Помоги проекту - поделись книгой:
— Не простудись, милый! — «пожалел» я его и на-гора поехал.
Хорошая у нас горка. Сверху — того лучше. Тропинка от шахты к вентиляционному шурфу, куда мне теперь надо, по багульнику бежит. Впрочем, на горе, куда ни пойди, все — по багульнику… И вовсе не ядовитый он. Просто пахнет здорово — разомлел под солнцем, все запахи глушит.
На вентиляционном родная моя бригада работает, перекрепляем мы его наново. Давным-давно геологами шурфик был пройден, а нам пригодился. Вентилятор поставили, сруб вот заменим — еще сто лет стоять будет.
Три человека сейчас там, кроме того дорожника, что я вместо себя послал: Леша Самурай, дядя Саша Манылов и Женька Квитко. Вкалывают дружочки, а я вот прогуливаюсь…
Так и есть… Лежат все четверо рядом с вентилятором, на солнышке греются.
Первым меня Самурай заметил. Никакой он не самурай, конечно, а прозвали так. Лагерь военнопленных японцев давно уж закрыт на руднике, и все они на острова к себе укатили, но Лешка до сих пор свои мемуары одинаково начинает: «Вот при самураях — я помню…»
— Глянь-ка, дядя Саша, — говорит Лешка, — руководство двигается.
— Ага, — подтверждает Квитко. — И я бачу — шось мельтешить…
— Лебедку требуй! — серьезно советует Самураю дядя Саша, и все они готовятся встретить меня, как положено встречать начальство.
Квитко некоторое время ворочается на земле, потом садится и грозно стучит обухом топора по лесине. Он громоздкий, как медведь, а лицо пухлое, детское и все время в улыбке, хотя теперь, он, ясное дело, суровость на себя напускает. А Самурай, обычно верткий, как змееныш, — не пошевелился, только косит на меня диким цыганским глазом. Дядя Саша к вентилятору привалился и курит, будто не видит ничего.
Артисты! Приходится принимать игру…
— Здравствуйте, товарищи! Как дела? Почему сидим?
— Здрасс! — отвечают хором.
— Сколько венцов уложили? — бодренько продолжаю я, подражая новому техруку шахты инженеру Копыркину.
— Та ни одного! — сообщает Квитко. — Лес сырой.
— Так что же? — поднимает нарисованные брови Копыркин, теперь я, то есть.
— Ждем! — говорит Лешка, всем своим существом показывая, что очень удивлен непонятливостью руководства.
— Чего ждете?
— Та пока посохнет ждем, — радостно поясняет Квитко.
Я изображаю растерянность, которая была написана на гладком лице Копыркина, когда мы его таким образом разыгрывали. Видно было, как у него извилины шевелятся. В институте он выучил, что крепежник сухим должен быть, а тут глядит — лежат бревна, вчера с корня. Сохнуть им надо месяца полтора, не меньше.
Это-то он сообразил как-то и растерялся.
Ох, Копыркин, Копыркин! Где их только выводят, таких непуганых? Неужели не дошло, что мы сырым лесом крепим?
Я опускаюсь на бревна, как тогда инженер, и погружаюсь в задумчивость.
— Лебедки опять же нету! — сообщает Лешка. — Грыжу запросто наживешь…
— Какую грыжу? — спрашиваю я заинтересованно, потому что неприятный вопрос с лесом как будто отходит в сторону.
Парни не выдерживают…
— Хорош! — говорит Самурай. — Ложись айда.
Я валюсь вместе с ними на траву и закуриваю.
— Вот человек, — удивляется по поводу того же инженера Копыркина дядя Саша, — ни украсть, ни покараулить!
— Ну, — Лешка поддакивает. — Что помер — что замерз!
Лихо мы тогда разыграли этого Копыркина. Он так все и принял за чистую монету, пришел к Степанову и доложил, что крепильщики на вентиляционном не работают, а ждут, когда лес высохнет.
Слухом земля полнится. Про нашу проделку теперь вся шахта знает. И если мы будем виноваты в несостоявшейся карьере Копыркина, то не очень нам жалко его почему-то.
— Четыре венца уложили, — говорит дядя Саша. — Смотреть будешь?
— Нет, — ответил я. — Чего там смотреть?
— При самураях вот тоже, — начал Лешка, но на этот раз мы так и не узнали, что тогда случилось, потому, что дядя Саша перебил:
— Чего это нос-то у тебя?
Им врать не станешь. Рассказал.
— Погоди вот, скоро еще триста человек привезут, навербовали, говорят. Хватим горюшка! — Мрачно сообщил Самурай.
Верно, работы у нас разворачиваются, люди новые все время прибывают. Скоро и руда будет. А руда настоящая пойдет — все появится: и лебедки, и крепежник сухой…
Мы ждем не дождемся этого золотого времечка, но что-то всех нас беспокоит… Боимся мы, по-моему, что не будет у новичков должного уважения к нашей горе, они ведь не пережили с ней того, что мы пережили.
— Ты, как старовер, Леша, — честное слово! — дядя Саша нахмурился. — Агоист…
Квитка он наверху собрался оставить, чтобы лес подавал, но я сказал, что свободен пока.
— Везде был? — спросил дядя Саша.
— Порядок! — успокоил я его.
Три каски исчезли — одна за другой — в колодце шурфа, а мы с дорожником остались наверху. Захлестнули глухой петлей первую лесину, подтащили поближе.
— Давай! — закричал Самурай снизу.
— Бойся! — дорожник ему ответил, и мы стали спускать лесину. Веревку, чтобы не скользнула, перехлестнули через сруб.
— Стой!
Сейчас они там наш брус отвяжут, а сгнивший прицепят. Не очень глубоко пока от поверхности мы отошли, но чувствуется уже. Вороток надо ставить, лебедки от Копыркина не дождешься.
— Бойся!
На два ряда сруба лес мы спустили. Больше до конца смены и не уложить. Я пошел в раскомандировке, писать наряд. Стволовая с верхнего приема прокричала, что на-гора выдано сорок шесть вагонов да в шахте еще пара стоит груженых… Итого, сорок восемь набралось.
Так-то вот, друг мой Костя!
В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ
Перед уходом с шахты я заглянул к Степанову. В кабинете у него сидел Копыркин, Костя ему втолковывал, что надо делать в ночную смену.
— Погоди! — сказал мне Степанов. — Вместе пойдем.
Я стал годить и смотреть на Копыркина. Слушает внимательно, а глаза пустые. Только ресницами хлопает.
Степанов решил передохнуть.
— Сколько руды выдал? — спрашивает меня.
— Сорок восемь вагонов, — кинул я небрежно.
Даже у Копыркина в глазах что-то засветилось. Он мигать перестал и уставился на меня, как на сторублевую деньгу.
— Где взял? — Степанов тоже на меня воззрился.
— С неба свалилось немного…
Копыркин на потолок поглядел. Размышлял, знать, откуда это могло упасть сорок восемь вагонов руды?
— Хорошо, — Степанов говорит. — Так ты понял, Копыркин?
— Все понял! — бодрится Копыркин.
Пошли мы.
Степанов на горы прижмурился, когда вышли.
— Благодать! — вздохнул. — Тропкой пойдем? Или дорогой?
— Дорогой.
Пошли к переходу. Из «Зеленого шума» говорок доносился, павильон-то не видно еще, а шумок идет. Я на берег вышел и едва на своих не наступил: Самурай, Квитко и дядя Саша… Сапоги в воду спустили, сидят на камешках… Перед каждым по стакану стоит и беляшей груда лежит на бугорочке, прошлогодних по виду. Неужто у Клецки закуска появилась?
— О-о! — Самурай радостно стонет. — Легки на помине!
— Мне нельзя! — смеется Степанов. — Субординация нарушается, ежели с подчиненными пьешь.
— Точно! — подтверждаю я. — Нельзя ему… А мне можно. Дай-ка, Леша, я из твоего стаканчика отхлебну.
Выпил я из Лешкиного стакана глотка два и водичкой запил… Голубая водичка в ручье — зубы ноют. Степанов наблюдал за мной с интересом.
— Больше не могу, — пожалел я. — В гости иду.
— А вы, Константин Сергеевич? — дядя Саша кудахчет. — Тоже идете?
— Нет, — повторяет Костя, — мне нельзя.
— Осподи! — сокрушается дядя Саша. — Да так-то ить и помереть недолго. От сухости-то, бают, силикоз раз в пять скоряя заводится…
Озадачил он Степанова.
— Разве? — тот говорит. — Тогда давай, пожалуй…
Он стакан у дяди Саши принял и только раз глотнул, а в стакане и на палец не осталось. Костя с презрением на остатки посмотрел, допил и стакан в ручье выполоскал.
— Полегче вроде стало, — сказал он задумчиво. — Может, теперь пронесет, дядя Саша, с силикозом-то?
— Обязательно! Обязательно! — дядя Саша заверяет. — Первейшее средство. Пенициллин!
Дипломаты — сказать нечего!
— Подсох лес-то? — неожиданно спросил Костя.
— Подсыхает вроде, — дядя Саша прищурился хитренько. — Дак опять же — лебедки нету…
Посмеялись дружно.
— Где ты этого динозавра Копыркина откопал? — спросил я, когда мы ребят оставили и двинулись через ручей. — А, Костя?
— Для сотворения мира, Коля, — ответил он торжественно, — нужны люди самые разные. Ты тоже ведь не сразу в шахте родился?
Баптист, ей богу! И голос подходящий.
— Правильно, не сразу. Но и в техруки я к тебе не нанимаюсь…
— Тоже верно, Коля, — соглашается он. — Все правильно!
Чистый баптист!
Три часа дня было. И тепло очень. Веселое время — весна. У общежития мы задержались немного.
— В семь жду! — сказал Степанов.
— Куда пойдем-то?
— Узнаешь! — пообещал он.
Я пришел в свою комнатушку и сбросил сапоги у порога. Гнусное дело — резиновые сапоги. Ноги всегда влажные. Верный ревматизм через десять лет. И остальное барахло я с себя стянул, в сушилку унес. Есть у нас такая комната, где хранится рабочая одежда.
Поделиться книгой: