Ветры границы

— Лейтенант, вы не устали? — спросил Шкред. — Может, домой свернем, для первого раза, знаю, трудновато вам.

— Да уж нет, Степан Федорович, раз решили до стыка[1], так уж идемте, — сказал он, пытаясь не выдать своей усталости.

Они шагали, понимая, что между ними возникло уже некое соревнование, что они взаимно проверяют друг друга на прочность. Шагали молча, и Анатолий боялся, что капитан услышит биение его сердца, которое, казалось, сейчас вырвется из груди и улетит, как птица. Лес молчал, то и дело проверяя начальника заставы и замполита глазами внимательных, ничего не пропускающих пограничных нарядов: как офицеры идут, не сбились ли с дороги, не нужна ли им помощь…

— Ну и ходок же вы, товарищ капитан, — наконец не выдержал Анатолий. — Я уже…

— Устали? — внезапно остановился Шкред, и Анатолий, подчиняясь инерции движения, чуть не наткнулся на него. — А как же вы думали? — помогая ему устоять, сказал Степан Федорович. — Границу не только пройти, ее ступнями своими прочувствовать надо. Чтобы каждый камень, каждую вымоину помнить… — Шкред повернулся и сначала медленно, а потом своим обычным шагом продолжал путь. Анатолий еле успевал за ним. Его уже начала беспокоить усталость и только последняя фраза капитана Шкреда: «Ее не только пройти, ее ступнями своими прочувствовать надо», — все еще звучавшая в нем, внезапно подхлестнула его, заставила собраться с силами. Не может же он упасть вот так, посреди дороги, в глубине этого пугающего своей темнотой леса.

Между тем, они очутились на просеке, которая делила лес надвое: там — чужая страна, оттуда течет речка, и дальше, заросшая осокой и камышом, она обозначала границу; он, Анатолий, видел этот водораздел и на карте. Потом чуть поодаль справа четко вырисовывалась вышка. На вышке — часовой. Анатолий догадался, что они подошли к стыку с соседним участком.

Вчера на сопредельной стороне был замечен гражданский человек, близко подходивший к границе, и Шкред предполагал загодя усилить наряд на этом участке. Когда он сказал об этом вслух, Хрустов удивился:

— Так сразу уж усилить. Может, быть повнимательнее…

— Вы, молодой человек, видимо недоучитываете, что мы с вами стоим на границе хоть и с дружественной, но капиталистической страной…

Да, война кончилась, фашистов мы разбили. Там я видел врага близко, знал, что это мой враг, он пришел, чтобы убить меня, отца, брата моего, разорить мой дом, и я его не щадил, — у Шкреда от волнения лицо пошло багровыми пятнами: не часто приходилось ему вести такие разговоры с подчиненными, но они задевали что-то очень важное в нем. Он понимал: нет в мире людей, мыслящих одинаково, равно как и относящихся к событиям с одинаковой меркой. Но война, которая и сейчас еще, спустя столько лет, напоминала о себе ноющими ранами, тяжелыми воспоминаниями о друзьях, не дошедших до победы, наконец, вот такими случаями на границе… Эта война должна была научить людей многому, на целые десятилетия вперед. Сейчас войны нет, а неспокойно. Почему? Хрустов пожал плечами.

— Вот наш с вами сосед. Вроде ничего, уважительный и все такое… Ничего не скажу — порядочный сосед. Но ведь другое же государство! И, возможно, не по его воле кому-то хочется знать наши секреты. Наймут человека, попросят сходить к русским, узнать, что они там у себя делают… А мы с вами уши развесим, он и пройдет мимо нас.

— Вы мне политграмоту читаете, Степан Федорович. Все это давно известно.

— Известно, говоришь? А зачем мужчина подходил близко к нашему рубежу? О чем он думал? Какую цель преследовал?

— Не знаю, — хмуро ответил Анатолий. — Его начинала раздражать прямолинейность капитана.

— И я тоже не знаю. А нам, дорогой товарищ, по нашему с вами положению надо бы знать… Во всяком случае я так привык.

— Понятно, — согласился Хрустов, чтобы поскорее закончить неприятный ему разговор.

На том берегу на них внимательно смотрел чужой солдат, тоже явно заинтересовавшийся появлением в неурочное время двух пограничных офицеров. Казалось, и это не ушло от зоркого ока Шкреда.

— Ну вот, дорогой, — дружелюбно сказал капитан Анатолию, — мне этот уголок леса еще хорошо проверить надо. Вы в состоянии двигаться, а то я отправлю вас сейчас с нарядом на заставу, они как раз сменяться должны.

— Степан Федорович, обижаете, — только и смог выговорить Анатолий и с усилием улыбнулся.

Ему было ясно, что капитан — человек выносливый, тренированный, он и не такое может выдержать, и Анатолий сожалел лишь о том, что пока не может похвастаться тем же.

Анатолий оглядел себя, Шкреда — оба обрызганные грязью, мокрые — и рассмеялся:

— Ну и видик же у нас с вами… Хуже, чем у мокрых куриц!

— Ну уж нет, я на курицу никак не похож, — воспротивился Шкред. — Пусть и мокрый, но петух. Петух! — капитан от души рассмеялся и поднял вверх указательный палец.

Легкая шутка взбодрила обоих, они прибавили шагу.

Уже темнело, когда они вышли на дорогу к заставе.

— Жена, наверное, и не ждет меня сегодня, — начал Шкред свою душевную тему. — Она, Анна Ивановна моя, уж и не спрашивает, когда вернусь. Чуть что — тревога или еще какие команды — сама оружие подает и не говорит ничего. Жена на границе, это, товарищ лейтенант, сами понимаете, что такое.

2

Анна Ивановна Шкред, тридцатишестилетняя жена начальника заставы, была воплощением трудолюбия, доброжелательности и того домашнего уюта, который может создавать далеко не каждая женщина. Она все умела: выстирать белье, приготовить обед, вовремя накормить детей, найти интересную книгу, улыбкой встретить мужа. И делала все быстро, с любовью.

У нее сноровка рабочего человека и руки художника. Как-то не было в магазине свечей, а электричество от заставского движка гаснет в доме после двенадцати, так она, недолго думая, сама сделала свечи. Намочила суровую нитку в керосине и залила расплавленным воском.

И огурцы выращивала зимой — научилась еще в Заполярье: посадит в фанерный ящик семена, удобряет, поливает их, и такие побеги, вырастали — все окно прикроют листвой, будто это не огурцы, а виноград вьется. Весной немалый урожай собирала. В День пограничника всей заставой окрошку со свежими огурцами ели.

До замужества она была членом комитета комсомола швейной фабрики: работала и училась.

Однажды ей поручили провести новогодний вечер в подшефной воинской части. Со свойственной ей рабочей хваткой она организовала и оркестр и подарки и объявила новогодний карнавал… Многим запомнился тот Новый год, тот вечер… А ей — особенно. Тогда на вечере она встретила своего Степана.

Симпатичный старший лейтенант сразу покорил ее. Несмотря на молодость, он уже успел повоевать. Участвовал в боях на Северо-Западном, Брянском, Воронежском фронтах, был дважды ранен. На его груди ордена — Отечественной войны II степени, Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги»… Анечка сразу и навсегда полюбила Степана и не мыслила себе жизни без него. Через год после свадьбы родилась Светка. А потом молодая чета Шкредов поехала, как они тогда выражались, «в суровые условия». Восьмимесячная Светка после тридцатиградусной жары оказалась на сорокаградусном морозе. Из края вечного солнца, фруктов они попали в мрачную заполярную ночь.

Анна Ивановна долго помнила эту бесконечную дорогу: самолетом до Ленинграда, потом поездом до Мурманска, а потом на машине, в метель, до комендатуры. На деревенских розвальнях подкатили к заставе.

Офицерский домик на заставе долго пустовал: предшественник Шкреда не вызывал жену из Москвы, все надеялся на перевод. Вскоре так и вышло, он уехал. В домик вселился старший лейтенант Шкред с семьей.

Утром Аня и Светка проснулись в новом доме (Степан Федорович ушел рано на службу) и увидели иней на стенах. Не привыкшая топить печь, Аня забыла закрыть задвижку, и все тепло из дома выдуло.

Пришлось учиться жить в новых условиях самостоятельно.

Сначала жутковато было на новом месте: вокруг лесистые сопки, сосны стонут — будто нарочно пугают. Да что там! За дровами пойдешь, а оттуда дорогу уже так заметет, что не доберешься. Холодно, неуютно, одиноко. Порою казалось, не вынести всего этого.

Аня — человек общительный, все время на людях привыкла быть, а тут лес да лес, и человека свежего не увидишь. Радовалась каждому приезжему как ребенок. Всех, кто добирался до заставы, за родню считала. Не знала, куда посадить, чем угостить.

Помнит, как однажды артисты Ленинградского театра оперы и балета приезжали. Одна актриса подозвала Светочку и спрашивает: «У тебя подружки есть?» «Нет», — отвечает Света. «А почему?» «Потому что у солдат нет девочек и мальчиков». «Поедем тогда с нами?» «Нетушки», — и подбежала к пограничнику, спряталась за него. Тот взял ее на руки: «Не бойся, Светик, ты наша. Мы тебя никому не отдадим».

Через четыре года у Шкредов родился Алешка. Как начал ходить — так с тех пор на заставе, пограничную фуражку не снимал с себя, все его называли: «Наш Алешка, сын заставы!»

Анатолий помнит свой первый визит к Шкредам, когда он, приглашенный «на пельмени», впервые переступил порог дома командира. Тогда его поразила чистота и рациональность быта капитана. Ничего лишнего в доме не было — только то, что необходимо, без чего нельзя обойтись. За маленькой ширмой — две койки для детей, покрытые пикейными розовыми одеялами. У хозяев — раскладная тахта с двумя игрушечными мишками по углам. Стол, этажерка с книгами, радиоприемник и цветы. Много цветов.

Анна Ивановна разрумяненная, в домашнем платье-сарафане, заканчивала стряпню и, мило извиняясь «за вид не для гостей», быстро скрылась за ширмой.

Через несколько минут она появилась в темной юбке с белой кофточкой в нежных цветочках, слишком просторной, как показалось Анатолию. Потом он догадался: жена капитана ждала ребенка и пыталась до времени скрыть это от постороннего взгляда.

— Здравствуйте, Анатолий Николаевич, — пропела Анна Ивановна, — а я говорю своему: «Познакомь да познакомь с новым замполитом», — а он все отмалчивается да отмалчивается… А тут на тебе, и переодеться как следует не успела.

— Ничего, ты у меня во всех нарядах хороша, — радостно и счастливо глядя на жену, сказал Степан Федорович и прошел в глубину комнаты посмотреть, как спят дети. Такой же довольный вернулся он к столу.

— Ну как, Анатолий Николаевич, привыкаете?

— Такая у нас профессия, надо привыкать! — смеясь ответил Анатолий.

Между тем на столе появилась огромная чаша с только что вынутыми из подсоленного кипятка пахучими пельменями. Опытная рука хозяйки и помаслила и уксусом полила в меру. И хренку в свекольном соусе поставила на любителя.

— Наверное, до заставы запах дошел! — с удовольствием проглотив первый пельмень, заметил капитан.

— А мы с Пономаренко их на всю заставу налепили, — не удержалась Анна Ивановна, — тем более, что у Крутова сегодня день рождения.

— Знаю, — принимая нарочито серьезный вид, сказал Степан Федорович, — на боевом расчете вчера поздравляли, но пельмени, по-моему, у нас на заставе не были сегодня запланированы, а, Анатолий Николаевич, так я говорю?

— Так точно, — подыгрывая командиру, говорил Анатолий Хрустов.

— А я люблю твоего Крутова, ты же знаешь, захотелось как-то выделить ему этот день, порадовать пельмешками…

— И кого только ты у меня не хочешь порадовать, голубушка ты моя, — не стесняясь лейтенанта, по-семейному откровенно сказал Шкред.

— Была бы возможность — всех бы радовала!..

— Да ты и так помощница моя первая… Помнишь, как начинали мы тут с тобой, как трудно было нам? — вдруг неожиданно спросил Шкред жену.

Очевидно, это была одна из любимых тем капитана, и он с присущей ему откровенностью начал:

— Человека, Анатолий Николаевич, понять надо. Так — нет? Это только на первый взгляд они одинаковые, солдаты-то. А потом и лица их вырисовываются, и характеры… Не знал я поначалу на этой заставе, за что браться: и служба нехорошо шла, и боевой подготовке внимание надо уделить, и дисциплине… Говорят, дисциплина с мелочей начинается, с умения подчиняться.

— Это вы меня поэтому тогда в начале службы по трудному маршруту провели? Проверяли, значит, мою способность подчиняться? Изучали? — прервал его Анатолий Николаевич.

— А почему бы и нет? — горячо поддержал его Шкред. — В таких ситуациях, какую я вам предложил, человек вырисовывается четко… Да-а, — протянул Шкред и, помолчав немного, продолжил: — Была у моих хлопцев тогда дурная привычка: ложиться спать в верхней одежде. Как придут со службы, так, не раздеваясь, в постель! И разъяснял им, и запрещал, и наказывал за неисполнительность — ничего не помогало… Конечно, кто-то изменился, но не все. Думали мы думали со старшиной — замполита тогда на заставе не было — что делать? И решили распорядиться заправлять койки, как в больнице: конвертиками, с белыми простынями по краям. Посмотрели в обед — койки заправлены, как приказано. Ждем — вот придут с границы наряды, что будет? Неужели на белое в одежде лягут? И верите? Остановило их это. Стали все по-людски делать: раздеваться, разбирать постель, все как и положено по уставу. И самим приятно было, и мы довольны. Трудные порою жизнь преподносит сюрпризы, не сразу и сообразишь, как поступить надо, а потом опыт что ли, чутье какое-то подсказывает, как в данном случае распорядиться надо. Почему поступить так, а не иначе.

Я вот всю войну прошел: и на германской земле пришлось кровь проливать, и на Дальнем Востоке… солдат через мои руки много прошло и знаю твердо: званиями, властью толку не добьешься. Уважать солдат надо. Я все их премудрости солдатские знаю, меня обмануть-то никто и не пытается… Верите, Анатолий Николаевич, за все годы службы я не наказал ни одного солдата.

— И как же вам это удалось? — удивился Анатолий.

— Сам не знаю.

— Тут ответ один — понимают и любят вас солдаты, наверное, — заметил Анатолий, в котором возникало большое теплое чувство к этому человеку.

— Может быть, — только и сказал Шкред.

— Господи, да они его отцом называют, сама слышала, — вмешалась в разговор Анна Ивановна. — Он строгий, да. Порядок любит, но уж если накажет, на него не в обиде, потому что справедливо. Вот ты, дорогой, говорил, не наказывал никого… А помнишь, еще когда в школе сержантского состава служил, объявил одному два наряда вне очереди? Тогда еще все переживал, сам не свой ходил…

— Твоя правда, Аннушка. Объявил. Повел его на кухню, а там уже человек восемь работало, кто картошку чистит, кто котлы моет, кто раковину драит, а его заставил кафель на стене отчищать. Через полчаса прихожу, с него пот струйкой стекает. «Ну как, говорю, кто виноват, ты или я, что тебя наказываю?» «Я, говорит». С тех пор у него никаких замечаний по службе не было.

— А на этой заставе как складывались ваши отношения с людьми? — спросил его Анатолий. Ему были интересны любые подробности из опыта Степана Федоровича.

— На этой заставе брались сразу за все: и за службу, и за боевую, политическую подготовки, и, конечно, за дисциплину.

— Комплексно, как сейчас говорят, решали проблему, — подытожил Анатолий.

— Во-во! Теперь все комплексное: и воспитание, и обеды, и спортивные сооружения… И если у кого-нибудь не хватает чего-то, говорят: «У него комплекс неполноценности». Охочи теперь до модных словечек. А мы, дорогой, не о моде думали, нам коллектив надо было создавать надежный. Конечно, и тут не все гладко было. Не сразу все получалось.

Как и везде, у нас были люди всякие: и способные, и средненькие, и с образованием, и без. Были организаторы хорошие, но скрывали свои достоинства за внешним равнодушием, расхлябанностью, что ли. Помню Валерия Костина… Анечка, да и ты его должна помнить?

— Как же не помнить, — все с той же готовностью ответила она. — Помню. Парень в принципе неплохой, боевой был.

— Вот-вот. Я сразу почувствовал в нем командирскую жилку. И не ошибся. Как оставлю его за старшего на заставе — все как по маслу, не налюбуюсь парнем. Весь выложится, а порядок обеспечит. Предложил я его избрать секретарем комитета комсомола. Ну, первое время помогал, конечно. А потом уже и без моей помощи он обходился. На слет победителей социалистического соревнования в Москву ездил. Он-то мне, можно сказать, и помог доверие коллектива завоевать.

— И сколько занял у вас этот процесс перевоспитания, ведь у нас сейчас служат мало, задачи большие, как все успеть? — не выдержал Анатолий.

— Времени в моем распоряжении было действительно мало, правда, чуть больше, чем сейчас, но все равно недостаточно. Да! Но решать эти проблемы надо было в первую очередь и комплексно, как ты мне говорил, без этого не вырваться нам было из отстающих. За пять минут и человека на правильный путь не поставишь, а тут целый коллектив.

Анатолий вдруг открыл для себя: слушать Степана Федоровича одно удовольствие. Он и ситуацию обрисует, и над собой слегка подтрунить может, и знает, что когда сказать. Не то чтобы с ним легко было — нет. С ним было просто и хорошо, как бывает хорошо в кругу давних и искренних друзей. Наверное, Степан Федорович легко и естественно сходился с разными людьми. Анатолию вспомнилось, как майор Осетров говорил ему: «Считайте, молодой человек, что вам повезло. Со Степаном Федоровичем служить не только приятно, но и выигрышно, что ли. Он у нас хорошим воспитателем считается. Поработаешь с ним годок, второй — и на выдвижение, на самостоятельную должность пойдешь. А там, глядишь, и академия не за горами».

Теперь, слушая рассказы Степана Федоровича о том, как он начинал, Анатолий убеждался в правильности осетровских выводов: Шкред ничего за пазухой не держит, свой опыт не скрывает. На — бери, пользуйся!

Армия хороша тем, что не дает возможности застояться человеку. Каждый год, а то и два раза в год — обновление состава, и каждое новое пополнение приносит что-то свое в атмосферу жизни заставы, в человеческие отношения…

— А помнишь, Степан, — как всегда вовремя нарушила молчание Анна Ивановна, — как один солдат мать свою не хотел признавать? — она тихонечко села рядом с мужем, уютно сложив руки на животе.

— Как же такое забудешь, — только и сказал Шкред.

— Степан Федорович, — попросил Анатолий, — расскажите, ведь это случай необычный.

— Что говорить? Пришел с учебного пункта к нам на заставу парень — замкнутый, настороженный. Я попросил комсомольцев растормошить его, разговорить как-то. Не получилось. Тогда взял его с собой на службу. Как ты, Анатолий Николаевич, успел заметить, есть у меня один такой воспитательный метод. Маршрут, как ты видел, нелегкий. После него я новичкам всегда выходной даю — так что считай и себя сейчас в числе отдыхающих! — пошутил он. — Идем мы с ним, идем, гляжу: шаг у него сбивается, пот струйкой по виску стекает. «Может, передохнем?» — говорю. «Как скажете, товарищ капитан, — отвечает. — А вы-то разве не устали?» «Мне уставать не положено, сынок». А он мне: «А мне тем более». Так и идем. Уж к заставе повернули. Молчим. Думаю: если захочет мне открыться — самое время сейчас. И вдруг он будто мои мысли подслушал, заговорил: «Товарищ капитан! Я вижу, вам можно довериться, вы свой человек, все правильно поймете. Дома у нас не в порядке. Мать — одна, дояркой в колхозе работает, детей много, а внимания им никакого. Меня даже в армию не проводила, а теперь ни одного письма не написала. Долго я думал и решил: не нужна мне такая мать». Посмотрел я тогда на него внимательно, помолчал.

Анатолий уже успел заметить и оценить эту способность Степана Федоровича делать многозначительные паузы. Шкред, вздохнув, как бы нехотя продолжал:

— Зачем же так, сынок, говорю ему, ведь она тебе жизнь дала. Не горячись, подумай хорошенько… Посоветовались мы с замполитом, как приободрить парня, как помочь ему утвердиться на службе, поднять настроение. А вскоре и случай такой представился… Проложили мы учебный след на контрольно-следовой полосе — КСП, объявили тревогу. И можете себе представить: тот солдат первым обнаружил след и доложил об этом на заставу! Мы его, конечно, отметили. После этого — как подменили парня — общительнее стал, деятельнее, жизнерадостнее. Перед увольнением подходит ко мне и спрашивает: «Товарищ капитан, ну как же мне дальше-то быть, ехать-то куда?»

Анатолий внимательно ловил каждое слово Шкреда.

— Езжай, — говорю, — к матери, а там видно будет. Поехал парень в родную деревню, стал механизатором в колхозе, на бульдозере работает. А через год письмо прислал, нас с Аней на свадьбу приглашал, — и озорные лучистые глаза Шкреда сощурились в улыбке. — О-о, сколько у нас с ней этих приглашений! Служить бы некогда было, знай только разъезжай по свадьбам! Между прочим, Валерий Костин, помнишь, в самом начале о нем рассказывал, ну заводила наш, организатор хороший, приезжал сюда в отпуск с женой. Перед солдатами выступал, о своей службе рассказывал, о дружбе, о теперешней работе… Он сейчас в Рязани старшим уполномоченным угрозыска…

— Крестным отцом Степана считает, — добавила Анна Ивановна.

— Э-э, милая! Если бы собрать всех моих крестников за одним столом, мест не хватило бы даже за большим деревенским. Прикипали люди душой к заставе, и друг к другу, и, наверное, к своему командиру. И мне, скажу тебе откровенно, тяжело было с ними расставаться. Каждый уносил частицу моего сердца, моей души. Видите, совсем бездушным остался, — грустно улыбнулся он. — Очень много, Анатолий Николаевич, Аннушка мне помогала. Ты не молчи, дорогая, рассказывай, как коллектив мы с тобой заставский сплачивали, как все было, лейтенант только жить начинает на границе, ему все это ой как пригодится.

— Да ты, Степан, уже столько нарассказал, что нашему гостю и надоесть может.

— Ну что вы, Анна Ивановна, мне это очень даже необходимо знать.

— Тогда расскажу. Я люблю, чтобы хозяйство домашнее хорошо велось, чтобы свое снабжение было — без этого на заставе туговато приходится: у нас ведь дети, их кормить свежими продуктами надо, чтобы росли здоровенькими. Ну и начали мы с того, что купили в городе четыре курицы, петуха, сделали им со Степаном землянку — там тепло, куры даже зимой неслись. Очистила я от камней, разработала, приспособила для огорода участок земли. Из отряда нам семян прислали, посадила я лук, редиску, укроп, морковь. И представляете — богатый урожай был. Даже сама не поверила! Потом и огурцы на грядках выращивала. Праздники мы, конечно, все с заставой вместе справляли. Торты пекла, разносолы всякие ставила, дичь запекала — столько, бывало, всякого на столе — глаза разбегаются. Все приготовишь, все на столах красиво расставишь, а мужа с солдатами нет. И двенадцать пробьет, а их нет. Один раз в четыре утра Новый год встречали. Видите, Анатолий Николаевич, как мы живем, один лес вокруг. Пятнадцать километров до ближайшего поселка, а до города — в три раза больше. Люди все свои. Даже лоси, смешно сказать, со знакомыми мордами в окна заглядывают. Посидела я посидела дома, да и затосковала. А потом думаю: что ж будет-то, у мужа и так забот полон рот, а я еще капризничать собралась, надо, думаю, делом заняться. За ягодами стала ходить: в старых еловых вырубках малины было ужас сколько!

Анатолий представил себе Анну Ивановну в больших резиновых сапогах. Как она прыгает с кочки на кочку, проваливается в болоте, добираясь до ягодных мест, как едят ее комары («Рот не успеешь открыть, они уже влетают!»). Волосы выбились из-под платка, прилипли ко лбу, глаза сияют…

— Небедная тут земля, — продолжала Анна Ивановна, — все есть: и клюква, и брусника, и черника, и даже малина! А грибов сколько! — доносился до него взволнованный голос, — Анатолий Николаевич, вы же видели, наверное, какая тут тьма грибов. В жизни такого не видела. Только, конечно, руки ко всему приложить надо. Насобирала я с солдатами в тот год ягод, грибов, сварила варенье, насолила, намариновала, насушила столько, что до самой весны на заставской кухне лакомства не переводились. Было чем и с соседями поделиться. Между прочим, муж меня здесь и к рыбалке пристрастил. Я с ребятами чуть что — на озеро иду. Света нет-нет, да и попросит: «Мам, давай на рыбалку съездим!» Отцу-то вечно некогда, вечно он занят на службе, вот я им и за маму и за папу.

— Ну уж решительно протестую, — деланно оскорбился Шкред, — уж ты меня совсем низвела, уничтожила, убила, — продолжал он. — Работы, конечно, много, но никогда не забываю, что я отец, и дома ждут меня не только дети, — обнял он ласково жену.

— Ну ладно, ладно, правду говорю, — притушила его возмущение Анна Ивановна. — На рыбалку сходим, рыбы наловим с солдатами и впрок заготовим: и вялим, и сушим, и солим, прекрасно весь год сохраняется. Да какая — пальчики оближешь! У нас у дороги шесть кедров росло, так и шишковать стала, кедровыми орехами все лакомилась. Так и жили.

Вообще-то я по натуре человек веселый. Самодеятельность люблю, пение, музыку, стихи. Вечера стали устраивать всякие: поэзии, танцев, вопросов и ответов. Интересно было. По-моему, очень важно уметь пошутить, посмеяться, правда, Степа?

— Конечно, правда, милая, — он посмотрел на нее влюбленными глазами, — и ты нам в этом здорово помогла.