Помоги проекту - поделись книгой:
Река непутевая
СВОЙ БРАТ РАБОЧИЙ
КОЕ-ЧТО ДЛЯ НАЧАЛА
В распадке между гор с севера на юг течет бойкий ручей. Справа от него, если смотреть по течению, на склоне стоит поселок — десяток одноэтажных бревенчатых домов и несколько бараков. Слева, на склоне другой горушки, — старые разведочные штольни и шахта. Чтобы попасть из поселка к шахте, надо перейти ручей. В распадке — только один удобный и безопасный переход. К этому месту из поселка сбегается стая тропинок, а за ручьем идет уже только одна общая дорога.
У перехода, в шаге от воды, построен дощатый павильон, который неофициально именуется «Зеленым шумом». Торгует в «Шуме» Соня Клецка, глухонемая плотная женщина с круглым лицом и рыжими глазами.
Соня стоит за сатураторной стойкой, модернизированной шахтными умельцами. Покажешь палец, она дернет за рычаг один раз — и в стакан выльется ровно пятьдесят граммов вина. Два пальца, два рывка — сто граммов. Три — сто пятьдесят. Закуски Клецка не держит. Вон она, закуска, — ручей. Он и зимой не замерзает.
В шесть утра, когда я выхожу из итеэровского общежития, ручья не видно. В низине туман, белый и плотный. Я стою выше. Отлично видно шахту и склон впереди нее, залитый солнцем, розовый от цветов багульника. Рядом с шахтой — маленькая флотационная фабрика. Там копошатся люди, грузят в автомашину короткие тугие мешочки с молибденовым концентратом. Каждый мешочек — пятьдесят килограммов…
А не так давно на ладан рудничок наш дышал. Запасы руды на втором горизонте шахты дорабатывались, а денег на углубку не давали.
Почему? Да очень просто.
По существующим инструкциям, чтобы шахту углубить или новую заложить, надо иметь обоснованные промышленные запасы. А перспективные запасы переходят в категорию промышленных только тогда, когда их вскроют и руками потрогают. Но вскрывают-то ведь шахтами. А на шахту денег не дают… Замкнутый круг получается: «любовь — кольцо». Чтобы вскрыть, надо деньги, чтобы получить деньги, нужно вскрыть.
Наш бывший техрук тогда с горя целую теорию разработал и кандидатскую диссертацию защитил попутно. Называется — за один раз не выговоришь: «Обоснование выбора способа вскрытия жильных месторождений на базе перспективных запасов с применением вероятностно-статистических методов».
Наладилось дело. От Сихотэ-Алиня до Урала горняки с облегчением вздохнули. Молодец, говорят. Голове! Потому что всякий теперь четко перспективные запасы мог обосновать. Появились деньги, рудники стали расти.
Парень-то он стоящий, наш техрук. Только я еще думаю, что нужда заставляет калачики есть. Прижмет, как нас, так не только теорию вероятности придумаешь, а и двигатель вечный…
Да. А гора нам с той поры еще ближе стала. Что говорить! У нас здесь даже чисто шахтерские термины звучат уместнее, чем где-то: «Куда поехал?» — «На-гора». «Куда пошел?» — «В гору». Именно в гору, настоящую. А то пишут, что вот-де шахтеры Донбасса выдали на-гора столько-то угля. Смешно — «на-гора»… «На-степь» они выдали, а не «на-гора».
Я все еще стою у крыльца, любуюсь окрестностями.
Туман над ручьем — как тенета. Тянется за тобой — хоть отрывай. Я вхожу в него метрах в двухстах ниже «Зеленого шума», поднимаю голенища сапог и лезу в упругую воду. Сразу за ручьем — крутой каменистый склон, чертова пашня. Камни ползут из-под ног и руками не очень-то обопрешься: грани у них, как ножи. И еще забота — сапог не распороть…
Выше осыпи гора уже не такая крутая и сплошь заросла багульником. Туман остается внизу, а я вползаю в кусты и падаю на живот, отдыхиваюсь. Багул этот чертов дурманит. Кто-то мне говорил, что если уснуть в нем, когда цветет, то и не проснешься. Сказки, должно быть, а все равно неприятно. Вот издали смотреть — ничего, красиво даже, когда гора стоит розовая…
Кто-то там, внизу, булькается? Ручей мне не видно в тумане, но слышно — сопит кто-то на осыпи, ко мне лезет. А я-то думал, что один здесь хожу…
Из тумана возникает голова, показываются широкие плечи и наконец на площадку втаскивается все туловище. Начальник шахты горный инженер Степанов собственной персоной валится рядом. Вот фигура! Он даже лежа сутулится. Это оттого, что в шахте ему приходится гнуться в три погибели. Я тоже не маленький — метр восемьдесят пять, но он — все два, наверное. И лицо у него под стать горе, как из камня вырублено.
— Аникину — привет! — хрипит он.
Я помалкиваю, пусть отдышится сначала.
— Почему здесь лазишь? — спрашивает он. — Клецки боишься?
— Да нет, — говорю я. — «По кривой дороге вперед не видать»…
Смеется — отдышался. А сам-то он, интересно, почему не через переход ходит, как люди? Сейчас еще спросит, о чем в газетах пишут, — это уж точно. Знает, что мы с хирургом Кутузовым копилочку газетных «ляпов» держим.
Так и есть! Спросил.
— Мелочи все, — поскромничал я. — Вчера, правда, спецкор сообщил, что у кочегара Петрова форсунки всегда в порядке…
— А-а, — тянет он разочаровано. — А с Велтой как?
Вот прилип, банный лист! Велта Хендела — это врач здешний. Мы с ней друзья были вроде бы — водой не разольешь, а потом поостыли, что ли… Все не так как-то пошло. Степанов знает, да и все видят. В поселке не спрячешься — не город…
— Все так же… — промямлил я.
— Друг друга не узнаете? — хохочет.
Веселый подозрительно. Вечерком в гости позвал, затевает что-то.
Мы пошли вверх, к шахте. Мимо фабрики, мимо пожарки. В пожарке у нас ребята служат, которых из шахты по силикозу вывели. На завалинке обычно сидят… Сейчас не видать — рано. А машина, я замечаю, от фабрики ушла, к вечеру молибденчик на станции будет…
— Никифоров к тетке уехал. Тетка у него захворала, — это Степанов мне перед самой шахтой поведал.
Вот оно! С того бы и начал. Никифоров — горный мастер. И Степанов хочет, чтобы я заменил Никифорова. То-то, смотрю, разговорчивый он сегодня. Так и знал — не к добру!
Он все меня в мастера приспосабливает — не мытьем, так катаньем. И давно бы сделал — не хватает мастеров. Только я еще прошлой осенью, как приехал на рудник после техникума, решил, что с годик в забоях потрусь на рабочих местах, пока все профессии горняцкие, какие есть, не освою… Не то, чтобы очень уж мне вкалывать хотелось, но…
Степанов считает, что это «бзик», заскок у меня. Потому, должно быть, что сам он со многими «бзиками». Но дело-то не в них. И он это, конечно, понимает. Дело в том, что Никифоров, скажем, за всю жизнь только три месяца учился, образование два класса на всю семью, а дело в сто раз лучше меня знает, потому как с коногона начинал. Вот и я хочу кое-что своими руками пощупать, прежде чем других учить…
— И долго проездит?
— Дня три, — говорит Степанов. — Соскучиться не успеешь.
Он мог бы, конечно, просто приказать мне идти на смену вместо Никифорова, да не свихнулся пока.
— Ладно! — согласился я.
В самом деле, не начальнику же шахты идти на смену.
— Добрый ты что-то, Коля, а? — разулыбался он.
— Пример есть, Костя…
В раскомандировке уже вся смена собралась, когда Степанов объявил, что я сегодня работаю за Никифорова. Мне особенно говорить не пришлось: все свои места заняли, и что делать — знали. Так, общие указания: «забой разберите», «вентилятор не забудьте включить». Еще одному из дорожников сказал, чтобы в бригаде меня заменил — ребятам одним несподручно будет…
— Руды нет, Коля, — объяснил Степанов ситуацию. — Никифоров, старый волк, скребет где-то все-таки вагонов по сорок, а ты, если тридцать дашь, — хорошо!
И еще он мне сообщил новость:
— Жилку должны подсечь на третьем горизонте…
Вот это бы ладно!
СМЕНА
В штреке «два бис» под восстающим сидят на бревнышках крепильщики. Карбидочки повесили на стенки, курят. Один молодой совсем, другой постарше. Видно, из вербованных, не знаю я их.
— Почему лес не поднимаете, плотники? — спрашиваю.
— Дак ить газ там, мастер, — молодой говорит. — Воздух не идеть…
Рязань — точно. Или — вроде того.
— Почему же он «не идеть?» — я на него уставился.
— Шланг взрывники пережали, чтоб им пусто… — это тот, который постарше, отвечает.
Я посветил в восстающий: дым, но первую лестницу видно почти до полка.
— Высоко шланг? — спрашиваю старшего.
— За тем полком, — отвечает. — Повыше чуть…
— Да-а… — говорю, а он повторяет за мной, как попугай: «Да-а…» Смешно.
Я знаю, как все это случилось, а он не знает. Ругает взрывников и не понимает, что не в них дело. Обстоятельства виноваты, а не они. Как быть должно? Вентилятор должен стоять под этим восстающим и кнопочка. Отстрелялся взрывник, нажал кнопочку… Пока смена спустится, газа там не будет… Но где его взять, этот вентилятор и кнопочку? Нет их пока. Вот и проветривают сжатым воздухом, тем же, которым бурят. Заканчивает бурильщик, откручивает шланг от перфоратора, пристраивает его под полком — и пошел. После него в восстающий лезут взрывники со взрывчаткой, а там шланг свистит, как реактивный истребитель на старте. Воздух ревет, камешки во все стороны расшвыривает, того и гляди в капсюль или в глаз шибанет. В такой обстановке не то что шпуры заряжать, а и просто быть невозможно. Тогда сгибают ребята этот шланг и петельку легонькую накидывают, чтобы сдернуть ее удобнее, когда подожгут шнуры и спускаться будут.
Кто его знает, что у них там в этот раз случилось? Может, запоздали с уходом — не до петельки, а может, и забыли… Бывает и это, когда знаешь, что через минуту над головой рвать начнет…
Рязанец этот — или кто он там — так и умереть может, убежденный, что восстающие проветривают шлангом, но мне-то — не легче. Плюнуть можно, не наша вина. Но и плевать нежелательно, потому что хоть и временный я здесь начальник, а дело есть дело…
— Попробовать разве? — раздумчиво спрашивает старший. — Не подготовим забой — бурильщики в следующей смене стоять будут…
— Можно, конечно, попробовать, — говорю я ласково. — Только они так и так стоять будут. Потому что после того, как одна попробовала — она родила. Ты-то, может, и не родишь, но работничек будешь сомнительный…
— Обойдется, поди…
— Пади да не убейся! — заорал я. — Ты что думаешь — я тебе лезть туда позволю?!
Притихли. Тоже мне — «обойдется!» Плотник колупаевский! Дымок-то этот, положим, не страшен, хоть и вонючий. Страшен тот, который без цвета, без запаха и без вкуса. CO2 — называется, деревня. И его в этом дымке сейчас столько, что стоит только один раз рот разинуть — и все, отдергался!
Я сел на то бревно, где они сидели, и закурил. Неделю потом курить не захочешь, знаю.
— Веревка у вас есть потоньше?
Нашли веревку, лес они на ней поднимают. В руку толщиной веревочка, запутаешься в ней и даже до первого полка не долезешь…
— Не надо, — я им сказал. — На верхнем полке все равно не свалюсь, а здесь дернете, если что…
Я готовлюсь. Это — как в прорубь нырнуть. Метров семь мне надо рвануть вверх по лестницам, найти там в дыму шланг, сдернуть петельку и обратно скатиться. Если за минуту успею — все нормально будет.
Обвязываюсь я все-таки ихним дурацким канатом. Тяжелее будет, но зато наверняка они меня оттуда сволокут, если завалюсь. И кости переломают — как пить дать! Этот бык молочный сейчас уж трясется, а упади — он так дернет с перепугу, что не опомнишься.
Первую лестницу я проскочил удачно, а в люке застрял. Не везет мне с люками. Карбидка вниз улетела. Черт с ней, толку от нее в этом дыму никакого.
Вторая лестница. Глаза дерет — слезы сыплются. Закрыл глаза, шарю. Шланг где-то здесь. Ага, вот он. Теперь сгиб найти. Есть! И веревочку-петельку я нащупал, а сорвать не могу. Еще секунда — и вдохну, кажется. Глаза уж из орбит лезут. А бросать нельзя: на второй раз не хватит меня…
Сорвал все-таки петлю, и ногти тоже. Воздух взревел, но дышать и теперь не рекомендуется. В люк я вывалился и полетел вниз, ступеньки искать некогда. Сдернули меня плотники, поставили на штреке. Это все я прекрасно помню.
— Отпустите, — говорю, — я сам. — И свалился носом в канаву.
А ведь было лопнул, не дыша. Через нос, значит, попало. Они меня на «козу» завалили — вагонетка есть такая, лес на ней возят — и к стволу привезли. Там воздух свежий, снова плохо мне стало. Очухался, когда мотористка с водоотлива все ноздри нашатырным спиртом залила.
— Перестань! — я ей сказал. — Ты же мне всю слизистую спалила, дурища. Виски надо протирать, а ты в нос льешь… Инструктаж проходила?
— Так ты же неживой! — кричит и слезы на глазах дрожат.
Верой ее зовут, кажется. Тихая такая, сидит там, у своих моторов, как мышь, не слышно ее сроду и не видно. А тут — гляди-ка…
— Идите работать! — сказал я крепильщикам. — Здесь уже больше ничего показывать не будут.
Ушли. А мне холодно стало, зуб на зуб не попадает.
— Где ты, — спрашиваю, — Вера, греешься? Замерз я.
— Зоей меня зовут, — она говорит. — У печки греюсь. Пойдешь? — и поддерживает меня, плечо подставила, пичуга…
В насосной камере у нее светло. Чистота — блестит все. Моторы гудят, как дождь. Дело знает, пичуга. Посадила меня на мотор, кожух у него теплый, как печка. Я к стенке привалился и глаза закрыл. А она масленку взяла, масло куда-то там подливает.
Зоя, значит, а я думал — Вера. Ей бы крестиком салфеточки вышивать, а она в шахте работает. Впрочем, недолго осталось. Убирают всех женщин из шахты, приказ уже есть. Не их это дело — слепому видно…
А приятно мне было, когда она около меня хлопотала. И сейчас, нет-нет и взглянет озабоченно — не помер ли?
Не помру теперь, не бойся! Тем более, что и пальцы ты мне когда-то перевязать успела. И вообще девочка ты хорошая, запомнить бы…
— Спасибо, Зоя! — поблагодарил я. — Пойду…
Она что-то хотела сказать, но не сказала. Подумала, поди, что опять дурой назову… А дурак-то я — выясняется… Ладно, пойду. Славненько сменка у меня началась, лучше не бывает!
— Из квершлага возят?
Стволовой посмотрел на доску, где он отмечает вагоны, выданные на-гора, и сказал, что возят — два вагона привезли.
— Порода?
— Порода.
Я и сам вижу — порода, руду он на другой доске пишет, а спросил — потому что разговор со Степановым вспомнил. Он же говорил, что жилу должны подсечь? Не повезло, выходит. Не дошли. А то бы вагонов десять-двенадцать лишних руды было…
Поделиться книгой: