Просто синхронно, не сговариваясь, решили завязать с употреблением дешёвых крепких напитков. Этот фокусник, этот любитель пива, продемонстрировал коронный трюк, заставивший серьёзно задуматься о влиянии суррогатного алкоголя на сетчатку глаза.

Что там пиво…

Что там пробка…

На этот раз исчез папа.

Был — и нет его.

Когда его звали, папа умел двигаться быстро.

Очень быстро.

Тарантино не понял.

С ним ничего не случилось. Он продолжал быстро идти к машине, крепко сжимая ручонку пацана. Что-то произошло с окружающими кустами. С тростником. С тропинкой.

Они все застыли — не плыли мимо, не реагировали на торопливые движения ног Тарантино…

На самом деле, конечно, замер он — как на застрявшей в проекторе плёнке…

Шагов сзади он не услышал. Просто перед ним возник папа. Не было его — и возник.

От неожиданности Тарантино заорал и напролом рванулся в кусты. Крик умер внутри. Листья и ветви не захлестали по лицу. Застрявшая плёнка не двинулась. Он стоял как стоял.

Папа освободил ручку малыша из оцепеневшего захвата. Кажется, два пальца при этом сломались. Два пальца Тарантино — но боли он не почувствовал. Папа же не обратил внимания. Движения его были быстры и точны — и всё равно оставались движениями спящего человека. Сомнамбулы. Лунатика. Хотя светило яркое полуденное солнце.

Тарантино казался статуей шагающего человека. Папа провёл мальчика за его спину. Слова звучали приказом:

— Иди домой. Не задерживайся и не сворачивай. До звонка дотянешься. Скажешь маме — я скоро приду.

Способность слышать Тарантино не покинула. Думать — тоже. Он не уходит. Он не уходит!!! Он…

Мальчик не спешил выполнить приказ.

— Плохой дяденька обещал подарить мне машинку! — Неприязненный взгляд на Тарантино. Фраза опять звучала по-взрослому.

Джип валялся поодаль, неизбежный производственный расход, руки занимать чревато…

— Домой.

Мальчик поднял, прижал к груди игрушку.

И ушёл не оглядываясь.

Тарантино не видел, что происходит за спиной. Но понял — мальчик ушёл. И понял ещё — всё кончено.

Тарантино боялся боли. Но он не думал о том, что сейчас его поволокут и отдадут грубым людям в серой форме, и ему будет больно, а кто-то, давно и тщетно пытающийся вычислить автора кровавых подпольных фильмов, обрадуется, и всплывёт тщательно замаскированная студия с аксессуарами и дебилом-садистом Корягой, и Тарантино швырнут в камеру, где будет ещё больнее, потому что соседям всё расскажут, так всегда делают, и будет совсем больно, всю оставшуюся жизнь будет очень больно, пока всё не кончится, и он будет молить, что бы всё кончилось скорей, молить, сам не зная, кого молит…

Тарантино боялся боли.

Но ничего такого он не думал.

Просто отчего-то знал — конец. End. Fine.

Дальше ничего не будет.

Кончится всё здесь.

И сейчас.

Именно в эту секунду Наташка Булатова поняла так, что никаких успокаивающих сомнений не осталось, поняла с ясностью и отчётливостью хорошего снимка: она сошла с ума.

Поняла она это, именно рассматривая хороший и чёткий снимок.

Рентгеновский.

Глава 8

Ваня стал экстрасенсом.

Звучит смешно, но было ему не до шуток. Только этого сейчас и не хватало для полной жизненной гармонии…

В коммерческом отношении дар был бесполезным: Ваня не чувствовал себя способным снимать сглаз и порчу, давать установки на бизнес— и секс-успехи, чистить карму с аурой и привораживать по фотографиям, волосам, ногтям, крови и сперме…

Даже способным банально раскинуть карты Таро — не чувствовал. Никогда не брал их в руки…

Дар состоял в…

Впрочем, по порядку.

Звонок в дверь раздался субботним утром, не слишком рано и не слишком поздно, в 10.31 — на часы Ваня глянул. Он открыл, слегка удивлённый.

Сегодня он не ждал никого.

Парень. Молодой, помладше Вани. Домашняя футболка, вытянутые на ногах треники испачканы известковой пылью. Шлёпанцы. Вид замотанный и слегка смущённый.

Жизненная история паренька была незамысловата: переехал в их подъезд вчера вечером, квартира — как после самума, осложнённого полтергейстом, вещи навалены от стены до стены и от пола до потолка, он пытается разобраться, начал с книг и полок, их больше всего, осталась библиотека от дедушки, надоела, продавать жалко, читать некогда… короче: не будет ли новообретённый сосед так любезен одолжить ему на час-другой дрель со свёрлами, у него вообще-то есть, да поди раскопай сейчас… Типичная история, отчего бы и не помочь соседу.

Парень лгал.

Нагло и убедительно лгал.

Во всём.

Не было у него покойного дедушки-библиофила, и квартира не была завалена полками, и стены он сверлить не собирался… И в этот дом не переезжал. Ни вчера, ни когда-то.

Вот так.

Ваня понятия не имел, как и откуда он это знал. Но знал точно. Не догадывался — знал. Чувствовал ложь, как чувствуют цвет, звук, вкус… Шестое чувство во всей своей красе.

Дар был однобоким — знания истины он не давал. Ваня не представлял, зачем парень врёт и зачем ему эта дрель…

Помочь могла банальная логика. Едва ли это подстерегающий жертвы по подъездам маньяк, позабывший дома излюбленное орудие… Надо думать, всё проще: лжесосед навсегда испарится, а дрель осядет без особого риска в комке — никто землю рыть не станет, менты спустят на тормозах… Просто и изящно, в духе О. Бендера. И прибыльно: сколько за день можно отбомбить подъездов? А дрель — она подороже отвёртки будет…

Мысли эти мелькнули быстро — просительная улыбка парня не успела погаснуть.

Открытие нуждалось в проверке. Психика у Вани здоровая, но всё когда-то начинается, мог и не заметить, как съехал с катушек, — не заметить за ночными рейдами по подвалам… Если так — зачем обижать человека.

— Одну минуточку, — сказал Ваня дружелюбно.

Дрель была под рукой. Он всё и всегда держал так — под рукой. Но Ваня не протянул просимый инструмент парню через порог — вышел на площадку.

— Пойдём. Помогу, — сказал он просто. — Чего одному корячиться…

Посмотрел парню в глаза и улыбнулся.

Неизвестно, что разглядел тот в Ваниных глазах и улыбке. Наверное, ничего хорошего. А может, сыграли нервы.

Парень рванул с высокого старта и понёсся по лестнице. Босиком. Очень быстро. Шлёп-шлёп-шлёп босых пяток слились в бурные, продолжительные аплодисменты, перешедшие в овацию. Овация завершилась хлопком двери подъезда. На память о горе-аферисте на площадке остались шлёпанцы.

В погоню Ваня не пустился.

Надо было сесть и хорошо подумать.

О многом.

Папа смотрел на Тарантино с вялым и сонным интересом — так недавно он изучал пивные бутылки.

Короткие мысли Тарантино шныряли испуганными крысятами и были похожи, как крысята одного выводка, — в основе всех лежал страх. Затем крысята нашли щёлку — все мысли исчезли и осталось только ощущение. Одно, но страшное — будто голову его трепанировали дисковидной насадкой аппарата для обработки костей (название медицинское и сложное, но именно так — Тарантино в деталях был знаком с такими штучками, хотя никого никогда не лечил). Протрепанировали — и отложили крышку черепа в сторону, как с кастрюльки с доспевшим блюдом.

А потом мозг стали терзать безжалостно острые инструменты, их названия и функции Тарантино тоже знал хорошо…

Но это, конечно, лишь казалось: папа стоял где стоял — в нескольких шагах от него.

Было больно.

Говорят, мозг лишён нервных окончаний, ничего не чувствует — Тарантино сомневался. Его актёры вполне натурально корчились в подобных эпизодах. Теперь он убедился.

Было больно.

Было невыносимо больно.

Он бы орал, заходясь диким криком, в самом прямом смысле разрывая связки себе и барабанные перепонки другим, — если б смог.

Он извивался бы с чудовищной, невозможной для человека силой, способной порвать наручники и сыромятные ремни, — если б смог. Он бы смог, он сам видел такое — как крушат железо, ломая кость и разрывая собственное мясо — от страшной боли, — смог бы и он…

Его путы оказались крепче.

Он остался скован и нем.

Он бы умер, как умирали многие — без смертельных ран, просто от боли… Или хотя бы отключился, потерял сознание — ему не дали и этого.

Потом всё ушло.

Пришло другое.

Не к Тарантино. К папе.

В серо-стальных глазах появился неприятный красноватый оттенок — папа проснулся. Ничей разум не смог бы спать после короткой экскурсии по закоулкам памяти Тарантино. Ничей. Ни человеческий, ни…

Папа проснулся.

Долгий-долгий сон кончился.

Люди во сне дышат, сердце их бьётся, некоторые разговаривают, иные даже ходят — не прерывая сна. Папа мог всё это и ещё очень многое. Сон был внешне похож на жизнь — но папа не делал в нём того, для чего был рождён… Или создан…

Его разбудили. Разбудили, чтобы отыскать и убить. Он не знал этого. Знал бы — не смутился. Он давно был не жив, и не мёртв. Он застрял на полпути…

Тарантино не видел ничего. Тарантино отдыхал от приступа дикой боли. Он понял всё. Озарение было кратким и ясным. Все мудрецы, исписавшие сотни и тысячи томов в поисках формулы счастья, — глупцы. Всё — красавицы, золото, слава, власть, — всё тлен. Тлен даже искусство. Когда тебя понимают — это смешно и никому не нужно…

Счастье — это отсутствие боли.

Тарантино стал счастлив.

Когда она шла по улице, мужчины замирали. В самом прямом смысле слова. Ненадолго, но замирали. Так пять лет назад на утреннем берегу Кулома замер много пьющий браконьер Гаврилыч, забывший своё настоящее имя — Гавриил…

Мужчинам хотелось многого: купить на сжатые в кулаке мятые червонцы цветы, а не поллитру; или немедленно написать книгу, лучшую за все века книгу о любви; или отправиться добровольцем на очередную войну — сейчас и так: в сорок пять, с брюшком, одышкой и пятью диоптриями… Хотелось сделать что-то, чтобы стать достойным её.

Будем реалистами — не только возвышенного хотелось мужчинам. У сопливых мальчишек случалась первая эрекция, у восьмидесятилетних дедушек — последняя, что уж говорить о промежуточных возрастах.

Но никто не спешил перейти от желаний к действиям. Никто не пытался узнать имя или взять телефон, никто не плёлся сзади, тупо уставившись на её ноги, голоса с южным акцентом не предлагали тут же зайти в ювелирный, дабы немедленно достойно украсить — вах! какие пальчики…

Синие глаза умели не только манить, но и отталкивать.

Женщины не смотрели с завистью. С гордостью — что и они — тоже. Что и их — кто-то видит такими. А если не видит — пусть слепцу будет хуже…

Она проходила, и наваждение таяло. Но не совсем… Люди быстро забывали это видение — чтобы когда-то ночью проснуться с криком, поняв, что всё у них не так, что всё достигнутое ничего не значит и не стоит, но есть, есть, есть где-то далеко или рядом настоящее и прекрасное — упущенное или незамеченное… Люди просыпались с криком, на мгновение понимали все — и засыпали на мокрой от слёз подушке.

Адель шла по улице.

Адель, девушка с золотыми волосами.