Тебе посвящается

Произнося слово «справедливость», Наталья Никола­евна чувствовала неловкость: понятно ли пятикласснику это слово, сталкивался ли он уже с ним?

Но на прощание Хмелик ей сказал:

– Если вам нужно будет выбирать, лучше не идите в нашу школу работать...

Это был угрюмый, однако добрый совет. Лишенный простодушия.

Наталья Николаевна любила детей. Ей нравилось до­ходчиво и бодро растолковывать им непонятное, журить, незаметно любуясь их наивностью, жалеть, когда они, нескладно ответив, грустили из-за троек. Ей нравилось испытывать разнообразные и новые чувства. Ребячья жизнь казалась ей большой игрой со множеством забавных правил, к которым надо относиться серьезно, чтоб не ока­заться чужаком в детском мире.

Совет Хмелика ошеломил двадцатилетнюю студентку своей ранней мудростью, на нем не было меты того, хоть и затейливого, но несложного мира, каким представлялось ей детство.

В разговоре, который завязался у Валерия с Натальей Николаевной, едва они познакомились (Наталья Никола­евна разыскала его, узнав, что он – вожатый Хмелика), обоим хотелось спрашивать. Но оттого, что собеседница Валерия была напориста, и оттого, что она была почти учительница, Валерий поначалу только отвечал.

– Скажите, много в вашей школе хороших ребят? – начала Наталья Николаевна.

– Порядочно. Вообще говоря, много.

Они шли по бульвару. Выдался теплый вечер, неожи­данный в череде холодных дней поздней осени, и аллеи заполнились гуляющими. Они шествовали парами, а ино­гда шеренгами, держась за руки. Впереди звучал баян.

– Сегодня лето нам дает последнюю гастроль, – не то проговорил, не то пропел какой-то парень за их спиной.

– И в комитете хорошие ребята? – спросила Наталья Николаевна.

– В комитете, безусловно, да, – ответил Валерий.

Было неудобно вести деловой разговор, лавируя меж­ду гуляющими.

– А есть в школе, наверное, и ребята похуже?

– Есть, конечно, похуже. – Валерий не мог смекнуть, куда гнет студентка.

– И что – приносят они вред? – Наталья Николаев­на замедлила шаг, повернула голову к Валерию.

«Приносят, подлецы, да еще какой!» – подумал Ва­лерий, но ответил скупо:

– Бывает, нарушают дисциплину.

– С Хмеликом и Лаптевым, например, «нарушения» были, да? – Тон у Натальи Николаевны был сдержанно-испытующий.

– Я сам про это все время думаю, – просто сказал Ва­лерий.

Он хотел объяснить, что мешает уличить виновников, но Наталья Николаевна продолжала спрашивать. Ее но­вые вопросы, казалось, ничуть не касались судьбы Хмели­ка и Лаптева – она интересовалась, любят ли его това­рищи и он сам читать и какие книги, кто увлекается те­атром, кто бывает на концертах в Консерватории. Валерий, недоумевая, рассказал, что читает книги, какие входят в программу по литературе, и еще некоторые, что Станкин – театрал, а Кавалерчик посещает музыкальный лек­торий и по воскресеньям ходит на утренние концерты.

– Значит, книги любите, театр любите, музыку люби­те? Верно?

– Ага, любим, – ответил он утвердительно и вместе с тем озадаченно.

– А за нашу социалистическую культуру не боре­тесь! – резко сказала Наталья Николаевна.

Фраза эта показалась Валерию слишком громкой, – может быть, потому, что смысл ее был туманен. Культу­ра связывалась в его представлении с парком культуры и отдыха, где летом можно было посидеть на скамеечке в тени, взять напрокат лодку, поиграть в шашки. Некуль­турно было свистеть в два пальца, браниться. Сейчас Ва­лерий попытался определить мысленно, что в парке было для отдыха и что – самой культурой, но не смог и, не­много растерянный, слегка задетый, произнес:

– Почему же не боремся?..

– Вот этого я не знаю, – сказала Наталья Никола­евна.

То, что затем услышал Валерий, было неожиданно, по­тому что повторяло его мысли, а отчасти, правда сбивчи­во, отвечало на них.

– Вы знаете, что школы называют очагами культуры? Понимаете почему?

Он неуверенно кивнул.

– Ну, потому, конечно, что в школе вы овладеваете культурой, то есть познаете науки, литературу.

Действительно, науки и литература – это культура, они проходили.

– И, понимаете, оттого, – продолжала Наталья Ни­колаевна, – что хозяева в школе – те, кто вооружен куль­турой. По-моему, именно по этой причине... Собственно, прежде всего по этой причине школы называют очагами культуры. А по-вашему, так? Права я, по-вашему?

Тема разговора до сих пор не очень-то занимала Ва­лерия, но подкупало его то, что Наталья Николаевна, взрослый человек, почти готовая учительница, делится с ним чем-то, не до конца для самой себя решенным, ищет у него подтверждения своим мыслям. И, благодарный за неподдельный интерес к себе, он ответил живо, как если б тема беседы и впрямь его волновала:

– Это абсолютно точно, Наталья Николаевна!

– Но тогда точно и вот что... Ведь если наоборот... если те, кто вооружен культурой, – не хозяева в школе, школу нельзя считать очагом культуры. Так?

Вот об этом он и думая недавно – правда, немного по-другому.

– Да, – сказал он. – Но как же так?! Я вот стараюсь, как говорится, обмозговать... У нас же очень многие...

Наталья Николаевна перебила его:

– Как – я не знаю. Но, кажется, я догадываюсь, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать: многие комсомоль­цы и пионеры любят литературу, науку, театр. Они пре­зирают шайку хулиганов, которые пытаются властвовать в школе, запугивать в ней всех, кого могут. Я с вами, без­условно, согласна – многие комсомольцы и пионеры их презирают. Но они соседствуют все-таки с темными сила­ми. Они не борются за нашу культуру, а лишь в душе, точно в тиши музея, хранят уважение к ней!

Что-то помешало Валерию подметить во взрослом рас­суждении и маленькую несуразность (студентка согласи­лась со словами, которые сама же приписала ему), и чрез­мерную горячность. Он воспринимал сейчас одно – прав­ду, что говорила Наталья Николаевна. Подробности ускользали, и даже сравнение – «в душе, точно в тиши музея» – лишь считанные секунды было для него дико­винным. Позднее он ощущал уже не оригинальность, а только горечь этого сравнения.

– Как же все-таки так получается? – после паузы снова спросил Валерий.

– Не знаю, – ответила Наталья Николаевна в третий раз.

Несколько минут они шли молча.

– Вот этот переулок – мой, – сказала студентка. – Доведете меня до дому или, может быть...

– Нет, почему... доведу, – немедля отозвался он.

Оглядевшись, Валерий обнаружил, что ему совершен­но незнакомо ни место, где он находится, ни название пе­реулка на ржавой дощечке с полустершейся первой бук­вой и целехоньким твердым знаком на конце. Захвачен­ный беседой, он не следил за дорогой и теперь помнил всего-навсего, что шагает, кажется, уже довольно долго.

Едва Наталья Николаевна и Валерий свернули в пе­реулок, как от угла отделились трое молодцов – один лет четырнадцати, крупный и рослый, и двое поменьше, похлипче. Они последовали за Натальей Николаевной и Валерием, сначала нарочно громко переговариваясь меж­ду собой: «Какая пара», «Вот это пара!», «Жених с не­вестой!», «Любовь до гроба!» Затем парнишка поменьше забежал вперед и, хихикая, спросил:

– Вы скоро женитесь?..

– Чего ты, не видишь – уже! – басовито откликнулся рослый парень, шедший позади.

– Ребята, как не совестно безобразничать! – возму­тилась Наталья Николаевна. – Прекратите сейчас же ба­лаган!

– Жена обиделась! – объявил старший, а двое других старательно захохотали во все горло, семеня по пятам за студенткой и Валерием.

Валерий обернулся, мгновенно схватил хохочущего мальчишку за ворот, приподнял, встряхнул, опустил. Тот побелел от страха. Второй, разом оборвав смех, отпрянул к старшему. Рослый парень подскочил к Валерию:

– Ну-ка, отпусти!

– Я те зубы поскалю! – спокойно и негромко сказал Валерий, не двигаясь с места, и выругался. – Беги отсю­да! Дам в лоб! – Последние слова, произнесенные надле­жаще грубо и отрывисто, действовали безотказно, так как давали понять мальчишкам, что им встретился «свой», да к тому же, видать, «тертый».

Когда мальчишки, невнятно грозя «попомнить», скры­лись, Валерий как ни в чем не бывало вернулся к раз­говору. Но на студентку встреча произвела большее впе­чатление.

– Вы себя с ними очень решительно вели! – сказала она возбужденно. – Просто на редкость ловко их спрова­дили! Я уж не на шутку забоялась...

– Что вы, это ж мелкота, – ответил Валерий небреж­но и скромно, – пустяки...

– Но все-таки их было трое! На редкость ловко вы их спровадили, – повторила она. И, поколебавшись, добави­ла: – Только вот ругались напрасно.

«Услыхала все-таки», – подумал Валерий.

– Таких же добром, уговором не возьмешь, я-то знаю, Наталья Николаевна, – сказал он, оправдываясь. – Начали б мы: «Как вам не стыдно, должны соображать...» – и всякое в таком роде, ни за что они б не отстали.

Наталья Николаевна ничего не возразила, и он, решив, что этот вопрос исчерпан, заговорил о другом:

– Я вот вчера дочитал «Педагогическую поэму». Так там Макаренко на последней странице пишет: может быть, создадут скоро простую, деловую книжку – о коммуни­стическом воспитании. Вы, наверное, помните – как раз кончается этим. А что такое, Наталья Николаевна, ком­мунистическое воспитание?

Студентка усмехнулась, посмотрела на него с пытливым удивлением. И он смутился, гадая, сочла его теперь Наталья Николаевна позорно несведущим или, наоборот, сверх меры глубокомысленным.

– Возможно, у вас времени сейчас нет? – спросил Ва­лерий.

– Что вы... – ответила она рассеянно. – Есть, конечно.

Они остановились на ступеньках, ведших к подъезду высокого кирпичного дома.

– Коммунистическое воспитание – это воспитание, правдой, – отчетливо, но как-то машинально проговорила Наталья Николаевна.

Ее заботило больше всего то, что как педагог она должна была сейчас порицать Валерия, который несколь­ко минут назад при ней выругался, но не делает этого. Она не захотела «не заметить» слов Валерия, обращенных к хулиганам, – это было бы с ее стороны лицемерием. И она укорила его за них. Но его оправдание убедило ее. Новые укоры, казалось ей, были бы так же фальшивы, как вид, будто она «ничего не заметила». Выражений, ко­торые приличествовали бы случаю и в то же время не ре­зали бы уха, попросту не находилось. И вместе с тем было неудобно отпустить Валерия, оставив за ним последнее слово, хоть это слово ее и убедило.

Вот что беспокоило Наталью Николаевну, и прочно усвоенное в институтские годы определение коммунисти­ческого воспитания она привела, не отрываясь от этих сво­их размышлений.

Для Валерия услышанное прозвучало открытием.

Воспитание правдой! А в их школе? Твердят одно: мы всем пример, на нас равняются все! Как часто в их шко­ле кичливо восклицают это!.. А какой же они пример? Взять Хмелика, взять Лаптева... Разве настаивать: мы пример – значит воспитывать правдой?!

Вот она, причина. Скорей бы открыть ее товарищам. Он вспомнил, что его пригласили на завтрашнее заседа­ние комитета комсомола и совета дружины, на котором речь должна идти о подготовке к диспуту «Облик совет­ского школьника». Значит, завтра он и выступит. А чтоб причина неблагополучия в школе, давшаяся в руки, не ускользнула, не испарилась таким же чудом, каким вдруг «поймалась», он все повторял про себя коротенькую завтрашнюю речь, точно теорему. Именно, как теорему, в ко­торой нельзя упустить и малости, – иначе не докажется.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Валерий немало удивился бы, если б узнал, что в тот же вечер в гостях у Ксении Николаевны был... Костяшкин. Но еще более удивлен был приглашением в го­сти сам Костяшкин. Приглашение в милицию озадачило бы его гораздо меньше. Нетрудно было бы догадаться, что стало известно о каких-то его грехах, не слишком, впрочем, серьезных. Зачем его позвала к себе Ксения Ни­колаевна, он понять не мог.

Костяшкин считал, что смыслит кое-что в жизни. Бо­лее того, он даже считал себя человеком опытным, иску­шенным и видящим все насквозь. Кроме того, он был уве­рен, что очень хитер.

Он знал, что если вызывают к директору, то будет нагоняй и надо обещать исправиться. Но сдержать обе­щание – необязательно: если он обманет, от него все равно не отступятся, из школы не исключат. Одуматься никогда не будет поздно. Он знал и то, что в милиции его могут только стыдить, потому что за мелкое хулиганст­во ребят не сажают. Пока стыдят, не надо перебивать, – так скорее отпустят.

Если мать проведает о чем-нибудь и потом на него на­пустится, то тут надо громко захныкать, – мать разжа­лобится, что он у нее такой нервный, и дело с концом.

Вот оттого, что он знал кое-какие вещи подобного ро­да, Костяшкин казался самому себе хитрым и бывалым.

Однако смекнуть, зачем его пригласила к себе Ксения Николаевна, ему никак не удавалось.

Костяшкин вошел в квартиру Ксении Николаевны, точно в западню, беспокойно и незаметно озираясь. Ксе­ния Николаевна провела его в комнату и сказала:

– Подожди немного, я только за чайником схожу, – и неторопливо отправилась в кухню.

Она была в мягких домашних туфлях, и походка у нее тоже была домашняя – менее энергичная, чем в школе, более старческая, чуть шаркающая. Костяшкин слышал ее удаляющиеся шаги и с любопытством осматривался вокруг. У окна – маленький письменный стол с тяжелой стеклянной чернильницей. Посреди комнаты – круглый стол, накрытый плюшевой скатертью, и на нем морская раковина-пепельница. В простенке между окнами – не­сколько фотографий молодого парня. На одной он снят смеющимся, растрепанным, в надутой ветром рубашке – на берегу моря. На другой – идущим по дороге, с рюкза­ком, альпенштоком, в соломенной шляпе. На третьей крупно снято лицо...

По-видимому, этот парень – сын, но живет в другом месте, потому что кровать здесь только одна.

Бывают такие комнаты: войдешь – и сразу почувству­ешь, что тут с тобой не может произойти ничего дурного. И тревога Костяшкина совершенно рассеялась в тепле и тишине чужого жилья. Только скованность осталась. Ко­гда вошла Ксения Николаевна, он поднялся со стула рез­ким, нерассчитанным движением, точно рассеянный уче­ник в классе, проморгавший момент появления педагога.

«Он больше напоминает оболтуса, чем негодяя, ей-бо­гу...» – подумала Ксения Николаевна. (В чем его подо­зревают, она знала от Гайдукова.)

– Чаю хочешь? – спросила она вслух.

Костяшкин помотал головой.

– Ну, тогда потом, – сказала Ксения Николазвна. – Я, понимаешь, сегодня вознамерилась по хозяйству вся­кие недоделки ликвидировать. – Она говорила так, точ­но он нагрянул к ней без предупреждения и теперь ей приходится его просить подождать немного. – Тут мело­чи кое-какие, до которых руки не доходили; занавески повесить, то да се – минут на пятнадцать работы.

– Ладно, пожалуйста, – пробормотал Костяшкин, ста­новясь в тупик.

Ксения Николаевна взяла карниз, стоявший в углу.

– Ты мне не поможешь немного? – спросила она.

– Я сам, давайте, – ответил Костяшкин.

Через минуту, стоя на высокой табуретке, он уже при­бивал над окном карниз, а Ксения Николаевна наблюда­ла снизу, чтоб не получилось криво.

– Так, – сказала она, когда Костяшкин спрыгнул на пол. – Безусловно, у тебя это вышло лучше и быстрее, чем если б я взялась. Теперь, если не устал, пособи мне еще в одном.

– Отчего ж устал?..

– Ну, тогда попробуем вдвоем передвинуть немного этот платяной шкаф. Я только сперва вещи из него выну.

– Да зачем? – Костяшкин, примериваясь, оглядел шкаф, потом цепко обхватил его, прижавшись к дубовой дверце грудью и подбородком, и сделал несколько трудных мелких шажков. Шкаф, перемещаясь, оставлял на паркете блестящие вдавлины.