обмакнул в порядком остывший суп.

Вступить в клан? Стать диким воином-горцем? Неизвестно еще, каково это, когда у тебя есть отец. Касваллон его любить не обязан. Раненый олененок, принесенный домой, – это еще не сын.

– Когда я должен принять решение?

– Когда твои раны окончательно заживут.

– Долго ли еще ждать?

– Ты сам скажешь, когда время придет.