Тебе посвящается

– Спасибо, – сказала Ксения Николаевна. – Я, при­знаться, не думала, что один человек в состоянии сдви­нуть с места такую махину.

Костяшкин улыбнулся – довольно и глуповато. Он был не просто падок на похвалы – он поистине не мог без них. За что и от кою их получать, было для него вто­ростепенно, чтоб не сказать – безразлично. Его никогда не хвалили за усердие в учении – слишком слабо он учился. И, может быть, больше всего привлекало его в озорной и по сути хулиганской компании то, что прияте­ли охотно и громогласно хвалили его за ухарство. «Си­лён!» – кричали они, приветствуя какую-нибудь его вы­ходку, и он блаженствовал.

– Теперь, я считаю, можно все-таки выпить чайку, а? – спросила Ксения Николаевна.

Костяшкин не возражал. После того как вбил в стену два гвоздя, передвинул гардероб и заслужил похвалу, он чувствовал себя гораздо свободнее.

Они пили чай с кизиловым вареньем, которое брали из розеток маленькими ложечками с витыми ручками.

– Кисло немного, зато с витаминами, – сказала Ксе­ния Николаевна.

– Ага, – согласился Костяшкин.

Варенье было вкусное. Чай – душистый. Одна беда – рот расползался в ухмылку. Дело в том, что Костяшкин представил себе вдруг, какие рожи скорчили бы прияте­ли – например, Шустиков,– увидя, как он попивает ча­ек с заслуженной учительницей и депутатом Ксенией Ни­колаевной. Шустиков прямо ошалел бы, рот разинул... От этих мыслей становилось щекотно. Удерживать смех – почти невмоготу. И не думать о Шустикове он был тоже не в состоянии. От старания сохранить при­стойное выражение лица Костяшкин буквально взмок.

В последнее время Шустиков занял особое место в жизни Костяшкина. Это был не просто приятель – по­мощник в беде, спутник в развлечениях, советчик. Нет, это был приятель-указчик. Костяшкин и не пытался с ним быть на равной ноге.

Никто не объяснял Костяшкину смысл жизни так ко­ротко и просто, как новый приятель. По словам Шустикова, все умные люди были ловчилы. Например, его дядя, зубной техник, обжуливал клиентов так, что комар но­су не подточит. На каждой золотой коронке он наживал полграмма, а то и грамм золота. У него была дача, обстав­ленная мебелью красного дерева, и каждый год он ездил в Сочи. Дядя был восхитительный ловчила. Учителя, го­ворил Шустиков, также ловчилы. Они только стараются «зашибить деньгу». На остальное им наплевать. По край­ней мере, умным. Сам Шустиков собирался «халтурить и не попадаться» и приманивал Костяшкина такой же бу­дущностью.

Сейчас, в гостях у Ксении Николаевны, Костяшкип впервые усомнился – правда, слегка, самую чуточку – в том, что говорил ему Алексей. Не похоже было, чтоб Ксения Николаевна «зашибала деньгу». Слишком скром­ным, даже скудным было убранство ее комнаты. И она, несомненно, умная, Ксения Николаевна, а вот... Не ста­ралась, что ли, как Алешкин дядя, нажить побольше доб­ра?.. Костяшкин даже спросил для проверки (может, он не все видел, что-то от него утаено...):

– У вас только одна эта комната?

Ксения Николаевна удивилась:

– Конечно. Я одна – зачем же мне больше! А ты по­чему спросил?

Он не мог ответить почему. Но, чтоб вывернуться, сказал, указывая на фотографии в простенке:

– Я думал, вы с сыном...

Ксения Николаевна взглянула на фотографии, и ли­цо ее на мгновение стало каким-то отрешенным и безза­щитным. Но сейчас же это выражение сменилось спокой­ным, чуть отчужденным.

– Мой сын убит в сорок третьем году, – сказала Ксе­ния Николаевна. – Ему было семнадцать лет. А пятнадца­ти ушел в народное ополчение: сумел упросить.

Она опустила глаза.

«Сын у нее не был шкурой. Сын был орел. Сумел упро­сить... А Шустиков все же брехун: «Умные зашибают деньгу, на остальное плюют».

– Вам, может, нужно чего сделать? – спросил Ко­стяшкин, скрадывая деликатность своего вопроса отры­вистым тоном и все-таки стесняясь этой деликатности.

– Сделать? Да что же сделать?.. Если б ты оказался умельцем, может, штепсель мне переставил бы к изго­ловью.

Но в электротехнике Костяшкин смыслил мало, о чем и пожалел.

– Вот Станкин умеет, – сказал он, – для него это пу­стяк сущий.

– Ну хорошо, – сказала Ксения Николаевна, – это и вообще пустяк, который внимания не стоит. Слушай, я хочу, чтоб ты понял очень важную вещь!

Голос Ксении Николаевны стал подчеркнуто серьез­ным. «Неужели выпытывать что-нибудь будет?» – мельк­нуло в голове у Костяшкина. Но она ни о чем не стала его спрашивать.

– Может быть, ты уже и сообразил это сам, но, мо­жет быть, и нелишне сказать тебе вот что... – Ксения Ни­колаевна остановилась в затруднении, потянула к себе газету, взяла толстый синий карандаш (им она, вероят­но, подчеркивала в ученических тетрадях ошибки и ставила отметки) и провела на белой полосе вверху газеты прямую линию. – В твоем возрасте человек часто нахо­дится на развилке дорог. Он выбирает не только буду­щую профессию, не только определяет свое призвание – к чему стремиться, но и еще одно – каким путем идти. – Ксения Николаевна провела вторую линию, перпендику­лярную первой. – Есть путь честный. Есть путь недо­стойный. Тех, кто идет по этим разным путям, – Ксения Николаевна прикоснулась графитом к перпендикулярным линиям, – разделяет пропасть, которая ширится очень быстро.

Костяшкин смотрел на синие линии. Продолжаясь в пространстве, они бесконечно удалялись одна от другой. На уроке геометрии это было ему совершенно безразлич­но. Сейчас это странным образом касалось его, поистине к его жизни относился небрежный чертежик...

– Если человек ушел по дурной дороге недалеко, то может... ну, как бы это сказать?.. несколькими прыжка­ми, что ли, вернуться на честный путь. И вот сейчас, сто­ит тебе захотеть, ты можешь на него вернуться очень бы­стро... Но с какого-то момента это будет поздно сделать. И тогда возвращение займет годы времени.

Ксения Николаевна обращается к нему теперь напря­мик. Некто из геометрии, человек вообще – исчезли, учи­тельница сказала просто: ты... Хотя Костяшкин с самого начала понимал, что о нем, о его судьбе идет речь, но все-таки залился краской. Он предпочел бы говорить о себе в третьем лице. Он тогда решился бы, пожалуй, спросить – будто из праздного любопытства, – как это можно вернуться на честный путь очень быстро...

– Сейчас от тебя для этого требуются только жела­ние и воля.

Костяшкин спохватывается: влип! Надо отпираться: «Я ничего не сделал, Ксения Николаевна...» Но он гово­рит совсем другое:

– Думаете – стоит захотеть?.. (Мол, довольно ли мо­его желания?)

Ксения Николаевна встает:

– Я думаю, все может наладиться. Еще, глядишь, в комсомол тебя к Первомаю примут. А не к Первомаю – так осенью.

– Кто ж мне рекомендации даст? – В его голосе много безнадежности и даже обиды. Костяшкин словно бы заранее унывает: вдруг целых полгода он будет че­стным и старательным, а по заслугам ему потом не воз­дадут?..

Ксения Николаевна думает о том, сколько людей ве­дет себя всегда честно, доблестно, не ожидая за то ни признания, ни воздаяния, и ей становится противен маль­чишка, который, по-видимому, прикидывает вероятность выигрыша и размеры издержек. Но она не выдает ничем своего чувства.

– Если ты будешь достоин, – говорит она, – за ре­комендацией дело не станет. Я сама тебе дам рекомен­дацию.

– Правда, Ксения Николаевна?

Костяшкин предвкушает торжество над важничающи­ми членами комитета: пусть попробуют не принять его! Пусть посмеют сказать: «Может быть, повременим?» – когда у него будет рекомендация Ксении Николаевны!

Может, и верно – кончать бузу?!. Но придется объяс­нять Алешке...

От этой последней мысли Костяшкину не по себе, но решимости он не утрачивает.

– У меня так: сказано – сделано. Сами увидите, – говорит он Ксении Николаевне и рубит воздух ребром ладони, точно разнимая руки спорщиков.

Поскольку перед этим им не сказано ни слова, то вроде бы и неясно, что будет «сделано». Но Ксения Николаевна не переспрашивает, она удовлетворена. Все-таки позвала его не напрасно. Что-то в парне появилось новое, когда он прощался. Однако решимость его еще совсем не тверда. Какое-нибудь неосторожное прикосновение... Ну, что сей­час в школе может быть опасно для ломкой решимости Костяшкина?..

...Раздумье Ксении Николаевны прерывается боем стенных часов, отчетливым и резким в ночной тишине. Пробив двенадцать, часы издают звук, напоминающий глубокий выдох. День кончился.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Следующий день ознаменовался сразу двумя события­ми. На большой перемене впервые заработал школьный радиоузел. В прошлом году девочки никак не могли его наладить: голос диктора при пробах звучал в коридорах не то как шепот, не то как шорох. И все привыкли к тому, что в устройстве недостает чего-то, что стоит денег и на что у школы денег нет. В этом году мальчики доискались, каков конкретно дефект в радиосети, шефы-художники расщедрились и помогли деньгами, а Стасик Станкин впрягся в радиохлопоты и возглавил их, для чего почти что поселился в «рубке» – неприютной комнате, завален­ной останками и осколками всяческой техники. Помимо осколков техники, имелись в этой комнате поломанные стулья, надтреснутая или, точнее, немного недобитая ла­бораторная посуда, а также древесная стружка. Станкин с несколькими помощниками выкинул весь хлам, расста­вил скудную мебель так строго симметрично, что обста­новка в комнате тотчас стала чинной, и наконец прикре­пил к двери полоску бумаги с надписью: «Редакция ра­диогазеты «На короткой волне».

– Отныне, – разнесся по коридорам торжественный и торжествующий голос Станкина, – слушайте наши пе­редачи три раза в неделю, на большой перемене: по втор­никам, четвергам и субботам! Пора технических проб ми­новала. До завтра!

В коридорах раздались аплодисменты. В студию хлы­нули «экскурсанты». В названии будущей радиогазеты кто-то зачеркнул «волне» и сверху вывел «ноге». Зинаида Васильевна прочла: «Редакция радиогазеты «На короткой ноге», – и запротестовала. Кто-то предложил другое на­звание – «Школьные новости». На этом остановились.

Станкина назначили редактором. В редколлегию во­шла Зинаида Васильевна Котова. Совет дружины соби­рался ввести в редколлегию нескольких пионеров.

– Пока у нас не будет спецкоров в каждом классе, материал будем добывать из пальца, – втолковывал Станкину Гайдуков. – А это никому не нужно.

Станкин рассеянно кивал.

– Им бы сенсацию в первый номер!.. – воскликнул Кавалерчик жалобно, как бы моля о каком угодно проис­шествии, только бы забавном и чрезвычайном.

Кавалерчик радостно преображался в шумихе общей затеи, хотя бы она не сулила ему ничего хорошего и он играл в ней самую маленькую роль. Он способен был и на несколько даже предосудительный поступок, но только если это обещало впереди взрыв веселья и удивления. Он был на седьмом небе, если ему удавалось рассмешить ре­бят, а в способах для этого был не очень-то разборчив. И еще года два назад Борис не различал, когда ребята смеются вместе с ним и когда – уже над ним. Он был жизнерадостен и необидчив.

– Как вы, Кавалерчик, ошибочно себе представляе­те! – покачала головой Зинаида Васильевна. – Обязательно-де сенсацию! Погоня за сенсацией характеризует, Ка­валерчик, как раз чуждые нам нравы.

– Я же не в том смысле, Зинаида Васильевна... – ска­зал Борис, разом увянув.

– А в каком же?..

Но Кавалерчик не умел ясно формулировать.

И все-таки «сенсации» суждено было случиться. Ко­нечно, не потому, что она была нужна для радиогазеты, и не потому даже, что ее жаждал Боря Кавалерчик, хо­тя он, на свою беду, оказался к ней причастен; причин было много. А стечение обстоятельств получилось такое.

В тот день выпал первый снег. И выпал обильно, так что школьники наблюдали в окна, как быстро становятся крыши домов не только белыми, но и пухлыми. И вот в открытую форточку 9-го «А», где в это время шел урок географии, влетел крупный снежок и плюхнулся прямо в классный журнал, выбив ручку из пальцев Макара Андроновича, ставившего кому-то отметку. В ту же секунду Кавалерчик крикнул: «Бомба!»

Хотя это было не слишком смешно, многие тем не ме­нее не упустили повода позабавиться посреди урока; кто-то вторил Борису, кто-то полез под парту, а Ляпунов даже завопил: «В атаку!» – что было совсем уж ни к селу ни к городу. Что касается Макара Андроновича, то он несколь­ко секунд сидел неподвижно, но затем брезгливо снял рас­плывшийся снежок с журнала, бросил или, скорее, плес­нул его в корзину для бумаг и вдруг проворно подбежал к окну.

Сидевшие в крайнем ряду тоже прильнули к окнам.

Верхом на заборе сидел мальчик и лепил, старательно уминая, снежок, которым время от времени замахивался на другого мальчика. Тот петлял по двору.

– Вполне вероятно, что это он! – сказал Макар Андронович.

– Который на заборе, Макар Андронович? – пере­спросил Валерий, добродушно улыбаясь. – Это же Хмелик. Мой пионер, – пояснил он.

– Очень кстати, что вы знаете его фамилию! – про­говорил Макар Андронович обрадованно.

– Да не в том суть, – сказал Валерий. – Он же, во-первых, не стал бы кидать, а во-вторых...

– У вас могут быть на сей счет свои соображения, Саблин, – холодно ответил учитель, – но, прежде чем го­ворить, не худо б проверить.

Суровый тон, которым Макар Андронович прервал Саблина, никого не удивил. Еще в начале года передава­лась из уст в уста история одного ученика 9-го «Б», одно­классника Игоря. Тот хорошо играл в шахматы, пылко «болел» за Смыслова и Петросяна и на этой почве сбли­зился с Макаром Андроновичем, который был тоже и иг­рок и болельщик. На переменах они частенько вперебой анализировали отложенные позиции шедшего в то время турнира. Но однажды географ не поддержал с учеником разговора.

«Не могу, – сказал он с сожалением, – уважать чело­века, который на немой карте принимает Рейн за Везер, а о Лорелее не слыхивал. Не могу уважать и не хочу при­творяться!»

Случай этот произвел на ребят большое впечатление. В особенности непостижимым казалось то, что Макар Ан­дронович обиделся за Лорелею, которая, в отличие от Рей­на, к географии как будто не относилась, так что за нее впору было бы оскорбиться скорее уж Ксении Никола­евне...

Итак, не было ничего удивительного, что строгий Ма­кар Андронович был сух с Валерием, показавшим на днях довольно-таки нечеткие знания.

– Продолжим урок, – произнес Макар Андронович подчеркнуто бесстрастным голосом. – Сначала только по­просим выйти из класса Кавалерчика.

– За что? – осведомился Кавалерчик, без особого, впрочем, недоумения.

– За попытку сорвать урок, – ответил учитель, – за безобразную выходку. Уяснили себе? – спросил он язви­тельно.

И Кавалерчик, не мешкая, покинул класс с такой не­принужденностью, словно бы его отправили к нянечке за тряпкой.

А урок продолжался.

...Вечером Валерий выступил на заседании комитета комсомола и совета дружины. Он сказал то, что собирал­ся, но, в общем, все вышло не так, как он загадывал на­перед. Так как собрались за тем, чтоб организовать подго­товку к диспуту на тему «Облик советского школьника», то долго намечали будущих основных ораторов. Намечен­ные, в словах, до комичного одинаковых, давали себе «самоотвод» и молили освободить от поручения. Поскольку они были главным образом из числа отличников, то намекали еще, что нагрузка может дурно отразиться на их успеваемости. Их уламывали. Кое-кто соглашался. Кое-кто упорствовал. В конце концов все изрядно утомились. Тут и получил слово Валерий.

– Коммунистическое воспитание – это воспитание правдой... – начал Валерий и остановился.

Слушали плохо – точнее, совсем не слушали. Шепта­лись, перебрасывались записками. На миг он почувство­вал себя беспомощным.

– Коммунистическое воспитание – это воспитание правдой, – повторил он с отчаянной решимостью.

Зинаида Васильевна ободрительно качнула головой. Как член редколлегии школьного радио, она присутство­вала теперь на каждом заседании комитета.

– И вот, – продолжал Валерий, – это обязательно на­до помнить. А мы все говорим, между прочим, что наша школа всем пример. И другим позволяем так говорить. По-моему, это выходит неправда. Какой же мы пример? Взять хоть то, что у нас Лаптева избили, Хмелика избили. Ведь это...

– Мне, например, известно, – прервала Котова, – что Лаптев и Хмелик расшиблись при падении. У нас на пе­ременах, бывает, носятся эти пятиклассники прямо, про­стите, как угорелые, так что ничего удивительного нет. А насчет избиения я лично слышу в первый раз.

– И все-таки это было, хотя вы не слышали, – снова заговорил Валерий. – Лаптева вот перепугали до того, что он, я узнал, переходит учиться в другую школу.

– Ну и трус! – небрежно бросил кто-то.

– Конечно, плохо, что он струсил, я согласен, – ска­зал Валерий, – но плохо и то, что было от чего струсить.

– Думайте, что говорите, – сухо посоветовала Котова.

– Я как раз много думал, – искренне ответил Вале­рий. – И считаю: можно найти тех, кто бил Лаптева и Хмелика; кто в переулке околачивается и карманы малы­шей выворачивает. Но их некоторые у нас не хотят заме­чать, чтоб не уронить школу в глазах района. Рассужда­ют, наверное, так: раз мы пример, как же у нас может быть неблагополучие? А вот есть! – Это у него против воли вырвалось со злостью. – И нечего нам другим себя ставить в пример! Давайте лучше мы сами будем с кого-нибудь брать пример!

Он сел, взмокший от волнения, ощущая, что говорил не очень складно, но все-таки неопровержимо. Вытер платком лицо, шею и исподлобья поглядел на ребят: вско­лыхнули ли в них что-либо его слова?..

Ему мягко улыбнулась Лена. Поощрительно подмиг­нул Станкин. Валерий взглянул на Гайдукова. Ошибиться было невозможно: Игорь украдкой играл в «балду» с комитетчицей-десятиклассницей. Физиономия его станови­лась попеременно то напряженно-озадаченной, то лукаво-ликующей. И, когда партнерша, уже в тупике, морщила лоб, отсрочивая поражение, Игорь смотрел на нее со сви­репым нетерпением. Он ушел в игру с головой.

Валерий оцепенел. Он не был пай-мальчиком и сам на скучных уроках ухитрялся незаметно играть с соседом в «балду» – отчего не скоротать время? Но сейчас... Как мог Игорь развлекаться пустяками, когда он, Валерий, гово­рил о самых важных для школы вещах!

Вконец расстроенный, Саблин плохо соображал, что доказывала Зинаида Васильевна. А она доказывала, что нет оснований подозревать расправу там, где просто-на­просто упали и ударились два ученика из-за собственной разболтанности и несобранности.

– Давайте поэтому поборемся с разболтанностью от­дельных учащихся на переменах, – сказала Зинаида Ва­сильевна.

Румяная девочка в накрахмаленном фартуке, с толстой холеной косой – председатель совета дружины – записы­вала речь Зинаиды Васильевны в тетрадь. Валерий смот­рел на нее, и ему отчего-то было жаль аккуратную девоч­ку, хотя ругала Котова как раз его.

– По просьбе Саблина, – говорила Котова, – секре­тарь комитета комсомола Гайдуков и я беседовали с Костяшкиным и Шустиковым, которых Саблин считал обид­чиками малышей. Но он подозревал их зря. Костяшкин сейчас по всем предметам успевает, дисциплина у него прихрамывала в прошлом. А Шустиков и вообще паренек скромный; он, правда, далек от коллектива, однако стоит его, пожалуй, принять в комсомол – это его втянет в кол­лектив. Ни о каких проступках этих ребят нам никто не сообщал – не то что о «бедном мальчике» Хмелике, кото­рый попал снежком в тот самый класс, где учится его вожа­тый Саблин! Какие Саблину надо из этого извлечь уроки?..

Дальше Валерий некоторое время не слушал. К чему? Какие можно извлечь уроки из того, чего на самом-то де­ле – он знает – в жизни не было?.. Он только следил с полусонным любопытством за движением руки председа­тельницы совета дружины: кажется, много уже написала...