Ветры границы

— Главное, понять надо, что солдаты далеко от родных, близких людей, попытаться, насколько возможно, заменить им их, — тихо, будто для себя, говорила Анна Ивановна. — На меня, порою, тоже грусть наваливалась, — продолжала она, — но я сразу же старалась отвлечься. Пойду на заставу, посмотрю, что там солдаты делают. Если они идут стрелять — и я с ними. Бывало, стою, старательно вытягиваю руку с пистолетом, да только все равно видно, что не умею. А научиться страсть как хотелось: на границе ведь всякое случается, и владение оружием всегда может пригодиться. Иной раз Степан выстроит всех перед занятием, и я с краешка пристроюсь. Он в шутку скажет: «Кто на «хорошо» выполнит упражнение, — получит один выходной, кто на «отлично» — два». Я скоро так стреляла, что два выходных получать стала, только, правда, не использовала их, — рассмеялась она от души. — А куда тут пойдешь?! В какое кино, в какой театр?! Да двое ребят, а третий скоро появится. Это, милые вы мои, такая заботушка, что уж, простите меня, не до театров, — закончила Анна Ивановна, лукаво поглядывая на лейтенанта Хрустова и все подзадоривая мужа рассказать повесть об их жизни. Но он молчал, уйдя в свои воспоминания. — В мае, когда я Алешку рожать ехала на лесовозе, — продолжала она, — столько страху натерпелась, что и сейчас, как вспомню, дрожу вся. У нас это время здесь еще не весна, но уже и не зима. Никакая машина, кроме лесовоза, пройти не могла. Не знаю, как и доехала. Думала: «Все. Конец мне тут». А вот родила, как видите, уже вовсю бегает — солдат растет! Живем дружно.

Глубокой ночью простился Анатолий с гостеприимной семьей Шкредов. Он заглянул на заставу, увидел в комнате дежурного бодрствующего рядового Дмитрия Сарану, худенького, невысокого, по виду все еще сельского подростка. Хотя девять месяцев уже носил он пограничную форму, но так и не приобрел надлежащей выправки. Трудно давалась ему военная наука.

Хрустов прошелся по коридору, потом вернулся к дежурному и бодро спросил солдата:

— Сарана, как обстановка?

Тот бодро ответил, стараясь попасть в оптимистичный тон офицера:

— Без происшествий, товарищ лейтенант!

— Та-ак, — протянул Хрустов, — понятно! Ночью выеду на проверку нарядов вместе с сержантом Фроловым, поднимите меня в три.

— Есть! — только и ответил Сарана и внимательно посмотрел вслед удаляющему лейтенанту. «Молодой еще, круто взялся, хватит ли силенок так тянуть?! Тут два года выкладываешься, и то, а им всю жисть надо. Интересно, какой он будет годков через десять–пятнадцать… Или, может, он как товарищ капитан хочет. Тот вон сколько лет служит и все на полную катушку.

3

День обещал быть солнечным и прозрачным, какие часто бывают с наступлением весны, и настроение у Анатолия, возвращавшегося с проверки нарядов, было легким, безоблачным. Он не чувствовал усталости, хотя немало было пройдено сегодня по лесам и болотам; предутренняя прохлада, казалось, влила в него свежие силы, он ощущал то состояние бодрости и душевного подъема, какое обычно бывает, когда долго готовишься к большому и важному делу и, наконец, завершаешь его.

Часовым у ворот стоял Константин Разин, солдат не в меру горячий и строптивый. Его угольно-черные глаза лукаво засветились, едва лейтенант поравнялся с ним.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант, — сказал он и театральным жестом приоткрыл калитку.

Анатолий хотел было уже пройти на территорию заставы, когда заметил за спиной Разина, чуть поодаль, стоявшего мужчину.

— Кто это? — спросил Анатолий солдата.

— Шофер соседнего леспромхоза.

— Что он хочет?

— К границе проехать.

— А пропуск есть?

— Никак нет, товарищ лейтенант.

— Так пусть едет в комендатуру за пропуском, порядок для всех один. Здесь граница, а не проезжий двор! А где капитан Шкред?

— Полчаса назад убыл в комендатуру на совещание, — с готовностью ответил Разин.

— Добро, — тихо сказал Хрустов и несколько задержал взгляд на солдате. Высокий, стройный, со смуглым лицом и лучистыми глазами, он сразу привлек к себе внимание щегольской выправкой. Беседуя с ним по приезде на заставу, Анатолий Николаевич выяснил, что пограничник учился в школе сержантского состава, но за дисциплинарный проступок выпущен рядовым. Теперь он болезненно переживал это и до сих пор чувствовал себя обиженным. Службу старался нести хорошо, но бывали и срывы.

Сегодня Константин Разин впервые так откровенно изучал лейтенанта Хрустова. Ему говорили, что это строгий, требовательный уставник. Однажды он и сам видел, как Дмитрий Сарана пробежал двор в майке, а лейтенант подозвал солдата к себе и строго спросил:

— Рядовой Сарана, почему без гимнастерки?

— Стирается, товарищ лейтенант.

— Меня не интересует, где она. Чтобы были одеты по форме!

— Есть! — ответил солдат и с досадой подумал, что лейтенант придирается по мелочам. «И надо же было не вовремя попасться ему на глаза!»

Через несколько минут появился рядовой Сарана в отутюженной гимнастерке.

— Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнено! — На лице Дмитрия улыбка. Ни обиды, ни недовольства. Видно, он понимает требования замполита и разделяет его взгляды. А как же? Служба! Иначе нельзя.

Только значительно позже и он, и другие солдаты поняли, что порядок и боеготовность — на первом месте у лейтенанта. Он, наверное, учился этому у капитана Шкреда, болезненно переживавшего, если одежда не сложена у солдатских кроватей, если не прибрано в столовой сразу после обеда или если шинели висят «не по уставу»…

Лейтенант и сам чувствовал, что дисциплина, на которую особое внимание обращает и командир, должна быть сознательной. Тут одной строгостью и требовательностью делу не поможешь, здесь чуткость человеческая обязательно присутствовать должна. Тем более, если имеешь дело с восемнадцатилетними, только что из родительского гнезда выпорхнувшими парнями. Детство у них затянулось, к труду и строгости привычны немногие, тут легко и палку перегнуть. Может, помягче с ними надо? Вот бы ему перешла хотя бы половина душевной чуткости капитана Шкреда, его умения говорить с солдатами! У Степана Федоровича все будто само собой получается, без видимых усилий: и потребует и строго спросит, но с уважением, с надеждой, что солдат правильно поймет его, и человек уходит от него окрыленный, осчастливленный, что ли.

Анатолий Хрустов впервые почувствовал, что нашел верный тон в отношениях с подчиненными, чем-то напоминающий шкредовский: солдат видит в нем командира, уважает его, возможно, даже побаивается немного. В то же время они считают его своим, близким человеком. Он и строго спросит и внимательно выслушает. А если надо — и поможет.

Застава жила своей обычной будничной жизнью: возвращались со службы наряды, уходили на границу новые… Прапорщик Соколов доложил о проведении занятия «Отделение в наступательном бою», шофер Баландин копался в моторе «газика», повар Анатолий Бурухин колдовал над перловым супом с грибами. А далеко в лесу, на вышке, пограничники вели наблюдение за дорогой.

Анатолий Николаевич вошел в канцелярию, чтобы посмотреть, кто из солдат запланирован на хозяйственные работы, как на пороге появились два рослых пограничника. Он накануне просил дежурного выделить еще плотников — среди личного состава были и такие специалисты.

— Вот что, друзья, — сказал лейтенант Хрустов, — возьмите топоры, поезжайте к мостику у КСП. Вчера его там размыло, починить надо. Симонов! — позвал он дежурного шофера, парня неулыбчивого и застенчивого. — Слушайте меня внимательно: скорость — сорок километров в час, вдоль КСП — тридцать! Идите!

Когда за ними захлопнулась дверь, лейтенант вдруг сказал прапорщику:

— Хороший у нас народ. Трудяги парни! Может, и мне съездить к мосту, посмотреть, как там и что?

— Товарищ лейтенант, у вас через пятнадцать минут политзанятия.

— Ах, да. Объявите, Соколов, чтобы собирались в ленинской комнате, а к мосту придется съездить вам, принять работу.

— Есть! — отрапортовал Соколов и вышел из канцелярии.

Занятия проводить Анатолий Хрустов умел. Он считал их такой формой разговора с солдатами, когда появляется возможность почувствовать, чем дышит коллектив и каждый солдат в отдельности, когда между ним и слушателями появляется эмоциональный контакт, доверие, что ли. А это многое значит и для восприятия материала, и для создания атмосферы доверия, уважения и доброжелательности, которая всегда помогает в большом деле.

Лейтенант так живо и увлекательно рассказывал о международном положении, об обстановке на границе, что все опомниться не успели, как прошло отведенное на занятие время.

После короткого перерыва, когда солдаты снова расселись по местам, лейтенант Хрустов вышел к центру комнаты, и легкий шумок, волной пронесшийся по рядам, стих.

— Сейчас, товарищи, мы продолжим тему прошлого занятия. Разговор, как вы помните, шел о долге советского воина. Мне хотелось бы в этой связи вспомнить подвиг Андрея Коробицына, первого героя-пограничника, служившего в наших краях. Обстановка в то время на всех участках государственной границы складывалась напряженная. Нарушения носили массовый характер, людей на заставе было мало, и на ближние участки высылали одиночные наряды. В ту осеннюю ночь Андрей был один. Кто из вас может рассказать, какая задача стояла перед Коробицыным? — спросил Хрустов.

Вызвался Константин Разин.

— Задача перед Андреем Коробицыным стояла такая: вести открытое подвижное наблюдение на участке.

— Спасибо, Разин, — сказал Хрустов и продолжал: — В связи с приближающейся десятой годовщиной Великого Октября участок границы ввиду особой напряженности усилили за счет других застав. Нарушителей ожидало много сюрпризов и у дозорной тропы, и в глубине леса: там в шахматном порядке были расставлены пограничные посты, — рассказывал Анатолий чуть глуховатым голосом. — Обход начинался с полуразрушенного сарая, на берегу Хойки-Йоки. Неподалеку от него желтел стог сена. А теперь давайте представим себе на время картину того раннего осеннего дня. — Хрустов услышал ровное солдатское дыхание, увидел устремленные на него, полные доверия глаза. Его самого захватил рассказ, он на мгновение забыл, где он и что с ним, он перенесся в то утро… и мысленно стал как бы спутником Коробицына.

Несильный ветер гулял по опушке, чуть колебля ветви и сбрасывая последние еще цеплявшиеся за жизнь листья. Андрей Коробицын постоял немного, глядя на эту картину осеннего леса, и пошел дальше. Он мягко ступал по мшистой болотистой почве. Кончился лес. Из-за кустов на опушке показалась широкая поляна с обгоревшими голыми пнями. Если пройти немного вперед — будет еще поляна, пересеченная Хойкой. Андрей дошел до пограничного столба 215 и тем же путем направился обратно. А в это время с сопредельной стороны за Коробицыным наблюдало четыре пары глаз. Одетые в невзрачную одежонку местных крестьян, в кустах сидели диверсанты. Они намеревались найти лазейку, чтобы перейти границу. Затем пробраться в Ленинград и серией террористических актов омрачить десятилетний юбилей Советской власти. Главарь банды был огромного роста, силач и спортсмен, прошедший подготовку в шпионско-диверсионной школе, следил за движением дозорного и одновременно смотрел на минутную стрелку часов. Он высчитал, какое расстояние от исходного до конечного пункта занимает охраняемый пограничником участок, сколько времени остается граница «открытой» в том месте, где они наметили переход на советскую территорию.

Осыпались последние осенние листья. Негромко шумел лес. Часа через два ветер совсем утих. Прошел проверяющий с заставы и остался доволен: Коробицын нёс службу добросовестно.

Яснело утро. День устанавливался сухой, безоблачный.

Андрей уже взошел на бугор, покрытый сосновым лесом и мелким оголенным кустарником, как вдруг ему послышался всплеск. Он на минуту остановился и, не дыша, прислушался. Тишина. «Наверное, показалось», — решил он и продолжил путь.

— А что, если всплеск был на Хойке? Что, если кто-то прошел по реке? — Эта мысль заставила Андрея вернуться обратно.

Совсем рассвело, когда он оказался на поляне с одиноко чернеющим сараем и стогом сена. Андрей был почти уверен, что все спокойно, и вдруг — неизвестные. Встретились лоб в лоб. Один громадного роста, с сумкой через плечо, парабеллум наведен прямо на Андрея. Другой — невысокий, черный, с двумя резкими складками на щеках — пошел на пограничника справа. Третий притаился за деревом. Четвертый выскочил слева, из-за сарая.

Четыре дула глядели на Коробицына.

— Сдавайся! — крикнул Коробицыну детина. — Сдавайся, иначе…

Андрей не растерялся: он на своей земле! Грозно и отчетливо щелкнул затвор его винтовки.

Но нарушители продолжали идти на него.

— Сдавайся, иначе все равно убьем! — повторил главарь.

— Руки вверх! — резко крикнул в ответ Коробицын и выстрелил.

Взмахнув руками, бандит упал. Трое остальных отступили за сарай и открыли стрельбу по Коробицыну.

Андрей продолжал отстреливаться. Сильная боль в ноге заставила его припасть на одно колено, но он продолжал стрелять. Рана в другой ноге вынудила Андрея опуститься на землю.

Когда из винтовки был выпущен последний патрон и боец, приподнявшись, потянулся к подсумку за новой обоймой, третья вражеская пуля ранила его в живот. Уже лежа на земле, он прицелился еще и выстрелил. Радостно вскрикнул, увидев, что бандит пошатнулся и упал.

Напрягая слабеющие силы, волоча за собой простреленные ноги, Андрей полз навстречу врагам. По траве тянулась алая полоска крови…

В магазин винтовки вновь послана обойма.

«Все равно, сволочи, не пройдете», — повторял Андрей.

Он крепче прижал приклад к плечу, прицелился, но перед глазами пошли круги: он потерял сознание.

Шпионы не выдержали поединка с Коробицыным — отступили за кордон.

Анатолий взглянул на пограничников. Они сидели притихшие, сосредоточенные. Рядовой Сарана крепко прикусил верхнюю губу, что бывало с ним в минуты сильного душевного волнения. Анатолий Бурухин заметно побледнел, синие зеркальные глаза сержанта Фролова затуманились. О таком внимании, о такой дисциплине на политзанятиях еще три месяца назад Хрустов и мечтать не мог. Ни «деловитого» шуршания конспектов, ни заковыристых вопросов. Даже Разин, несмотря на свою исторически известную фамилию, притих, ушел в себя.

— Вы случайно не имеете отношения к Степану Разину? — шутя спросил его как-то вначале Хрустов.

— Так точно. Имею, — бойко ответил солдат. — Предок у меня на Лобном месте в Москве казнен, — а сам так весь и сияет. Может, рядовой Разин и сам в те минуты верил в то, что говорил. Может, надеялся, что и командир поверит, что его свободолюбивая натура — суть их фамильной родословной. Кто знает. Сейчас перед ним был другой Разин, находившийся во власти только что рассказанной истории подвига Андрея Коробицына. Видно, тема политзанятия задела его за живое, и он посчитал, что грех отвлекаться на постороннее.

Как бы там ни было, пристальное внимание солдат было приятно лейтенанту Хрустову, подбадривало его. Он продолжал с вдохновением:

— Схватка длилась несколько минут, всего несколько минут, но какими долгими показались они Андрею. Когда замполит заставы Сергей Евгеньевич Любимов с бойцами прибыл на место происшествия, Андрей лежал, прижавшись лицом к земле, будто прося у нее поддержки. Крепко зажатая в руке винтовка наискосок лежала под ним. Полы шинели, брюки, голенища сапог обрызганы кровью. Он был еще жив и, придя на мгновение в сознание, сказал: «Они не прошли. Их было четверо».

Около сарая пограничники обнаружили пятьдесят шесть гильз. Патроны нарушителей были в парафине, чтобы не подмокли и не дали осечку.

В тот же день Андрея Коробицына отправили в ленинградский военный госпиталь. Прощаясь, он говорил товарищам: «Передайте, пусть начальник не беспокоится, подлечусь и снова вернусь на заставу».

Трое суток врачи боролись за жизнь отважного пограничника, но раны оказались слишком тяжелыми…

В ленинской комнате стояла необычная тишина. Лейтенант Хрустов прошелся меж рядов столов, молча посматривая на солдат, будто изучая их, потом спросил:

— Кто знает, как увековечена память героя?

Вызвался сержант Фролов. С присущей ему обстоятельностью он рассказал, что на том месте, где проходил бой, сооружен памятник-обелиск. На полированном граните золотыми буквами высечена надпись: «Здесь 31 октября 1927 года пограничник Андрей Коробицын совершил геройский подвиг, защищая границу СССР».

Застава, на которой служил Андрей, носит его имя.

Ежедневно на боевом расчете в торжественной тишине слышны слова: «Андрей Коробицын погиб смертью героя при защите государственной границы Союза Советских Социалистических Республик».

Он навеки остался в боевом пограничном строю.

— Помнят героя, — дополнил рассказ сержанта замполит, — и на родной вологодской земле. Куракинский сельсовет Сямженского района переименован в Коробицынский, а село Куракино, в котором родился Андрей, — в село Коробицыно. 21 сентября в Коробицынской средней школе особый день — День памяти героя. Андрей Коробицын — почетный пионер дружины, ее правофланговый. На пионерской линейке так же, как и на далекой пограничной заставе, с воинами которой школьников связывает давняя и крепкая дружба, первым называют имя Коробицына.

Политзанятия окончились, но все еще оставались на своих местах, потом, не сговариваясь, поднялись и минуту постояли так, словно отдавая почести погибшему.

Выходили тоже молча, стараясь не шуметь, и Анатолий оценил внутренний такт солдат, их воспитанность: «Всякий раз они меня чем-то приятно поражают»…

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? — подошел к нему Константин Разин.

— Пожалуйста, Разин, обращайтесь.

— А вы не могли бы, Анатолий Николаевич, рассказать об Андрее Коробицыне еще и как о человеке. Какой он был? Что любил? Что терпеть не мог? Хочу написать его портрет, а пока конкретно образ себе не представляю.

— К сожалению, Костя, я мало чем могу тебе помочь. Начальник заставы написал в служебной характеристике Коробицына: «Надежный, смелый и преданный боец, который не уступит и не испытает страха перед любой опасностью».

— Ну это ясно, — настаивал Разин, — а какого роста он был? Какие глаза у него были?

— Сергей Евгеньевич Любимов, сотрудник Центрального музея пограничных войск, замполит Коробицынской заставы в прошлом, рассказывал нам в училище о том, что любил Андрей Коробицын песни, лихо играл на гармошке, с удовольствием отплясывал «барыню». Стройный, черноволосый, короче — парень привлекательный, темно-карие глаза всегда светились улыбкой.

— А в погранвойска как попал, по желанию или по разнарядке? — спрашивал Разин.

— Известие о призыве в армию Андрей встретил с радостью — давно ждал этого момента, — отвечал замполит. — И все-таки, когда сел на тряские дроги, увидел мать, стоявшую на крыльце дома, брата, махавшего ему картузом, — загрустил. «Куда, — думал, — пошлют: в кавалерию, в пехоту? С конем, конечно, легче и привычнее: «Мы, конница Буденного, громим врага!» А ну как врачи к чему-нибудь да придерутся и вообще не возьмут никуда?»

И вот в военкомате его определили в пограничные войска…

Костя Разин слушал рассказ замполита Хрустова с замиранием сердца, поражаясь осведомленности офицера. Ему казалось, что и сам он, Костя Разин, был все время рядом с Коробицыным. Видел, как первый раз Андрей прибыл на заставу и удивился: старый помещичий дом на холме все называли непривычным еще для его слуха словом: «Застава». Не сразу Коробицын понял, что застава — это не только помещение, в котором живут солдаты, это частица Родины, это — крепость, способная, если надо, защититься от врагов.

С холма, от старой помещичьей усадьбы хорошо была видна долина. За ней на десятки километров — леса, в основном сосна и ель, такие же, как на его родной вологодской земле, и Коробицын вдруг остро ощутил необходимость заслонить и этот лес, и траву, и это небо…

Андрей знал, что граница проходит по речке Хойка-Йоки… Сверху, с холма, речка казалась серебряной змейкой, уходящей далеко в темноту. Лесом были одеты и влажные сырые низины по берегам. За лесом тянулись овраги — там чужие, и, потому так строга и предельно собранна была их, пограничников, жизнь: служба, короткий отдых, стрельбы, политзанятия, снова служба…

О службе на границе Андрей имел сперва смутное представление, но очень скоро понял, что пограничнику надо многое уметь и знать. Он сравнивал труд пограничника с трудом охотника, которому требовалось тоже хорошо ориентироваться на местности, ходить по следу, метко стрелять, быть готовым принять бой и в одиночку. Он думал, что ему, не раз ходившему на медведя с берданкой, легко будет обставить всех на занятиях. Расслышать в лесу не только голос — шепот человека. Надеялся, что зоркость не подведет его и в темноте.

И все-таки когда он впервые вышел на границу, собственные шаги казались ему чужими: он хотел ступать мягко, неслышно, а сапоги громыхали в звонкой тишине…