Тебе посвящается

– Не заболел, а с лестницы свалился.

– Да на истории был еще...

– А на арифметике – нет...

– Он с лестницы свалился, – повторили с задней парты.

– Говорит, что свалился, – сказал Хмелик, словно по­правляя.

– Не «говорит», а об ступеньку расшибся! – грубо отозвались с задней парты.

– Может, председатель на арифметике оставаться не хотел? И оттого у него хворь появилась... – предположил Валерий, чувствуя, что тут что-то не так.

– Что вы, Лаптев ведь отличник! – возразили хором девочки – наверное, пораженные, что кому-то могут быть неизвестны успехи председателя в ученье. – Он ни капельки не боится, когда его вызывают.

– Значит, на последней перемене Лаптев упал, раз­бился и ушел домой, – сказал Валерий. – А его проводил кто-нибудь?

Встал мальчишка с задней парты и принялся объяс­нять со старательностью троечника, который силится рас­суждать, как велят на уроке, и в усердии вслух сам себе задает вопросы:

– Лаптев разбился на последней переменке. Теперь: как получилось, что он из школы пошел один? Это получилось ввиду того, что у него ноги целые. Он сбегал в учи­тельскую и отпросился. Теперь: откуда мы взяли, что Лап­тев разбился? У него из носа кровь текла. Он упал лицом об пол.

– А ты видел? – спросил Гена Конев.

– А тебе что? – буркнул мальчишка.

Остальные настороженно молчали.

– Как твоя фамилия? – Валерий по проходу между партами приблизился к мальчишке.

– Моя? – переспросил тот. – Тишков. А что?

– Я же еще не знаю ваших фамилий, – ответил Ва­лерий, – буду запоминать. Вот. А Лаптева кто-нибудь на­вещать пойдет?

– Я, – сказал Хмелик. – Моя фамилия Хмелик.

– Хорошо. – Валерий помедлил и, почти убежденный теперь, что это бесполезно, задал все-таки вопрос, который давно приготовил: – Ребята, а к вам не пристают эти... из-за которых вы тогда акробатикой занимались?

Но упоминание об «акробатике» не вызвало у ребят, как в первый раз, оживления. Не сразу, вразброд, тихо и неохотно, несколько мальчиков ответили, что никто их не трогает. И Валерий ощутил, что все как-то замкнулись; если б не то, что все по-прежнему сидели на своих местах, можно было бы сказать, что его стали сторониться.

С полминуты ребята молчали, уставясь в парты. Ге­на Конев, глядя в одну точку, прижмуривал то левый, то правый глаз...

Валерий встал и распахнул дверь класса:

– Можете расходиться.

Он спустился с ребятами в раздевалку и здесь предло­жил Хмелику зайти к Лаптеву вместе.

...Бывают в жизни минуты, которых стараешься нико­гда не вспоминать. И чаще всего это – минуты слабости. Терпимо воспоминание о боли, но невыносимо воспомина­ние о давнем малодушии – вспыхнув, оно заставляет усо­мниться в сегодняшней силе души. И страшна беспомощ­ность, когда перед тобой непоправимое, когда стоишь, потупясь, ненужный, медля уйти... Беспомощности не за­быть, но, на худой конец, это все-таки хорошо – служит наукой.

Так Валерий не мог потом позабыть минут, проведен­ных у Лаптева дома.

На звонок им открыла соседка председателя, и они долго стояли в тиши коридора, возле гудящего электриче­ского счетчика, пока к ним не вышла мать Лаптева.

Она не пригласила их в комнату. Близоруко и раздра­женно щурясь, не громко, но резко спросила, что им на­до. Валерий сказал.

– Сашу нельзя сейчас видеть, – ответила мать Лапте­ва. – Ему нужен абсолютный покой. У него сотрясение мозга.

Хмелик, испуганно округлив глаза и губы, судорож­но вдохнул. И чуть-чуть поубавилось враждебности на лице матери, оно разгладилось самую малость, и тогда ста­ло на нем заметно страдание, скрытое до того за непри­язнью.

– Мы хотели у Саши узнать... – сказал Валерий. – У меня такое подозрение: может, он не случайно упал... И я хотел спросить...

– Поздновато у вас родилось подозрение! – жестко перебила мать Лаптева. – После того как его успели из­бить и стукнуть головой об стенку!

– Кто?! – У Валерия застучало в висках и припо­мнился вдруг объясняющий голос Тишкова: «Теперь: от­куда мы взяли, что Лаптев разбился?»

– Саша их не назвал. Потому ли, что он теперь их не помнит... – Мать запнулась, сделала с трудом глотательное движение. – Или потому, что он их боится.

Как случилось, звучало в этом «боится», что моего не­робкого сына коснулся страх?

– Поздновато появились ваши подозрения! – Сашина мама отступила к порогу своей комнаты и взялась за руч­ку двери.

Валерию хотелось ответить, что его только что назна­чили вожатым, что он только еще начинает во все вникать, но он понимал, что эта отводящая от него упреки правда была бы все-таки жалким и мелким оправданием. Больше, чем оправдаться, он желал в ту минуту утешить чем-то мать Лаптева.

– Во второй раз такое с Сашей наверняка не повто­рится! – сказал Валерий и, едва сказав, почувствовал, ка­кую сморозил глупость.

Только что произошла с Сашей беда, неизвестно еще, как все обернется, а он нашел, чем обнадежить, чем под­бодрить: «второй раз вашего сына по голове не трахнут». Обошлось бы сначала с первым...

– «Не повторится»... – отозвалась мать Лаптева. – В вашей школе Саша, что бы там ни было, никогда учить­ся не будет.

Ребятам оставалось попрощаться. Уже с лестничной площадки Хмелик нерешительно спросил:

– А приходить к Саше когда можно?..

И мать Лаптева ответила слегка потеплевшим го­лосом:

– Позвони нам, Леня, по телефону.

В тот же вечер Хмелик рассказал Валерию, что на сборе Лаптев собирался говорить о тех пионерах, которые по вечерам спекулируют возле кино. Об этом проведали откуда-то двое больших ребят, на перемене они – Хмелик слышал – пугали Лаптева: ябедник от «темной» никуда не спрячется. Саша им ответил, что не к директору идет тайком жаловаться, а всем ребятам расскажет про неко­торых. И они от Саши отстали.

Но на последней переменке большие ребята прислали за ним Тишкова, который возле них околачивается, и Са­ша поднялся на четвертый этаж. Вернулся Лаптев в сса­динах и в крови и сказал, будто упал. Однако можно было догадаться, что это скорее всего не так, потому что ребя­та, которые Лаптеву грозили, стоят по вечерам в переул­ке рядом с теми, что отнимают у маленьких деньги. Сами они не отнимают, но стоят рядом с теми, которые отнимают.

Узнав все это, Валерий поспешно спросил Хмелика, сможет ли тот показать ему в коридоре двоих ребят, су­ливших Саше «темную». Хмелик ответил, что сможет. И Валерия охватили азарт и озноб нетерпения. То рисо­валась ему расплата с хулиганами, то он прикидывал, что может ей помешать: не явятся, например, завтра подлецы в школу, раздумает до утра Хмелик... Первое и особенно второе было почти невероятно, но все-таки беспокоило. И, чтоб Хмелик не передумал, Валерий стал длинно хва­лить его за мужество, отчего тот насупился и, похоже, не­много струхнул. У Валерия ёкнуло сердце, и он продолжал хвалить Леню – выспренне, немного заискивающе, а уж этого с ним никогда не бывало. Он ожесточался от фальши своих слов, но не мог смолкнуть. Тогда-то Хмелик неожи­данно его прервал.

– Волков бояться – в лес не ходить! – проговорил он решительно. И не слишком смело улыбнулся.

...Когда наутро Хмелик указал Валерию в коридоре на Шустикова и Костяшкина, Валерий изумился. Костяшкина он не знал, но Алеша Шустиков был в мужской школе его одноклассником. И за те годы, что Валерий учился с ним вместе, Алеша Шустиков никогда, ни по какому пово­ду не оказывался в центре внимания ребят. Он был тих и уныл. Даже Ляпунову никогда не подпевал. Пожалуй, лишь два раза имя его было у класса на устах. Первый раз – когда он в числе сельскохозяйственных культур, произрастающих в долине реки По, назвал макароны. Все тогда долго хохотали. И второй раз – когда в седьмом классе у ребят зашел разговор о будущих профессиях. Кто мечтал стать капитаном ледокола, кто химиком, кто фут­болистом, кто артистом, как Ильинский, кто разведчиком, как Кадочников... И многие признавались, что выбор еще неточный – может, и передумают. Шустиков же сказал твердо, но без мечты в голосе:

«Я – зубным техником».

Его переспросили:

«Зубным врачом?»

«Нет, техником, как дядя мой».

«А что тут интересного?»

Шустиков пожал плечами.

«Обеспечен буду очень хорошо», – пояснил он снисхо­дительно и вяло.

«Чем?» – наивно спросил кто-то.

«В материальном отношении», – веско ответил Шу­стиков.

Гайдуков потом, наверно, неделю приставал к нему. Он обрушивал на Алексея названия вывесок.

«Привет, «починка зубов»! – обращался он к Шустикову. – Как дела, «мосты и коронки»?»

Шустиков только кривился слегка. Но, когда Игорь как-то окликнул его: «Эй, «челюсти новейших систем»! Это как понять? Щелкаем, что ли, с гарантией?» – Шу­стиков обиделся.

«Какое б ни было дело, – сказал он, – издеваться над ним нечего».

Игорь тогда сказал Валерию:

«Ерунду он городит!»

Но все-таки Шустикова оставил в покое.

Вот на этого Шустикова и указал Хмелик. Валерий тотчас сказал об этом Игорю, тот – Зинаиде Васильевне. И Гайдуков пригласил Шустикова и Костяшкина для объяснения в пионерскую комнату.

Чтоб услышать беседу Гайдукова и Котовой с обид­чиками малышей, Валерий прошмыгнул в холодный и пу­стой школьный зал. Здесь он взобрался на маленькую эстраду и прильнул к заколоченной двери, ведшей в пио­нерскую комнату. Но, как Валерий ни напрягал слух, до­носились до него только отдельные слова. Выпрямившись, он на цыпочках отошел от двери. При этом доски под ним заскрипели, а с дрогнувшего шкафа сорвались свернутые в тяжелую трубку старые плакаты. Валерий поспешно вы­скочил из зала в коридор и тут стал поджидать Игоря.

Наконец Зинаида Васильевна, Игорь, Шустиков и Костяшкин вышли из пионерской комнаты. Зинаида Василь­евна сразу же направилась в учительскую, Гайдуков подо­шел к Валерию. Костяшкин и Шустиков были совершенно спокойны и не торопились уйти. Приблизился прогулоч­ной походкой Станкин, взял Игоря под руку и увел его. Тогда Костяшкин с дурашливым недоумением протянул ему вслед:

– Ты сма-атри... – и вразвалочку побрел к стенгазете.

Валерий небрежно спросил Шустикова, кивнув на две­ри пионерской:

– Что это вы там? Всю большую перемену...

– Штаны просиживали, – ответил Шустиков и, вынув из кармана завтрак, принялся за бутерброды с корейкой.

– Минута до звонка! – крикнул кто-то.

Шустиков зажевал быстрее.

Игорь, которого Валерий настиг в дверях класса, ему сказал:

– Видно, напутал твой малыш. Не поручусь, а не по­хоже...

После уроков Валерий заглянул в 5-й «Б». Учитель­ница только что покинула класс, и все уже выскочили из-за парт.

– Завтра – в кино. Помните? – обратился к ним Ва­лерий.

– Помним! – отозвались ребята оглушительно, точно пробуя голоса после часового молчания.

– Ну, я вас не держу... А Хмелик где? – Валерий пе­реводил взгляд с места на место. Ему казалось, что Леня запропастился где-то здесь, заслонен чьей-то спиной.

Ребята на ходу отвечали:

– А он раньше ушел...

– Он захворал...

– Не захворал, а об ступеньку разбился...

– А на контрольной был еще...

– И на ботанике...

Класс пустел. У Валерия, как от удара, гудело в голо­ве. «В чем дело? – думал он. – Мог же Хмелик на самом деле поскользнуться, оступиться...»

Но почему-то не верилось.

Он узнал адрес и побежал к Хмелику домой. Он бежал по мостовой, чтоб не натыкаться на прохожих, и, кажет­ся, еще никогда не испытывал такой тревоги.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Хмелик отделался ушибами – синяками да шишками. Через несколько дней он появился в школе. И все-таки Валерий не мог сказать с облегчением, что опасался худ­шего. Обошлось без увечий, но то, что произошло, было не менее, хотя по-иному, скверно. Хмелик наотрез отка­зывался говорить, как он сверзился с лестницы, кто его толкнул или бил. Он молчал. Он не сробел – Валерий сознавал это, – а просто сообразил: вожатому хулиганов не одолеть. К чему же спрашивать попусту?.. Этот вопрос читался в хмуроватом взгляде Лени.

Получалось – нелепей не придумаешь. Он, Валерий, не может защитить маленького. Не может унять подлецов. От внушения Гайдукова и Котовой Шустикову с Костяшкиным ни тепло, ни холодно. Зато Хмелику от «внуше­ния» Шустикова и Костяшкина пришлось плохо – он не надеется больше, что в школе будет, как надо, по-справед­ливому.

Кто же тогда главнее в школе, кто хозяева: Игорь Гай­дуков, Стасик Станкин, Лена Холина, он сам или теплая компания молодчиков, на все поплевывающих, скверно­словящих по вечерам в переулке – наперебой, напоказ, «тихим» на острастку? Кто задает в школе тон: комитет комсомола и совет дружины или шайка верзил из пере­улка?

Жажда поделиться своими думами и недоумениями с человеком, который зрело и уверенно истолковал бы все и на все дал ответ, одолевала Валерия. Эта жажда усили­лась, когда Игорь вскользь сказал ему, что Котова сове­тует в ближайшее время принять в комсомол Алешу Шу­стикова. Шустикова, который, если б даже и не трогал Лаптева и Хмелика, все равно недостоин был звания ком­сомольца! Чего-то самого главного недоставало в Шустикове. Он мог на сборе в торжественной тишине, после воспоминаний о героических днях прошлого, засвистеть вдруг – и вовсе не из озорства. Ему было просто незна­комо торжественное настроение. Может быть, Валерий и не сумел бы связно сказать об этой черте в характере Шустикова, но одно он знал твердо: тот вступает в комсо­мол ради какой-то своей выгоды и ни для чего больше. Это было неоспоримо. И, однако, оспаривалось... Зачем?

Как Валерию нужен был умный и непременно стар­ший товарищ, как ему хотелось подойти к Ксении Нико­лаевне! Ему казалось, что ее ответ на его вопросы может оказаться поразительно простым и неожиданным, как ре­шение головоломки. И тогда сумятица в его голове заме­нится умным и строгим порядком. Но после тройки, да еще «некрепкой», как говорят в таких случаях в школе, он не считал себя вправе занимать время учительницы разговором «на тему вообще». (Так, по застенчивости шутливо, называли, бывало, ребята в мужской школе от­кровенные беседы с учителями по душам.) Еще решит, чего доброго, Ксения Николаевна, что он пытается загла­дить впечатление от своего неудачного ответа.

В то время как Валерий колебался, подойти или нет к Ксении Николаевне, он узнал, что его разыскивает по школе Наталья Николаевна, студентка-практикантка.

Наталья Николаевна преподавала ботанику в 5-м «Б». Именно после ее урока Хмелика избили. Наталья Нико­лаевна проводила его домой. Она пыталась узнать, с кем Хмелик подрался, но он молчал, а она, внимательно при­сматриваясь к этому так не похожему на задиру маль­чику, догадалась, что драки и не было. Когда перед уро­ком она заходила в биологический кабинет, Хмелик и другие ребята сосредоточенно разглядывали новые по­собия, развешанные по стенам, – цветные изображения васильков, тюльпанов, одуванчиков, окруженные мелки­ми циферками и тоненькими, исходящими, как лучики, стрелочками. Настроение у всех было мирное.

Нет, драки не было – было избиение. В драке не бы­вает одного пострадавшего. И она не обходится без шу­ма. Наталья Николаевна не сомневалась в этом. Хотя Леня ничего не подтверждал, ничего не отрицал, она не повторяла одних и тех же вопросов, а задавала всё новые и наконец сказала, что ей неясно одно: от кого ему доста­лось. Но Хмелик и тут промолчал.

А Наталья Николаевна стала горячо говорить ему, что не должна несправедливость остаться безнаказанной; что ее педагогическая практика в школе заканчивается, но она не может расстаться с 5-м «Б», пока не накажут тех, от кого пострадал Леня. Если она, Наталья Николаевна, не сумеет сейчас восстановить справедливость, то как же через год сюда придет на постоянную работу?.. (Она до­говорилась с директором, что, наверное, кончив институт, будет учительницей у них в школе.)