Других слов не было.

Девушка лежала на спине. Прямо на сырой земле. И, казалось, спала. Впрочем, не только казалось — поглядев внимательно, можно было заметить лёгкое дыхание. А может, то было не дыхание — но грудь её легко, едва заметно поднималась-опускалась. Весьма красивая, кстати, грудь.

Лёжа на спине — отнюдь не самая выгодная поза для демонстрации бюста. Девушку это не портило. Как и отсутствие бюстгальтера под тончайшим платьицем. Чёрным платьицем.

М-да… Находочка. Спящая царевна. Пардон, а где хрустальный гроб? Где работяги-гномы? И, самое главное, кто тут королевич — я или Полухин? Кому её целовать-то?

Длинные чёрные волосы разметались по чёрной земле — и были гораздо чернее. Наряд прост и скромен — ничего, кроме короткого, до середины бедра, платья. И на ногах — ничего. Ни обуви, ни чулок-колготок… А ноги… Нечасто Ваня встречал такие ноги. Особенно в тёмных подвалах заброшенных птицефабрик.

Он склонился. Взял её за руку. Легонько потряс. Коснулся лба.

Девушка не реагировала.

А целовать принцессу отчего-то не хотелось…

— Это не бомжиха, — констатировал Ваня и так очевидное.

Полухин с очевидным готов был поспорить. Что и сделал.

Кто живёт в скворечниках? Скворцы. А в крольчатниках? Кролики. В петушатниках? Петухи, ясное дело…

Тогда вопрос: кто это у нас тут в бомжатнике отдохнуть прилёг, э?

Неисповедимые пути полухинской бессмертной души читались легко, как азбука для первого класса.

Рыскал по подвалу, пытаясь отыскать улизнувшие уши. Взбешённый сорвавшимся очком. Увидел, ошалел — и схватился за нож-ухорез. Но по хилости своей натуры заколебался. И пошёл за Ваней — поделиться ответственностью. Поделился. Спасибо, Славик, век тебе не забуду…

Самое поганое, что с формальной стороны придурок прав на все сто. Бомж — это ведь аббревиатура… А имеющие определённое место жительства девушки спят обычно на белых простынях. Некоторые эстетки — на цветных, более эротичных. Но никак не на сырой подвальной земле…

И жизнь её принадлежит Полухину — это так. Так записано в документе, скреплённом их кровью. Секунды капали. Надо было решать.

Решать быстро такие проблемы Ваня не мог. Не умел… Полухин нервно улыбнулся и перехватил поудобнее ухорез. Решение сверкнуло мгновенно. Кровь — это серьёзно. И своя, и чужая. Подписанные ею бумаги — тоже. Пусть делает что хочет. Но тогда в подвале появится крыса. Большая.

С мелкокалиберной винтовкой в руке. Появится — и долго не проживёт.

— Делай что хочешь… — сказал Ваня.

Ваня не стал перехватывать карабин поудобнее, манипулировать с затвором и предохранителем. К чему давить на человека, пока он ещё человек?

Ждал и смотрел.

— Это же наркоманка обширявшаяся… Я уж будил, будил… — сказал Полухин жалобно. — Через несколько лет будет старухой, седой, грязной, вонючей, ты сам…

— Делай что хочешь, — сказал Ваня. — Только подумай хорошенько, что же ты на самом деле хочешь. Полухин завыл и швырнул ухорез в угол.

— Пойдём, Слава? — мягко сказал Ваня.

— Ну нет… — Голос Полухина звучал почти как у мужчины. — Я не Сайта Клаус, и жизнь ей не подарил. Она её у меня выкупит…

И резко, как клинок из ножен, выдернул из нагрудного кармана что-то маленькое. Ваня вгляделся — презервативы…

Ну, комик… Да зачем они ему? И здесь, и вообще? Полухин женщин боится и ничего у него с ними не получается… Даже блядешек боится — из-за СПИДа, клофелина и сутенёров с большими кулаками… Единственный для него выход, дабы спастись от прелестей мастурбации, — жениться на волевой женщине себя старше и зажить моногамной жизнью… Идеальный выход. Если, конечно, не считать крепко спящих по подвалам принцесс-наркоманок… Ладно, хрен с ней, не смозолится красотка, и так из-за неё чуть…

Он шёл к выходу. Без фонаря и ночного глаза. В темноте, по сочащимся откуда-то лучикам ночного полусвета. Ремень «Везерби» был небрежно зажат в левой руке. Карабин болтался, цепляя о кирпич стен. На тёмном орехе приклада и ложи оставались царапины.

Сезон охоты заканчивался.

— Эй, Полухин, где твои ухи? — придурочно завопил Прохор, попытавшись хлопнуть по плечу. Узнал Ваню, сдержал замах: — Виноват, обознался… За нашего Соколиного Глаза принял.

Прохор лгал. Совершенно точно лгал.

Он не принимал его за Славку.

И крик, и замах предназначались Ване. А ещё — тем, кто на это смотрит.

Вот так.

Ваня понял всё и не понял ничего.

Как он почувствовал?

Нет, не почувствовал — узнал абсолютно точно. Как пишут в романах, понял с кристальной ясностью.

Как?

В сумраке ни глаз, ни вазомоторики не разглядеть. Тон и голос обычно-дебильные. Загадка. Ладно, проехали…

На самом деле — не проехали. Никак не проехали. Только ещё подъезжали.

— Ну где он шляется? Валить пора отсюда… — А сейчас Прохор искренен. Интересно…

— Подождём минут десять, дело у него там…

— Обгадился? — деловито предположил Прохор. Дружное ржание. — Так это надолго…

— Десять минут, — отрезал Ваня.

Куда уж ему больше… Изнурённый воздержанием полухинский организм на долгие тантрические игры не способен.

Но всё происходит быстрее.

Вопль.

Из подвала.

Полухин. Ну что там с ним опять? Наступил на грабли? Забыл дома виагру?

Славка вылетает, не прекращая воплей.

Окровавленный.

— Она меня укусила, она меня укусила, она меня укусила, она меня… — Однообразие с лихвой окупается громкостью.

Молодец, боевая девчонка, неожиданно думает Ваня и командует:

— Аптечку! Быстро!

Дезинфицируя два следа зубов, отпечатавшихся где-то между горлом и подбородком, Ваня не вспомнил майора Мельничука.

И его рассказ о странной двузубой вилке…

Столько всего прошло после встречи на дороге.

Он вспомнит скоро, через два дня.

Но сначала Наташка Булатова окончательно убедится, что сошла с ума.

Глава 6

День для Тарантино начался отвратительно.

Гнусный будильник омерзительно зазвонил в семь утра. Тарантино, толком не проснувшись, махнул рукой по прикроватной тумбочке — проклятый агрегат не замолк и не свалился на пол; пришлось открыть глаза и вспомнить, что сам вчера поставил будильник на окно — чтобы не дотянуться, не выключить, не уснуть снова…

Спустил ноги с кровати… ох какая это гадость — вставать на рассвете, особенно человеку богемы…

На самом деле рассвело пару часов назад, в совсем уж непредставимую для него рань. На сегодня было запланировано важное дело, от которого напрямую зависело будущее Тарантино.

И он встал и подошёл к окну — отвратительное солнце золотило крыши безобразных серых домов, в которых наверняка обитали сплошь никчёмные, сволочные и равнодушные к искусству двуногие существа… Тарантино сплюнул в горшок с засохшим цветком и отправился в душ. Контрастный душ и тройной чёрный кофе были ему совершенно необходимы…

Вышел из ванной походкой слегка ожившего зомби, небрежно застелил смятую кровать. Ночь Тарантино провёл один, как и всегда, — он не любил женщин. Да и мужчин. Защитники и любители животных, впрочем, тоже могли спать спокойно — их четвероногим, пернатым и водоплавающим любимцам со стороны Тарантино ничего не угрожало.

Он давно влюбился в свою работу.

Обычно такие слова воспринимаются как метафора.

С Тарантино это случилось буквально.

И любовь была не платонической.

Если бы знала, о, если бы знала бойкая рыжая девчонка-продавщица из аптеки в угловом доме, как он использует те несколько пачек презервативов, что она продаёт ему перед каждой поездкой на съёмки…

Она бы не подмигивала так лукаво и понимающе…

…руки ласкают камеру, видоискатель затягивает и манит, как манит других мужчин женское тело, он входит в неё… нет, не в неё — в то, что видит через объектив, камера снимает, дыхание всё чаще, из губ рвутся стоны, стоны сливаются в крик, всё вспыхивает и расцвечивается, он взлетает на самый верх и бессильно падает вниз …

И Тарантино ослабшей рукой снимает использованный презерватив.

И надевает новый — в преддверии очередного эпизода.

Без этих латексных штучек — штанов не настираешься…

Неудивительно, что актёры у него так рано погибали. Тарантино не мог вовремя крикнуть «СТОП!» своему бессменному ассистенту (и исполнителю главной роли в сериале), немому дебилу по прозвищу Коряга.

Южная окраина.

Кирпичная девятиэтажка.

Из крайнего подъезда вышел человек, казавшийся на вид лет тридцати — тридцати пяти.

Он придержал тяжёлую металлическую дверь подъезда, снабжённую кодовым замком и могучей пружиной; на улицу уверенно прошагал светловолосый карапуз.

Мальчик шёл с деловым видом, относясь весьма серьёзно к предстоящему делу — утренней прогулке с папой.

Чуть раньше.

Тарантино, матерясь в душе, сбрил обычной бритвой любовно поддерживаемую на заданном уровне растительность. Искусство требует жертв. Никаких способных зацепить глаз примет у Тарантино сегодня быть не должно.

Папа отпустил дверь (она встала на место со свистящим шорохом, завершившимся зловеще-тюремным лязгом замка) и медленными шагами догнал отпрыска. А тот, обернувшись и подняв голову, махал маме, смутно видневшейся сквозь от века не мытое стекло лестничной клетки. Махал долго, словно расставался навсегда, а не отправлялся на часовую прогулку.

Папа стоял в стороне, метрах в трёх, курил равнодушно; потом посмотрел на часы — четверть двенадцатого; взял закончившего прощание сына за руку, и они пошли рядом по тянущейся между домами пешеходной дорожке. Малыш шагал, весело подпрыгивая, с красной пластмассовой летающей тарелкой под мышкой, спрашивал отца о том и об этом; папа отвечал на все вопросы коротко, и серо-стальные глаза его оставались усталыми, очень сонными.

Чуть раньше.

Оделся Тарантино отвратительно — по его меркам. Где любимая куртка-косуха? Где шейный платок непредставимо шикарной расцветки? Где, наконец, стильные тёмные очёчки с линзами размером в копеечку?

Из зеркала смотрел обыденно-гнусный и явно равнодушный к искусству человек. Но не цепляющий глаз.

Незапоминающийся.

Вокруг зеленело и цвело лето — середина июня, свежие листья не успели покрыться серой городской пылью, а спальный район на южной окраине города был богат зеленью: липами и берёзами, тополями, летящий пух которых порой превращался в настоящий летний снегопад. И кустарниками. Особенно кустарниками. Между кронами перепархивали какие-то мелкие птахи, не то синицы, не то малиновки, шныряли в ветвях, выискивали насекомых…

Папа с сонными глазами не замечал ничего, скользил по окружающему равнодушным взглядом и механически переставлял ноги…

Чуть раньше.

Тарантино выехал из гаража. Жигули «четвёрка» самого незапоминающегося вида и цвета. Номера, само собой, не фальшивые. Просто владельца давно нет, выписанная у несуществующего нотариуса доверенность нигде не засвечена… Если что, Тарантино с лёгкой душой бросит лайбу…

На гонорар он купит таких десять.

На гонорар за фильм, в котором не хватает актёра…

Город стоял на болоте.

Но этот район — особенно. Когда-то сюда, на окружавшие деревушку Купчино болота, ездили стрелять уток. Относительно недавно, ещё после войны… После Великой Войны.

Город рос исполинской, дающей метастазы опухолью — и подмял и поглотил болота. Ревели грузовики, вываливая кучи всякой дряни — дрянь тонула в бездонной прорве, — сверху сыпали новую — тонула и она. Что-то должно было кончиться раньше… Кончились болота — дерьма в Петровом граде хватало. Поверху размазали хороший грунт, — и потянулись вверх, и вытянулись кирпичные и блочные коробки.