Помоги проекту - поделись книгой:
Ладно, не повезло. Но породу-то, спрашивается, они почему так медленно убирают? Машина не работает?
Квершлаг — это выработка, которая подрезает молибденовые жилы, как шампур — куски шашлыка. Только прослойки пустой породы здесь раз в двести больше, чем прослойки руды. Жилы мощность имеют сантиметров тридцать, ну пятьдесят, а расстояние между ними сорок-семьдесят метров.
По пустой породе, считай, идет квершлаг, но без него нельзя. Потом мы штреки из него пройдем по жилкам, по руде, до самого конца поля, пока они не выклинятся. А еще позже из штреков начнем выбирать эти жилки снизу вверх, блоки нарезать. Тогда жить можно. Тогда будет руда. А пока, стало быть, пустая порода.
…Нет. Машину откатчики уже в забой, смотрю, пригнали, не грузят только, копаются что-то. Тоже из новых ребята. В лицо я их всех знаю, а фамилии не помню.
— Убирать собираетесь?
— Счас, шланг вот лопнул, изделаем…
Я забираюсь на кучу отбитой породы во лбу забоя, чтобы посмотреть подсекли все-таки жилу или нет, но камни кругом одинаково серые после взрыва, ничего не распознать.
Откатчики срастили шланг. Один взялся за рычаги машины и смотрит на меня, ждет, когда уйду. А я не спешу. Перед уборкой породы они должны смочить ее, чтобы пыли не было, и с кровли заколы посшибать — нависшие камни. Как раз надо мной пластиночка, замечаю, висит, неизвестно, на чем держится. Отодвинулся, задел рукавицей — упала. Если бы на голову — ни один бы хирург склеивать не взялся.
Оставил парень машину, ломик взял, ко мне лезет. Понял!.. Ломик я у него отобрал (сам, мол, разберу кровлю) и велел воду в забой подать. Удивился он несказанно, чувствуется, но ушел.
Пробросили водяной шланг в забой — ничего не случилось, даже руки не отсохли.
— Много не открывайте! — кричу.
Хорошая струйка пошла, не сильная, такими дворники в приличных городах газоны поливают. Плеснула — и сразу кусок белого кварца вымыла. У меня руки дрогнули — подсекли жилку, не соврал Степанов.
Аккуратно, не торопясь, я стенки, кровлю промыл и жилочка проступила надо мной полукругом в черном граните, как нарисованная. Я рукавицу снял и ладонью ее погладил. Красавица!
— Че же ты раньше не сказал?! — откатчики в голос возмущаются.
— Сам не надеялся, — объясняю. — Спугнуть боялся.
— Беляна… — один говорит. — Белая, гляди-ко…
Ишь ты! Корову, небось, в своей деревне так называл, а теперь — жилу…
— Чтобы ни одного кусочка не потерять! — предупредил я их.
Сделают, конечно, не меньше моего рады. Не успел отойти, два вагона нагрузили и покатили. Я одного остановил, велел на второй горизонт позвонить, еще откатчика сюда вызвать.
У меня тоже руки зачесались. Разве это работа — то, что мы здесь в квершлаге делаем? По полтора метра в сутки он у нас продвигается — курам на смех! А будь электровоз, люди, по-другому все закрутить можно… И закрутим — время придет.
Я на подножку погрузочной машины встал, рычаги потрогал. Шипит, как живая, подрагивает, работы просит. Они вот сейчас два вагона укатили, когда вернутся? А она же работать, милая, должна беспрерывно…
Едут, похоже… Три огонька плывут…
— Вот что, мальчики, — объявил им. — Попробуем, чтобы машина не стояла. Я грузить буду, а вы — бегать.
Ничего еще не придумано для шахты проще и нужнее погрузочной машины. Лопата пневматическая — так она называется. Ковш с зубчиками, как у экскаватора. Опускаешь его на почву и вперед двигаешь, пока не заполнится. Потом машинка его через себя в подкаченный вагон опрокинет, и второй нагребай, пожалуйста…
Первый вагон я нагрузил быстренько. И второй. Потом большая глыба попалась: пока мы ее с третьим откатчиком в сторону скантовали, первый уже на стрелках замаячил. Молодцы, ребята!
Но и третий вагон я успел нагрузить, пока первый откатчик на разминовке возился, и еще подкайлил под нос машинке хорошую груду камней, чтобы легче ей брать было. И она — не стожильная. Бывает, упрется в валун, даже задние колеса поднимаются, а сдвинуть не может. А так — хорошо! Давай, милая, давай!
Но быстро все кончилось. Кажется, только начал, а машинка уже в лоб забоя уперлась…
Шабаш! По бокам, куда ковшик не доставал, осталось вагона два-три да глыба та, но это все ребята сейчас вручную зачистят, и глыбу кувалдой расколотят.
…У ствола Зоя сидела на скамеечке и стволовой — оба, как после бани, уработались…
— А тебя кто заставлял вагоны катать? — спросил я девчонку.
— Своего дела нет?
— Чего же ей эти насосы караулить, они ведь не убегут, а остановились — я бы ей сказал, — вступился стволовой за Зою. — Ей может, интересно было. Я и то, грешным делом, думал, что вы там рехнулись все. Откатчики бегали — дым из ноздрей шел, а все орут: «Порожняк давай!» Час только и убирали…
— В руду сколько пошло? — спросил я.
— Двенадцать вагонов, — ответил.
Не все вагоны в руду идут. Уже в забое стараются по возможности раздельно руду и породу грузить, стволовой здесь смотрит, нужный сигнал подает наверх, а там еще сортировщицы вагоны проверяют, отделяют пустую породу от руды.
— Смотри! — пригрозил я ему. — Если хоть один вагон с рудой в отвал пустой породы загнал, вместе с сортировщицами выбирать полезешь…
Ничего, он, конечно, не загнал, больше двенадцати вагонов и не могло быть, но пусть не суется, когда не спрашивают…
— А я четыре вагона привезла! — хвастается Зойка.
— Молодец! — хвалю я. — Теперь рожать никогда не будешь…
— А ты проверь! — хохочет стволовой.
— Клеть давай! — говорю ему. — На второй горизонт поеду.
— Испугался! — шепчет он Зойке, когда клеть со мной вверх пошла, и захихикали они там внизу — слышно.
Вот прохиндей!
А голова-то у меня прояснилась, чувствую. Только в носу все еще саднит от нашатырного спирта.
— Привет, тетя! — здороваюсь я со стволовой на втором горизонте. — Возят?
— Ага, племянничек, — отвечает она, — возят. С песня́ми.
Понятно. Знаю я эту технику. По пути на работу забегает кое-кто к Соне Клецке, маячит, из ручейка запивает и — к шахте, дробненькой рысью. Тут основное — рассчитать, чтобы не развезло раньше времени. И специалисты находятся — будь здоров! Спускаешься с ним в шахту в одной клети, он с тобой беседует, трезвый, как милиционер. А через полчаса, глядишь, недвижный лежит, хоть горноспасателей вызывай.
Но привезли парни не так уж мало. Двадцать вагонов — на доске отмечено. Итого, получается, с теми двенадцатью, что из квершлага взяли, — тридцать два. Это хорошо, если учесть, что горизонт-то отработан полностью, все блоки пустые, крикнешь — эхо, как в лесу, гуляет. Закрыть бы его и не маяться, но руды-то надо. Вот и держат здесь откатчиков — авось наскребут что-нибудь. И скребут, куда деваться?
— В двенадцатом они блоке, — сообщает тетя. Она такая же мне тетя, как Иисусу Христу, но привязалось вот, не отлепишь…
Под двенадцатым блоком огоньки светятся, вагоны стоят, а люка́ пустые все — насквозь видно. Откатчики в сторонке на камешках курят, не заметно, чтобы очень веселые… С краю Гоша Ануфриев сидит, знаменитый в свое время бурильщик. Выводили из шахты, а сейчас с пенсии, видно, сняли, раз опять здесь. Рядом Зарипов устроился, тоже мужик битый. Третьего я не знаю — новенький. Много их прибыло, оказывается.
— Садись, Коля, покури! — предлагает Гошка, а сам Зарипова понукает: — Ну, приехал ты, Миша…
— Про китаезу рассказываю, — объясняет Зарипов. — Видел, поди, чесноком он на базаре торгует, с косичкой на голове? Связчик мой…
Ну, приехал… Фанза у него на сопочке оборудована, с солнечной стороны. Лес кругом выкорчеван, и чесночок посажен грядка к грядке. А фанза и сверху, и снизу чесноком вся обвешена. Кобылу я привязал, и он выходит: «Страствуй, Мыша!» Поздоровались, а солнышко на закат повернуло, к вечеру дело идет. Растолковал я ему, что «ижи» в магазин привезли, а денег у меня нету. «Ходи, — сказывает, — фанза, кушать будешь, а потом спи мала-мала».
Мне с утра на работу надо было, а он — спи, дескать. Я ему объясняю, а он свое «нет», вечером, говорит, ни давать, ни брать деньги нельзя — водиться не будут.
— От, зараза! — восхитился Гошка. — Так до утра и не дал?
— Ну, — говорит Миша. — А как рассветало, принес деньги из лесу.
— Сколько же у него их? — тот, новенький, спрашивает.
— А тысяч двадцать! — равнодушно говорит Гошка.
— Ну! — соглашается Миша. — Всю жизнь чесноком торгует!
— Ты чего это опять в шахту залез, выводили, кажется?
— Отошла лафа! — смеется Гошка. — Полгода только и походил в пожарниках… Выздоровел, говорят.
Черт его знает, что там за врачи, в этой комиссии? То болен, то нет…
— Нечего возить, пусто! — отвечает на мой немой вопрос Зарипов. — Хоть матушку-репку пой…
— Никифоров говорил, — вру я напропалую, — что есть тут где-то немного…
— Да рази туда залезешь? — ужасается новенький.
— Есть, значит?
— Висит в одном месте вагонов пять, — неохотно подтверждает Ануфриев. — Не сбить, однако. Крепко висит…
— Гоша! — я прошу. — Тридцать два вагона только выдали. Хоть бы сорок, а? Степанов и то скалился, больше, говорит, тридцати тебе и не выдать!
Понял, видно, Гошка, что никак нельзя мне без сорока вагонов, достал откуда-то из-за стойки початую пачку аммонита и сунул за пазуху. Потом капсюль где-то со шнуром раскопал и повел меня в дальний конец блока.
— По восстающему полезем? — спросил я.
— Что ты? — усмехнулся он. — Из восстающего то зависание сроду не увидишь, давно бы сбили…
Прямо в один из люков мы с ним полезли, а когда на крепление штрека выползли, он пальцем куда-то вверх ткнул:
— Там! — говорит.
Где это там — знали один бог да Гошка. А я сколько ни светил карбидкой, ничего в щели, которая над нами разверзлась, не увидел, кроме пустоты. Щель — место, где жила когда-то была. Снизу, слой за слоем, ее отбивали, а когда доверху дошли, всю отбитую массу через люки выпустили. Но где-то в узкости, видно, осталось, зависло несколько вагонов руды, которую никто никогда не смог бы взять, разве что мы…
— Полезли? — спросил Гоша.
— Давай!
То, что мы с ним тогда делали, вообще-то говоря, не стоило делать. В отработанное пространство не лазят. И зависание рухнуть может, и стенка отслоиться… Теоретически, конечно.
Но мы-то не первый день замужем и понимаем кое-что… Стены этой щели столько уже раз сотрясались от взрывов, что все, способное падать, давно, должно быть, упало… Должно быть.
Подниматься было нетрудно. Одна нога в одну стенку упирается, вторая — в другую. И руки, конечно, помогают. Труднее становилось, когда щель местами расширялась. Тогда распорку приходилось изображать: ноги у одной стены, плечи — у другой.
Поднимались параллельно, чтобы камень случайный друг на друга не столкнуть. Мелочь иногда сверху ссыпалась. По спецовке не слышно, а по фибре касок камешки щелкали звучно: цок-цок, цок-цок!
Поднялись, наконец. Вылезли вровень с зависанием, видно стало, что поперек щели расклинилась плита, а на ней держится куча руды — вагонов двадцать.
— Вот оно! — говорит Гошка. — Плиту надо стрелять, а шестью патрончиками ее, паря, однако, не разобьешь…
У нас было только шесть патронов аммонита.
— Поглядим давай! — предложил я, и мы немного вниз спустились, под самое зависание…
— Будет дело! — заявил Ануфриев.
Один конец у плиты оказался острый и узкий, отбить можно. Гоша над ним мелочь выковырял и приготовил для аммонита место.
Шнура минуты на три всего.
— Успеем!
Секунду мы смотрели, как горит шнур, чернея и ежась, потом кинулись вниз. В люк Гошка ужом проскочил, а я застрял опять… Он меня оттуда рванул — спецовка затрещала!..
В сторону отбежали по штреку и еще час, показалось, прошел, прежде чем блок ахнул от изумления Гошкиной наглостью. Слышно было, как руда в люки посыпалась.
— Лихо сработали! — засмеялся Гошка.
— Спасибо! — сказал я ему. — Фиг бы мне был, а не руда, если бы не ты…
— Чего там? — усмехнулся он.
Я вниз поехал, снова на третий горизонт. По пути думал, что неважно, какую человек работу выполняет — печи ли кладет, стихи ли пишет или молибденчик добывает — важно, чтобы он делал ее как следует… Цены ему тогда нет.
Третий горизонт. Время поглядеть, чем «спасители» мои занимаются.
Так… Леса внизу нет, подняли. И слышно — в рудоспуск камни падают. Живые они там, выходит, шевелятся. А воздух все еще травят, собаки! С перепугу, должно быть, или спускаться лень? Я наглухо вентиль завернул и шипенье в ходке стихло.
— Эй! Живые?
— Ые-е… — кричат. И еще что-то — не разберешь. Ну и ладно.
…Зои не видно у ствола, только стволовой дремлет.
Поделиться книгой: