Вселяйтесь.

Живите.

Но у болот был бойцовский характер.

Сквозь всё и несмотря на всё они рвались наверх, И — незастроенные промежутки домов, запланированные как скверики с ровно подстриженной травкой, — исподволь, незаметно обретали болотный вид. Вода пока не хлюпала, но — сначала пролезла и задавила всё жёсткая болотная трава. Потом тростник — сперва редкий, — всё гуще и гуще. Наконец — кусты, невысокие, но густые болотные кусты.

Всё возвращалось на круги своя.

Можно было охотиться.

Как раз к такому пустырю-болоту и примыкал безлюдный школьный стадион, где перебрасывались летающей тарелкой папа с сыном. Примыкал вплотную: кончалось футбольное поле — начинались кусты.

Папа кидал тарелку с ленцой.

С неохотой.

Позицию Тарантино занял удобную. Срезал две мешающие ветви — и видел всё. А его не видели. Мужик с сонным видом и мальчик — уж точно.

Мальчик, кстати, вроде подходит… Перекрасить в брюнета и…

Но папа прилип к нему прочно… Проклятие… Это может стать третьим за сегодня местом, где ничего не обломится… Загодя и заботливо присмотренным местом. Больше просчитанных точек у него не было.

Да уйдите же, козлы, и пусть придёт другой мальчишка, которого никто до вечера не хватится… Бля, свечку поставлю, если здесь выгорит…

Неизвестно, кому сулил Тарантино свечку, он и сам не знал точно, в церкви не бывал сроду…

Но кто-то его услышал…

Папе было тошно.

Папа был не жив и не мёртв. Глаза его спали. Надо было что-то делать. После десяти минут изматывающей игры он принял волевое решение. Сказал несколько слов сыну и отправился куда-то целеустремлённым шагом. Но медленным. Бывает и так…

Целью похода папы был неприметный, притаившийся во дворах ларёк. До ларька метров пятьсот. Немного. Хотя как считать… В миллиметрах это круглая цифра в полмиллиона…

Миллиметры давались папе с трудом…

Когда папа уплыл из вида, Тарантино решил рискнуть. Он ненавидел рисковать, но выхода не было.

Человек, финансировавший его искусство, не любил громких фраз и угрожающих жестов… Но его мирный вопрос «А когда ты, дорогой друг, получил аванс?» значил одно — в следующий раз Тарантино будет отвечать на него с больничной койки. А Тарантино боялся боли.

Как ни странно, боли он очень боялся.

Своей.

И он рискнул.

Глава 7

Этим утром в жизни Вани Сорина произошло знаменательное событие, можно даже сказать — небывалое. Он обнаружил, что стал экстрасенсом.

Не больше и не меньше.

Нет, конечно, Ваня умом понимал, что раз экстрасенсы на свете есть — кто-то, где-то и как-то ими становится. Всё так.

Но как-то всё неожиданно вышло. Невпопад. Не вовремя. Над этим обретённым даром надо было крепко подумать… Но Ваня собирался задуматься о другом.

И принять решение.

Ваня по большому счёту не был тугодумом. Просто не любил рубить сплеча. Постоянно выходило, что цена его решений высока. Он бы и не хотел — да так получалось.

Но запланированная разборка с самим собой не состоялась. Дар ошарашил внезапно, как кирпич — забывшего надеть каску строителя…

Нет, на самом деле всё началось ещё вчера… Точнее, сегодня… Ещё точнее — ночью, после полуночи. Совсем уж точно: в 02.37. Секунды нужны? Засекать время всех сколько-то значимых событий стало у Вани инстинктивной привычкой… Правда, тогда на часы Ваня взглянул по другому поводу — дара он не заметил. Или заметил, но не придал никакого значения…

Осознал Ваня всё утром. Вскоре после звонка в дверь.

Совершенно неожиданного звонка.

У ларька кучковались два мужичка грустно-ханыжного вида.

Вот только не спрашивайте, как можно кучковаться вдвоём, и не намекайте, что кучка из двух индивидов получается какая-то неполноценная. Ханыги не стояли, не сидели, не лежали, не шли и не выполняли упражнение «упал-отжался». Именно кучковались. … Папа сонными глазами купил бутылку пива.

Подумал — и купил вторую. Другого сорта.

Третье раздумье длилось дольше.

Чувствовалось, что папа с сонными глазами пребывает в жизненном поиске…

Минута прошла — папа ни на что не решился…

На деле счёт шёл на секунды…

— Я боюсь, Даниэль… Он пал так глубоко, что ничего не услышит. Не пробудится… Не выйдет наружу…

— Боишься?! Ты?!

— Хорошо. Я тревожусь…

— Ничего страшного не случится. Мы начнём всё сначала…

— Год подготовки пропадёт… А Стражей осталось так мало…

— Что такое год?

— Год — вечность, когда ждёшь Его… Если бы ты знал…

— Я знаю. Я помню всё. Спящий проснётся. Мы победим.

Адель хотелось в это верить…

И она верила…

Адель хотелось надеяться…

И она надеялась…

Адель — блондинка с синими глазами.

После ухода папы мальчик не скучал.

Весело и высоко подкидывал красную тарелку и бежал, быстро-быстро перебирая ножками, — чтобы успеть к месту падения…

Шустрый пацан, подумал Тарантино, крепенький…

Тарелка упала у самого края поля.

Мальчик бежал за ней.

Папа наконец решился — купил третью бутылку.

Ханыги следили за ним без признака интереса. Продавщица отсчитывала сдачу со скоростью утонувшего в смоле вентилятора. Папа внимательно и придирчиво осмотрел последнюю покупку. С неё и начал.

Лёгкое движение большого пальца — и пробки на бутылке не стало. Она не упала на землю, не улетела вверх или вбок. Её просто не стало. Папа раскрутил бутылку и поднёс к губам. Пиво не булькало, не лилось струёй. Пенная поверхность в бутылке рванула вниз со скоростью падающего предмета. Даже быстрее… Пусто.

Ханыги выдохнули в восхищении.

Работал специалист высокого класса.

Предстоял бесплатный цирк.

Глаза папы так и не проснулись.

Автомобиль сверкал и переливался на солнце. Он был прекрасен и загадочен и выехал из таинственного места — из высоченных зелёных джунглей, скрывающих неизвестно какие другие загадки. Антенна над крышей дрожала муравьиным усиком. Рядом с ней вспыхивала и гасла самая настоящая полицейская мигалка…

Мальчик сделал шаг к нежданно явившемуся чуду.

Тарантино коснулся пульта.

Чудо развернулось и покатило обратно в свою чудесную страну.

Забыв про тарелку, мальчик поспешил за ним.

В неведомые зелёные джунгли.

Он не знал, что в джунглях встречаются хищники.

Папа вскрыл вторую бутылку. Тем же способом.

Слава проснулся резко, как от выстрела над ухом. Выстрела без глушителя. И сразу понял — его зовут. Кто и зачем — он не знал. Но надо было спешить. Надо было очень спешить.

По лестнице он бежал.

И застёгивал на бегу пуговицы.

Мальчик приятно удивил Тарантино. Деловой пацан и не пугливый. Даже не дёрнулся от возникшего перед ним неизвестного дядьки. Очень хорошо. Возможно, хлороформ и не понадобится. Пока не понадобится. От кустов до машины пять метров и две секунды, но лучше преодолеть их без обмякшего тельца на руках.

— Зачем тебе такая игрушка, дяденька? — заговорил мальчик первым. — Ведь ты уже большой…

Мальчик строил фразы слишком правильно для четырёх лет, на которые он выглядел. Но Тарантино не обратил внимания, ликуя от неожиданного подарка. Вопрос был идеальной подачей.

— Да вроде и не к чему… — сказал он, словно сам удивляясь. — Хотел подарить кому-нибудь, да вот решил поиграть напоследок…

Мальчик не клюнул. Поразительно, но он не клюнул. Искоса смотрел на игрушечный джип. И качал головой, словно не поверил.

Ни одному слову не поверил.

Времени не было. Тарантино пошёл ва-банк:

— Хочешь подарю тебе? У меня в машине коробка и пульт управления. Пошли со мной, там всё тебе и отдам.

Пульт лежал в кармане, но пацан не должен был заметить эту шероховатость. Ни один из предыдущих не заметил…

— Врёшь ты всё, дяденька… — сказал мальчик. — И никакой коробки у тебя там нет…

Хлороформ потребуется… И немедленно… Если только… Он ухватил мальчика за руку и сказал с грозной ноткой в голосе:

— Пошли, пошли… Там всё и увидишь.

Когда взрослые говорят так, лучше их слушаться… Но мальчик странный… Если начнёт кричать… Не важно, пропитанная хлороформом тряпка наготове. Не раскричится… Пискнет и замолкнет. Тарантино двинул через кусты, почти таща мальчика.

Не закричал.

Произнёс лишь чуть громче, чем раньше:

— Мне больно! — И после секундной паузы: — Я папе скажу…

Внутри всё пело. Скажи, скажи… Дойдём до машины — и говори папе, маме, бабушке… Не услышат.

— Папа, мне больно, — сказал мальчик, быстрее переставляя ноги — чтобы не упасть.

Не орёт, надо же, подумал Тарантино. Ты ещё эти слова проорёшь и простонешь. Пока будет чем стонать.

Папа услышал.

Ханыги не обменивались мнениями, даже не переглядывались.