Помоги проекту - поделись книгой:
С упорством Андрей овладевал пограничным мастерством. Учился неслышно ходить по дозорке, распознавать ухищрения врага, одним словом, учился мужеству и бдительности. Учился успешно.
— В то время о его подвиге много писали. Если хотите, я принесу вам одну книжечку, — сказал Разину замполит.
— Да, Анатолий Николаевич, мне это очень важно, — тихо сказал Константин и прошел в опустевшую ленинскую комнату. В его распоряжении было несколько минут, и он хотел провести их один.
Все, что испытал, по словам замполита, Андрей Коробицын в первый свой выход на границу, пережил и прочувствовал он, Константин Разин. Он никак не мог понять: может ли быть такое — через столько лет в нем повторились все те ощущения, какими был переполнен и какие испытал Андрей Коробицын. И чувствовал ли кто-нибудь из его сослуживцев нечто подобное тому, что испытал он за этот час, проведенный в ленинской комнате.
Разин не знает, сколько просидел здесь, наверное, немного, но ему показалось — полжизни, потому что вспомнил и детство в сибирском селе, и мальчишечьи игры в лапту, походы всей улицей по грибы и ягоды. Вспомнил, как учился плавать: отец бросил его в речку и крикнул: «Плыви!» — а сам размахивал на берегу руками, будто разгребал волны. Вспомнил, как всем селом провожали его в армию. Заплаканную мать, шевелящую губами — пытающуюся сказать ему напоследок самые важные слова.
Вспомнил свой первый наряд на границу, уверенные шаги командира по невидимой тропе, будто его ноги сами находили дорогу. Как он боялся тогда темноты, а потом старательно привыкал к ней и к ритму шагов впереди идущего, как сумел различать в темноте отдельные предметы. Сначала казалось: человек спрятался за деревом, а подойдет ближе — никого нет, просто дерево напоминает издали фигуру человека.
Первый раз вопрос старшего: «Слышите?» — застал его врасплох, он остановился и услышал шорох: кто-то шел правее его, шелестя травой.
Залегли возле тропы, затаились. Шорох приближался: когда неизвестный поравнялся с ними, старший вскочил и скомандовал: «Стой! Руки вверх!» Окрик был неожиданным в мертвой тишине и ошеломил нарушителя границы, его доставили на заставу.
У Андрея Коробицына все оказалось сложнее и опаснее. Сумел ли бы и он, Константин, не оплошать, если бы оказался на месте Коробицына?
Резкий, властный голос дежурного прервал его размышления, возвратил к действительности.
— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, с Анной Ивановной плохо, — лицо дежурного было мертвенно-бледным. Разин и сам испугался, увидев его.
— Что такое? — только и успел спросить Анатолий Николаевич.
— Роды, наверное, — прочитал Хрустов по шевелящимся губам солдата.
«Только этого не хватало», — с досадой подумал лейтенант. Он сошел с крыльца заставы и вдруг остановился. Подумал и снова направился к дому капитана.
«Что делать? Прежде всего успокоиться, сообщить в комендатуру, пусть найдут Шкреда. Нет, пусть пришлют врача!»
— Дежурный! — крикнул он в открытое окно и, когда в нем появился сержант, приказал: — Свяжитесь с комендатурой, найдите врача, а я к Анне Ивановне…
— Собралась рожать, — с досадой думал Хрустов. — Ну что мне теперь с ней делать? Пешком она и трех километров не пройдет, на лошади, наверное, нельзя. Но что-то ведь надо делать, когда человек рядом мучается.
Когда пришел в большую, так хорошо знакомую ему комнату, он не узнал Анну Ивановну. Глаза женщины ввалились, горячечный огонь пылал на щеках, она ходила из угла в угол, слегка придерживая большой живот.
Увидев Хрустова, Анна Ивановна остановилась:
— Толя, худо мне, боюсь, и не доеду уж, время свое проворонила, видно.
— Что же делать? — смущенно, с некоторой долей вины, спросил ее Хрустов, как будто прося у нее защиты от свалившегося на них обоих груза невыносимо тяжелых забот.
— Помогать надо. Пусть принесут кипяченой воды. Чистое постельное белье вынь из шкафа. На верхней полке лежит. А главное — детей заберите на заставу, да глядите, чтоб не прибегали сюда.
Он торопливо выполнял ее поручения, боясь сделать что-нибудь не так, пытаясь впопыхах не забыть что-нибудь.
— Анна Ивановна, дорогая, мужайтесь, надо терпеть, я сейчас к телефону сбегаю, с врачом проконсультируюсь, что и как… И снова к вам… Вы не волнуйтесь, вы только не волнуйтесь, — говорил он.
Похоже, что она, занятая своей болью, и не поняла, о чем он просит ее, она только услышала, как хлопнула за лейтенантом дверь, увидела метнувшуюся его фигуру за окном.
— Дежурный! Есть связь? — спросил он, едва появившись на заставе. — С кем говорили в комендатуре? Срочно врача к аппарату.
Он сел, ожидая связи с комендатурой, обхватив голову руками. Он пытался сосредоточиться и не мог, волнение его нарастало, о чем бы он ни пытался думать, мысли возвращались к Анне Ивановне, которую оставил одну.
Наконец, он услышал резкий телефонный звонок, заставивший его вскочить со стула и схватить трубку, но беспокоили с соседней заставы, просили проинформировать об обстановке. Лейтенант коротко ответил, извинившись, не стал, как обычно, спрашивать о настроении, о житье-бытье: надо было скорее освобождать линию.
Несмотря на обычную температуру в канцелярии, Анатолию было душно, он так тяжело дышал, словно несколько часов поднимался в гору, и поэтому, когда снова зазуммерил телефон, Анатолий произнес с придыханием:
— Лейтенант Хрустов слушает.
На том конце, почувствовав состояние лейтенанта, подробно перечислили последовательность его действий как акушера.
Сердце его готово было выпрыгнуть и улететь от смятения, он машинально записывал на листке, что делать, потом сгреб бумагу, сунул в карман и что было духу побежал к дому Шкреда.
Слабые стоны дошли до него еще на улице, когда он только подходил к двери. Он рывком распахнул ее и увидел Анну Ивановну. Она лежала на диване с еле заметным румянцем на щеке, а рядом сучило ручками и ножками красненькое существо.
Анатолий быстро приблизился, не глядя, накрыл их простынями и сверху одеялом.
— Не холодно вам?
Анна Ивановна покачала головой.
— Отрежь пуповину, — тихо попросила она.
Он взял ножницы, обмакнул их в спирте, отрезал пуповину, завязал ее ниткой и только тут почувствовал, как дрожат руки.
— Значит, с дочкой вас можно поздравить? — спросил он.
— Да. С Надюшей, — тихо сказала она, слабо улыбнувшись.
— Хорошо. Я принесу вам теплого молока, — еле унимая нервное напряжение, сказал Хрустов и вышел из дома капитана.
Через три часа на заставе появился Шкред, он пришел вместе с зарождавшимся днем. Лейтенант не сразу узнал его — так изменился капитан за последние сутки.
— Ну как там? — только и спросил Степан Федорович. — Мальчик или девочка?
— Девочка.
— Хорошо. Спасибо тебе, Толя.
Хрустов только крепко сжал его локоть.
Шкред приехал с врачом. Тот сразу же осмотрел роженицу, ребенка и заволновался: температура у Анны Ивановны высокая, нужны антибиотики, а их на заставе нет, надо звонить в город, срочно организовать доставку…
Наперед скажу, что сделано было все для спасения Анны Ивановны, но заражение брюшины было столь стремительным, что ничем помочь не удалось…
Несколько дней застава была в трауре. Разговаривали шепотом, команды отдавались вполголоса, Хрустов не выходил из канцелярии сутками, давая возможность капитану хоть немного прийти в себя.
Встал вопрос: как быть с детьми? Кто будет кормить младенца, где взять молоко?
И Света, Алеша, маленькая Надюшка стали детьми заставы. Дети так и не поняли, как это произошло: была мама и нет ее? Наверное, она просто уехала куда-то и скоро, вернется… Но время шло, а она не возвращалась.
Вскоре из пограничного отряда прислали на заставу корову. Дмитрий Сарана три раза в день приносил детям вкусное парное молоко. Для Надюшки он наливал его в специальную бутылочку и, надев на горлышко соску, сам кормил их маленькую сестричку. Света и Алеша молча смотрели, как она выпивала молоко. Она еще ничего не понимала. Только ела и спала. Потом начала много плакать, и врач, который часто приезжал осматривать солдат, осмотрел ее и сказал: «Молодец, девочка, только вот голодом тебя тут морят!»
Папа обиделся на такие слова, а потом всерьез спросил:
— Может, еще чем подкармливать пора?
— Конечно! Она уже и кашку есть может, творожок, а месяца через три — супчики, борщики…
4
Через три года Шкред вместе с детьми приехал в Москву за новым назначением. Остановились у дальних родственников, которых не видели много лет. Жили они на Трубной площади в старом доме с коммунальными квартирами, где общими были не только кухни, общими были болезни и праздники, горести и радости.
Шкреда по служебным делам вызывали то в один, то в другой отдел управления, он, бывало, как уйдет с утра, так к вечеру только возвращается. Светлана и за Алешей и за Надюшей смотреть должна была.
Она и смотрела. И еду варила на общей с соседями кухне, и постирывала, и вскоре весь дом знал, какая беда приключилась с их семьей. И Шкред, приходя домой, заставал в своей комнате то одну, то другую помощницу. Но чаще его встречали три пары больших, полных любви и доверия ребячьих глаз.
В отделе кадров управления пограничных войск, зная семейное положение Шкреда, предлагали несколько мест назначения. Но не в его правилах было искать себе снисхождения, он поедет туда, куда надо.
— Пожалуй, поедем в Казахстан, ребятишки изголодались по солнышку, да и служба обещает быть интересной, — наконец, решил он.
Ему вручили предписание явиться в округ через пять суток.
Придя в тот вечер домой, Шкред не узнал свою комнату: чистота и порядок. Светлана, лежа в постели, читала книжку, Алеша и Надя спали. У стола тоже с книгой сидела хрупкая девушка с большими, как озера, синими глазами.
Увидев Шкреда, она вскочила со стула и, часто моргая длинными ресницами, произнесла:
— Ой, простите. Мы тут со Светочкой зачитались после приборки. Я напротив вас живу. На кондитерской фабрике работаю. Марией зовут. Иду после смены, а из вашей комнаты такой плач слышится. Захожу, а девочка ваша старшая справиться с ребятишками не может. Маленькая испачкалась вся… Я вымыла их, накормила, постели им приготовила и спать велела ложиться. Маленькие вмиг уснули, а Светочка, видно, боится без вас. Вот я и… задержалась…
Он стоял перед ней высокий, красивый, с вьющимися волосами цвета спелой ржи и внимательно смотрел ей в глаза. И она не выдержала этого взгляда, смущенно отвернулась. «Вот какая жена мне нужна», — думал Шкред, когда взволнованная девушка выпорхнула из комнаты.
А назавтра повторилось прежнее. Степан Федорович видел, как боится девушка его взгляда, как застенчиво краснеет при виде его, как светятся ее глаза глубоким, идущим изнутри светом.
…Вскоре семейство Шкредов во главе с новой мамой Маней двинулось в Казахстан.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Внизу были пески. Бескрайнее море солончаков. Вот они лежат под крылом вертолета, застывшие серо-желтые волны. Кое-где эти волны сменяются легкой рябью, будто совсем недавно здесь было море и ушло, оставив песчаную отмель. Огромная пустая равнина с бородавками саксаула навевала уныние, и Маша старалась чаще смотреть не в иллюминатор, а на Степана или на детишек. Она была переполнена чувством любви к этому, недавно еще неизвестному ей человеку, которого теперь принимает всем своим существом и которого все называют непривычным ей пока словом «муж». Ей казалось: так же, как и его, она успела полюбить и детей, которых тоже воспринимала как часть его самого. У Светланы — его волосы, его характер, у Алеши — глаза и овал лица. А маленькая Надюша, неизвестно на кого похожая, доверчиво лежащая у нее на руках, была словно их общим ребенком, еще более связывающим, скрепляющим их союз.
Степан внешне был спокоен, время от времени поглядывал на Машу, подбадривал ее взглядом; он понимал, что творится в ее душе: для нее начинается не только новая жизнь, связанная с многочисленными заботами и хлопотами о детях, о муже, для нее начинается и новый этап жизни: теперь она — жена пограничника и должна стать ему верным товарищем и другом, а если надо, и боевым соратником.
«Никогда она не оставит его и не предаст, — говорил ему ее взгляд. — Разве можно предать такого — редкой красоты и ума человека? Для нее — лучшего и не надо. Да разве существует на свете кто-то лучше Степана? Рядом с ним она чувствует себя спокойно и уверенно. С ним ей ничего не страшно».
Панфилов оказался тихим провинциальным городком с фруктовыми садами и широкими улицами, на которых всегда можно увидеть играющих детей.
Город закладывали казаки, поэтому и ширина улиц такая, чтобы по ним мог пройти эскадрон кавалеристов. Уже после Великой Отечественной войны улицы с двух сторон обсадили тополями, и когда деревья цветут, витает над городом облако тополиного пуха.
Шкреды переночевали в гостинице. А наутро выехали на заставу.
Дорога на заставу шла мимо солончаковых и поливных земель, мимо небольших поселков и бледно-сиреневых садов: цвели абрикосы.
Был полдень, солнце палило с такой щедростью, что даже в «газике» было душно, кожаные сидения нагрелись, ни к чему железному не притронуться: жжет, кажется, «газик» пылает без огня. Ребята разомлели, и Маша то и дело вытирала их лица.
Надюша уснула на руках Степана, сидевшего впереди, русые волосы ее слиплись на лбу, а ветер, дувший из открытых окон машины, не освежал и не радовал. Хотелось скорее очутиться дома, за закрытыми ставнями, в холодке.
«Газик» свернул влево, не доезжая до села, и покатил к железным воротам с красными звездочками на брусьях. Часовой отдал Степану Федоровичу честь и пропустил машину.
Их встречал молодцеватый, отчаянно смуглый лейтенант с белозубой улыбкой. Он был строен и отличался той особой воинской выправкой, которую всегда воспитывал в себе и в подчиненных Шкред и которая ему всегда приходилась по душе.
— Малов, — представился лейтенант, на секунду задержав правую руку у виска, — замполит заставы.
Шкред поздоровался с ним, и они вместе с шофером помогли выгрузиться из машины всей семье.
Пока дети были в канцелярии под присмотром дежурного, Малов показал Шкреду их будущее жилье — двухкомнатную квартиру с отдельной кухней и ванной. Зимой квартира подогревалась от труб, проведенных с заставы. Они тянулись сверху, смотрелись грубовато, некрасиво, но Шкреду с теплотой подумалось: «Одной системой сосудов соединены мы с границей, со всем бытом, с атмосферой напряжения и строгой подтянутости. Лиши нас этого, и жизнь потускнеет, потеряет свое предназначение, что ли…»
Вот приехал он сюда, оставив свою лучшую в отряде заставу, чтобы, засучив рукава, начинать все сначала: подразделение это не блистало успехами вот уже несколько лет.
Назначение это никаких особых преимуществ ему не давало ни в моральном, ни в материальном отношении: был начальником на одной заставе, стал начальником на другой — обыкновенное перемещение.
Он готов был к любым трудностям, к любому напряжению — его не испугаешь, работать он умеет. Но надо всегда знать, с чего начинать? Где главное звено, ухватившись за которое можно вытянуть всю службу, боевую и политическую подготовку?
Новая застава — все равно что новая жизнь. Да они с Машей, по-существу, и начинают ее, новую-то жизнь. Как сложатся отношения ее с детьми? Как у него получится с солдатами?
Прежде всего, его заботили, конечно, дела служебные.
А начинать пришлось совсем с другого.
Не успел он войти в канцелярию — тревожный звонок. С границы сообщили:
— Перевернулась колхозная машина с людьми.
Пришлось срочно действовать.
— Лейтенант, машину. Солдат! — скомандовал он.
Сам позвонил председателю колхоза: «Готовьтесь помочь!» В район! «Вышлите «скорую помощь»!» Сел в машину, приказав шоферу:
— В горы.
Поделиться книгой: